Замечательный предел

В фильмах часто клянутся в любви до гроба, вечной верности и прочих глупостях, пытающихся вбить страх одиночества в сознание массового зрителя. Персонажи сидят у живописного озера и с томным видом поглаживают фотографию своей первой несчастной любви. В реальной жизни все немного прозаичнее - встретились, полюбили, сошлис-разошлись в зависимости от атмосферного давления, положения звезд на небе и генетических недугов. Найти человека, с которым проведёшь всю жизнь, учась в восьмом классе, сложно, хотя и не невозможно, первый партнёр скорее опыт, необходимый, но не вечный, если только вы не один из избранных. Когда-то он любил Варю, по крайней мере ему так казалось. Однако, в последние годы, почти не вспоминал о ней. Она осталась далеко в прошлом, законсервированная в возрасте тридцати лет, в той моде, в тех песнях и в тех сленговых выражениях. И любовь к ней тоже осталась там - глупая и молодая. Когда-то он помнил все её слова и привычки, все жесты, запахи и выражения лица, тогда это казалось невероятно важным. Теперь у него были жена и дети, работа и дом, множество дел и множество других мыслей. Варя редко нарушала покой в его мыслях своим присутствием, он даже старался, чтобы она и вовсе там не появлялась, первое время обходил стороной все места, напоминавшие о ней. А потом его отпустило, будто никогда этого человека и не существовало, и в его жизнь вернулись здание НИИ и сушеная рыба. Письмо журналистики застало его врасплох, всколыхнуло накрытые тяжёлым покрывалом чувства и воспоминания, но даже с этим он смог справиться достойно, по крайней мере так ему казалось. Намного страннее было услышать вопрос о Варе от учительницы фортепиано его дочери. Он был почти уверен, что они не были знакомы лично, он даже сначала предположил, что перед ним подруга журналистки, но позже выяснил, что их даже нет друг у друга в друзьях в соцсетях. - Какая она была? - спросила учительница, Ирина Вячеславовна, взволнованно растягивая рукава кардигана. Он и сам не знал, все время задавался этим вопросом, вспоминая её на работе, в машине, дома и на даче. Улыбчивая, активная, смешливая и едкая. Ей нравилось быть громкой, а ему нравилась её прямота. Она любила сушеную рыбу, такую, чтобы от соли щипало нос, и дешёвое пиво, ненавидела шерстяные носки и баклажаны, всегда клала три кубика сахара в чай. А ещё она врала, много, взахлеб, самой себе и всем вокруг. У неё была мания казаться хуже, чем она есть. Или такой он её рисовал для себя, такой решил оставить в воспоминаниях, как очередной кусочек солнечной мозаики его молодости, где не было места темным цветам. Память стирает многое, особенно плохое и особенно о покойных. Он не мог вспомнить ни одного совместного рабочего дня и похода в столовую, забыл её любимую песню и книгу, забыл голос и даже лицо было смутным, будто размытым. Лишь три сцены всплывали в его голове, когда он пытался вспомнить её в движении, в жизни, такой, какой она была. И, за неимением другого источника информации, он бесконечно прокручивал их в голове.

