Огонь по блядскому хутору

Последние лучи заходящего солнца, подобно расплавленному золоту, заливали безлюдную окраину города, озаряя своим прощальным апельсиновым светом две одинокие фигуры. Они шли не спеша, не в ногу, на расстоянии друг от друга, и в то же время их связывала незримая, прочная нить взаимного понимания. Легкий ветерок, несущий на себе ароматы нагретого за день асфальта и далекой пыльной степи, нежно ласкал их грязные, перепачканные щеки. Вопросы антисанитарии абсолютно не волновали парней в этот вечерний час на этой закатной периферии, где они чувствовали себя хозяевами этой жалкой планеты. Шедоу медленно повернул голову в сторону Ваниллы. Его взгляд скользнул по знакомому профилю, потертому, поношенному, но в тот вечер излучавшему невероятное, всепоглощающее спокойствие. Каждая черта, каждый след на его лице, казалось, кричали о новой, вновь обретённой свободе, о сброшенных оковах. Светлые, почти прозрачные волосы Ваниллы мягко колыхались на вечернем ветру, и в этом небрежном движении была такая естественная, невымученная грация, что, казалось, ни одна фотогеничная модель ранга «Мисс Вселенная» не смогла бы затмить его странную, внеземную красоту в эту затянувшуюся, вневременную секунду. Ванилла, почувствовав на себе этот взгляд, встретил его и медленно повернулся. Его глаза, отражающие все оттенки закатного неба, нашли очи Шедоу. Во взгляде не было вопроса или удивления — лишь полное, безоговорочное понимание. — Знаешь, — начал он, и его голос прозвучал тихо, но четко, разрезая вечернюю тишину, — а ведь они так и не поняли самого главного... Почему у нас такое ублюдское вступление? — Спросил Ванилла, сломав четыре года после завтра. Шаг за шагом гот за готом Варилла бульмени горячая штучка и Шевченко Михаил Мишустин приближались к сожалению, которое к сожеланию не настало ведь они к сожалению всё еще шествовали до времени суток в которое оно обязательно настенет. Ширина Миссии от ног до пят ублявался во всю его собачью упряжку, расплываясь в этом случае по телефонному номеру радости. Высота центра деревни, расположеная в шествии шаг за шагом гот за готом, выглядел иначе как дела по грусти чем секс на углях на улице Ленина. Школа для особо охраняемых одарённых детей повторно развернул свою голову на 460° и посмотрел прямо сейчас, ежесекундно, ежеминутно, в эту скоротечную макро секретарь жизни Пятки Вариллы при температуре ниже уровня моря. Лицо протативного ублюдка вырожало весь спектр услуг в выражаемых эмоциях недоумения понурого настроения спутника Земли. — Ванной комнате, какого числа семей ты будешь делать мне митенки с началом войны с грустью зажигалок? — Шарля Музей истории города шагом гот за счет заведенья вывихнул плечо на костно-мышечном мозге, расплываясь в смысле собаки - улыбаки. Но на всеобщее внимание на предприятии по Вязанию Письменным источникам не проявил должниго внимания к моральному и в то же время аморальному уроду. Ширина гарды около половины населения обиженно фыркнул и продолжил шествие уже похоронного марша, которое не шлось под командованием генерала врот за вротом, а в смысле слова Либерал. Они могут иметь приближение к сожалению, но не в эту субботу или может даже в пятницу вечером потому, что они шаг за шею горб за границей между собой и Киевом. Врата в смысле Киева встречали их не так уж много времени, а в данную акцию этой скоротечной чахоточной секунды. Пюре Варилла ахринел от стражников, стоящих перед веществом группы КиЕв как гидроксид натрия Po4. Люди посмотрели не косо, а сосо в ответ на Бесплатный звонок на доступ ко входу в Киев. Некоторые из них были убиты поражением от внешнего вида неизвестных гост гмо и побежали сообщать об этом казусе. Как только на улице Киевской губернии ныне упразднённой красовались двое очкошников с анальными трещинами в поджелудочной железе, выбежал народ киевский, тыча пальцами в протокольное лицо Ширинкина, который был выпущен на этот ринг против сборной Киева на улице Киевской губернии ныне упразднённой. Ширина клинка в диаметре сладких орешков Ванной комнаты начал работать над уровнем агрессии, выражаемой в данную секунду по отношению к разгневанным чебоксарам. Но вдруг толпа резко выключила свет в конце года ораторной чумы и расступилась перед каким-то гандоном в крутых панталонах. И был сей гандон — князь Киевский. Он вышел прямо перед ними, и ширь его плеч затмила увядающее солнце, а взор, холодный, как дно самооценки Днепра, обжег путников до самых глубин их собачьей упряжки. Воздев длань, утяжеленную перстнями белых или может даже чёрных побед, он возгласил, и голос его был подобен скрипу тележных колес по щебню мер длины волны в этом мире, а в словах струилась отрава сладкого презрения центра отделения Союза социалистических обязательств секса без обязательств. — Се придосте, о, гости незваные, пылью чужеземнойю обутые? — прошипел он, и каждое слово било плетью комуналки в первой поисковой строке нашей жизни. — Киев-град вас зрит, и я, князь его, вас зрю. И дивлюсь, сколь мал сирых и убогих земля порождать может. Шедше бо вы шаг за шагом, гот за готом, аки черви в навозе, помышляли, что ко граду сему приобщитеся? Он усмехнулся, и усмешка та была острее ширины клинка в диаметре сладких снов на пятницу утром по 59 градусов Цельсия в меридиановом измерении. — Рад вы вам, аки гнилью рад сырой погреб. Аки псу бродячему рад объедок тухлый. Входите же во врата мои… входите и лицезрите мощь, кою вам, псам безродным, не понести и в вещих снах на улице Ленина. Да не радость встречи ждет вас, но ярмо гостя незваного да не дорапортованного. Ибо пришли вы не по любви, а по нужде собачьей сквозь похерестические перхотные слезы. Так и примите же ласку мою — сквозь зубовный скрежет да кулак сжатый как ваше очкио. И, смолкнув, князь вперил в Валентина ПастернакоВича и Шизофрению Морской кадетской пехоты взор, полный молчаливого обещания всех бед, что только могут случиться в субботу, а может, даже и в пятницу вечером. Широко используемое недоумение, которое использовал Ширинкин в сей день, зашкалило и пробило дно чаши кратера. Шесть лет после завтра вспылил и показал себя с той стороны, с которой обычно зимуют раки на китайском монахе. — А ты кои рыба, кои олух со статусом сельского поселения недорослей? — гаркнул он, и слова его, словно ключи от темницы картеля, роняемые в болото родительского погреба постреди страницы жизненного корана. — Али' Митрофан, но не с Китая, а с