***

Первый случай произошел в декабре. Он нашёл её на балконе, точнее не нашёл, а случайно наткнулся, пока искал где оставил свою бутылку. Она сидела с мрачным видом, скрючившись, в пластмассовом стуле, вытянув ноги и положив их на перила балкона, в руках у неё была банка пива. И хотя декабрь в этом году выдался не слишком морозный, ей явно было холодно в одном пиджаке. Когда он открыл дверь, Варя дернулась и повернулась в его сторону, но тут же успокоилась и снова уставилась в темноту. - Тебе не холодно? - поинтересовался он, скорее из вежливости. Она покачала головой. Из квартиры доносились ревущие звуки праздника - голоса и музыка, которые отсюда сливались в ровный белый шум. Он прикрыл дверь и оперся на перила, ему показалось, что уйти сейчас будет невежливо, или он позже придумал себе это благородное оправдание, а тогда ему просто хотелось проветрить голову. - А почему ты здесь сидишь? - спросил он, немного подождав. - Никогда не замечал в тебе тяги к уединению. Варя не торопилась отвечать, она отхлебнула пива и поежилась. Внизу, в отдалении пронесся, стуча колёсами, поезд. - Я ведь знала, что Андрей не хотел меня приглашать, и все равно пришла. Просто, чтобы его позлить, - наконец отозвалась Вестникова. «Она пьяна» - понял он и ему стало как-то не по себе. Сам того не подозревая, он судя по всему, только что подтоткнул ее к исповеди, к которой Варя уже успела подготовится, маринуясь тут в холоде и одиночестве Бог знает сколько времени. - Мне кажется, у тебя получилось. И, наверное, получится ещё лучше, если ты присоединишься ко всем, - рискнул предположить он. - Ненавижу подобные мероприятия. - продолжала Варя, проигнорировав его слова. - Чтобы ощутить общность, надо напиться, а чтобы напиться, нужно провести с этими людьми в трезвом состоянии как минимум час. Ходишь, между малознакомыми лицами, пытаешься завести какой-то диалог, бессмысленный по своей сути, потому что говорить вам не о чем, и, конечно, если ты хочешь, чтобы с тобой этот диалог продолжали, будь добр задавать вопросы и слушать, не ожидая, что кому-то ты станешь интересен в ответ. - Честно говоря, никогда не замечал у тебя недостатка во внимании на таких мероприятиях, - осторожно ответил он, вспоминая все Варины несусветные выходки, из-за которых её и не хотели никуда приглашать. - А это все о том же, - вздохнул Варя, кажется, немного обиженно. - Пока ты не залезешь без штанов на дерево и не начнёшь орать, никто на тебя и не посмотрит. Она снова отхлебнула пива и подняла ворот пиджака, чтобы хоть как-то защитить шею от ветра, растрепавшего волосы. Несмотря на позднюю ночь, небо было светло-серым, многочисленные фонари и фары подсвечивали облака, не давая ночи наступить окончательно. - Знаешь, в детстве, я мечтала стать актрисой, - сообщила Варя чужим голосом. - Все время представляла, как я стою на сцене, на меня светят прожекторы, зал аплодирует, свистит, а я кланяюсь. Мне было наплевать и на театр, и на литературу, главным были поклоны. Ему показалось, что сейчас ей было бы уместно вскочить и закружится, расставив руки в стороны и не важно, что на узком балконе это было бы невозможно. Но Варя, вместо этого только сильнее съежилась на стуле, подтянув ноги к груди, насколько это было возможно. «Говорит о детстве – плохой знак» - он с тоской бросил взгляд на дверь, но не двинулся с места. - Люди не будут смотреть на тебя просто так, ты для них - никто, одно из тысячи лиц. Максимум, если ты красивый, то можешь получить на улице пару другую комплиментов от слюнявых чудиков, в лучшем случае. Но ладно смотреть, слушать никто не хочет тем более. И приходится ломать себя, корчить, чтобы с тобой было приятно общаться, чтобы общие темы были тебе интересны, чтобы тебя не считали странным. - Ты преувеличиваешь, - он покачал головой и морально приготовился, что ему придётся ловить её, если она вдруг вздумает встать. - Я же общаюсь с тобой и слушаю тебя без всяких корыстных целей. Варя бросила на него взгляд загнанного в угол хищника - отчаянный и кровожадный. - Да с чего же ты взял, что знаешь меня? - спросила она злобно. - Я доверяю тебе, но недостаточно. Ты когда-нибудь видел, чтобы я плакала? Пока слезы искренние у человека не увидишь, узнать его невозможно. А насчёт корыстных целей - помолчи, думаешь твоя влюблённость - это что-то возвышенное и чистое? Гормоны и общественное давление, вот что это такое. Я же тебе не нравлюсь как человек, мы оба это понимаем, так о каком тогда счастье до гроба может идти речь? Любовь без дружбы бесплодна. Ему захотелось проморгать или протереть глаза и уши, вымыть из них все то, что туда только что налилось и никогда больше не слышать этого её жестокого голоса, который теперь ещё и стал говорить цитатами из назидательных романов времен Достоевского. Это был их негласный договор - не говорить о его чувствах, никогда их не упоминать и ни в коем случае даже не думать о них. Весь отдел и так смеялась за его спиной, если он приносил ей шоколадку или отодвигал стул. Конечно, после этого разговора она заболела, ходила и кашляла на всех неделю с видом обиженным и жертвенным.

***

Вторую сцену у него желали выведать все репортеры, а он почему-то никогда не описывал её в подробностях, не распространялся. Может, чтобы не портить Варин образ, а может, потому что сам бы хотел, чтобы этого разговора просто-напросто никогда не происходило. Они стояли у НИИ, вдвоём. Был сырой, тёмный вечер, фонарь подрагивал от ветра, дождь только законился и в воздухе ещё стоял свежий озоновый запах. Они заработались, магазины уже были закрыты, дома ждали пустые холодильники и холодные чайники, и никто из них не спешил к ним возвращаться. Да и было что-то трогательное в том, что эти две недели, по сути, последние. Дальше только закрытие института, поиск работы, отсутствие определённости и будущего. Он уже знал, что пойдёт на завод, да, зарплату там задерживали и платили копейки, но это хотя бы была работа, стабильная, насколько это вообще возможно, официальная, та, которую он умел выполнять. Он также знал, что Варя на такое никогда бы не согласилась, жалел её и восхищался. У неё в последний месяц было что-то вроде горячки, она почти не спала и не ела, металась по лаборатории с бумажками, все торопилась сделать какое-то открытие, но исследование её так и не продвинулось ни на шаг. Научным прорывам спешка, видимо, была противна. Они стояли под фонарём и курили, оба не делали этого со времен университета и теперь чувствовали себя немного странно. Как школьники, которые пытаются скрыть пагубную привычку от родителей. - Слушай, я вот тут подумал, - начала Вестникова диалог, который мог бы быть продан за несколько десятков тысяч рублей, - а что будет с нашими стендами и оборудованием, когда НИИ закроют? - Либо продадут, либо выкинут, - он пожал плечами. - Скорее первое, все-таки тут много рабочей техники, хоть и старой. Хотя, она ведь вся промаркирована… - Им теперь лишь бы все продать, - процедила Варя сквозь зубы. - На прошлой неделе я встретила нашего общего знакомого с осциллографом на рынке. Он даже номер регистрационный стереть поленился. Представляешь? Я думала, кто-нибудь хватится, начнутся поиски, а всем будто все равно - ну пропал и пропал, у нас же ещё много таких. Наверняка просто какой-то нерадивый стажёр не туда поставил, вот и не можем найти. Он понимающе вздохнул. Ему тоже не нравились эти новые времена и новые порядки. В школе все было проще - пой «Орленка» и отдай жизнь за Родину, а теперь этой самой Родины вроде как и не было вовсе, а шестнадцать лет давно миновали. - Ты рассказала об этом заведующему лабораторией? - Это и был заведующий лабораторией. Несправедливость и неопределённость главенствовали теперь в мире и определяли их дальнейшие судьбы. Он знал, что слаб, и потому мог только надеяться, что все это закончится как можно быстрее. - В связи со всем этим, я хотела тебя спросить - ты успеваешь закончить свой проект? – спросила Варя без особой заинтересованности в голосе. Он махнул рукой и рассмеялся: - Я забросил его ещё месяц назад. Они мне не платили, а за бесплатно я не собираюсь облучаться. - А я вот почти доработала свою схему. Точнее, я к этому близка, я уверена, - она врала и сигарета, со следами зубов на фильтре выдавала её с поличным. - Но если все закроется, плакало моё исследование. Добыть такой векторник невозможно, придётся квартиру продать. А тебе что, совсем не хотелось бы продолжить работу? - Хотелось бы, наверное, - протянул он, хотя по правде говоря все эти транзисторы и резисторы давно застряли у него в печени и забили канал связи с внешним миром, избавится от них стало радостью, он и не представлял, что вся эта работа с бесконечными застоями, расчётами, неработающими теориями и программами так сильно ему осточертела. Варя вынула сигарету изо рта, обвила руку вокруг фонаря и сделала долгий круг, как эквилибрист на кольцах. Голова была опущена, волосы закрывали лицо, изгрызанный бычок зажат между пальцами. Театральщина, притом бездарная. Он отвернулся. - У меня есть просьба. Или скорее деловое предложение, - ещё один оборот вокруг фонаря. - Давай украдём ВАЦ и генератор. Я уже присмотрела, на складе есть два почти новых, их туда поставили по ошибке и забыли, они промаркированы, но это не страшно. Для исследования, конечное, я не буду их продавать, просто дома поставлю. Можешь приходить ко мне, когда захочешь и пользоваться. Он не поверил услышанному, а Варя, воодушевленная молчанием, продолжала: - Я уже все продумала: ты всегда паркуешь машину почти у задней двери. Днем, перетащим приборы поближе к выходу на лестницу, сложим в коробки из-под стульев, чтобы вопросов не было. А потом, как сегодня, на ночь глядя, вынесем их, положим в багажник и поминай как звали. Он мечтал забыть свой ответ, который, по закону сохранения всего наиболее стыдного, отпечатался у него на барабанной перепонке, чтобы, засыпая, он мог переслушивать этот эпизод снова и снова. - Очень смешная шутка, - выдавил он и воспроизвёл пару колеблющихся смешков. Варя остановилась и посмотрела на него с таким презрением, что звуки застряли в его горле. - Я не шучу, - она подняла подбородок и с вызовом вперилась прямо ему в глаза. - Так ты поможешь мне или нет? Он заглотил стакан воздуха залпом, чуть не поперхнулся, побелел и отчаянно замотал головой: - Нет, не помогу… Но Варя, послушай, это же сумасшествие, так нельзя. За это могут посадить! - Уже половину лаборатории вынесли, пока ты трясешься, два прибора ничего не изменят. Да и зачем? И каков шанс, что искать будут именно эти? Это даже не новая модель. Давай, решайся, такой шанс выпадает один на миллион. - Нет, - он сам удивился твердости своего голоса и быстроте ответа. - Я отказываюсь участвовать в краже. Она посмотрела на него снизу-вверх, а затем отвернулась и пожала плечами. - Что ж, как скажешь, тогда я все сделаю сама. Она бросила окурок на асфальт, втерла его носком ботинка в землю и направилась к зданию. Он должен был побежать за ней, остановить, отговорить, сделать что угодно, но его будто парализовало. Внутри было пусто, будто кто-то вынул из него очень важную деталь, необходимость которой он до этого не осознавал, а теперь она отсутствовала, работа организма была нарушена и не подлежала гарантийному ремонту.

***

Третья сцена стала постоянной спутницей его кошмаров. Лучше всего он запомнил запах пионов. Он купил гигантский букет - розовый и кудрявый, он вонял невероятно и пропитал его пиджак кажется навсегда. Стулья стояли очень близко друг к другу, колени упирались в передний ряд, и цветы приходилось прижимать к груди, чуть ли не утыкаться в них лицом. И хотя Варя говорила ему, что она не понимает смысла букетов, он все же купил его, потому что это было правильно. А ещё он очень хорошо запомнил, как она выглядела в тот день, потому что беспрерывно разглядывал её профиль на протяжении всего заседания суда. Гордая и какая-то по-особенному чистая, она сидела с прямой спиной и поднятой головой, смотря перед собой. На ней была белая выглаженная рубашка, сошедшая казалось, со страниц журнала - такой неестественной и бумажной она была и брюки с перпендикулярными полу до градуса стрелками. Когда все это начиналось он был в панике, хотя ни разу, ни на секунду не поверил, что Варя способна убить ребёнка. Они говорили о ней непрерывно, говорили ужасные вещи, и он видел, как это пугает и топит её, хотя она старается не показывать виду. Они и к нему приходили, допрашивали, выпытывали. Но он сказал правду только в суде, только то, что на самом деле знал - про оборудование. В эти моменты она даже не смотрела на него и это было намного больнее, чем если бы она кричала или расцарапала ему лицо. Тысячу раз он собирался навестить её, сказать, что верит ей, сказать, что она невиновна. Но духу не хватало, тем более, если бы об этом узнали их общие бывшие коллеги или журналисты, то его жизнь превратилась бы в ад. На Варю и так лились бесконечные помои, но она хотя бы могла сбежать от них в заключение. Но вот, сегодня, все наконец прояснялось и подходило к концу. И никто больше не мог унижать её, ведь Вестникова была невиновна. И она сидела и сияла облегчением и радостью. Уставшая, истощенная, но победившая. Он хотел подойти к ней, как только её официально отпустят, подарить букет, обнять, и сказать, что он любит её, что всегда знал, что она на такое не способны, и что ему все равно, что она скажет, в этот день просто нельзя быть несчастным. И вот, наконец, все встали, судья вынес заветный вердикт, Варя вскинула голову и лучезарно улыбнулась. Людская масса пришла в движение, все двинулись к проходу, кто-то повалил стул, Вестникова пожала руку адвокату. Он стал протискиваться вперёд, чтобы успеть к ней первой, но его грузное тело и гигантский букет не способствовали успеху задуманного. Варя уже начала двигаться к выходу через толпу, люди что-то говорили ей, тянули к ней руки и вещи. Ему наконец удалось выбраться из бесконечных рядов стульев и теперь оставалось только ждать, когда она преодолеет несколько метров чужих голов, разделяющих их. Он поймал на себе её взгляд и увидел, что она рада его видеть и что она улыбается. Сердце в груди лихорадочно ускорилось, ладони вспотели, он покраснел и затаил дыхание. Все остальное случилось быстро. Один человек внезапно отделился от общей массы, а в следующую секунду Варя издала ужасный животный крик и упала, человек кинулся на неё, но его почти тут же оттащили, что-то металлически звякнуло об пол. Он забыл обо всем, и еще не понимая, что произошло, кинулся вперёд, крепко сжимая букет в руках. - Скорою! Вызывайте скорую! - крикнул кто-то отчаянно. Он оттолкнул женщину спереди и увидел её. Варя лежала на полу, грудь её тяжело поднималась и опускалась, она опиралась на одну руку, другой сжимала бок, который был насквозь пропитан жидкостью, цвета красного вина. Зубы оскалены, как у рычащей собаки, глаза круглые и бегающие, ноздри дрожали - смесь ужаса и ярости, а по щекам текли крупные слезы. Она окинула стоящих взглядом по периметру круга из испуганных и растерянных, конвульсивно дёрнула головой и без сознания рухнул на пол. Дальше было ничто - вакуум. Хаос, движение мельчайших частиц в различных направлениях, метания, столкновения, вспышки, хлопки, и наконец взрыв осознания Смерти. Мир рухнул и родился вновь за одно мгновение, и он вместе с ним претерпел чудовищную метаморфозу. И пионы стали ему отвратительны.

***

- Она была... Хорошим человеком, - он вздохнул, посмотрел на часы - дочка будет на занятии ещё час. - Я тогда любил её. Сейчас я счастлив, все изменилось, у меня есть жена и дети, - он был слишком уставшим, чтобы врать, да и почему-то сегодня ему вовсе этого не хотелось. - Но, не могу отрицать, она изменила меня тогда. И в чем-то была невыносимой. Ирина Вячеславовна смотрела на него взволнованными слезящимися глазами и любопытство её к этому вопросу казалось бесцеремонным. - Скажите, я правильно поняла, вы считаете её доброй? - спросила она. - Да, она была доброй, - он моргнул, вопрос показался ему странным. - Приносила мне бутерброды, когда я забывал поесть, помогала студентам с вопросами, подвозила до дома нашего пожилого коллегу, который еле ходил. И, если вы хотите это услышать, то я скажу - она была невиновна. Да, у Вари был противный характер, она многое могла наговорить, но злой она не была, если только обиженной. - Хорошо, спасибо за ваш ответ, - кивнула Ирина Вячеславовна после небольшой паузы. - Мне правда было важно это услышать именно от вас. - А позвольте узнать - зачем? Собеседница смутилась, даже покраснела слегка, но все же ответила: - Понимаете, я много слышала об этой истории в свое время. А вот недавно приехала на кладбище к маме и случайно увидела могилу Варвары Степановны. Она была такая запущенная и мне стало интересно, а правда ли она это заслужила? Он ничего не ответил, потому что оправдание прозвучало бы неправдоподобно. Но слова про могилу почему-то расстроили его. Похороны Вари были ужасным праздником лицемерия, и она не заслужила всего того, что свалилось на её имя после столь несправедливой смерти. В следующую субботу он купил букет пионов, взял лопату для снега, голубую краску и отправился на кладбище. И это стоило ему огромных усилий, но он бы не простил себя, если бы не сделал этого.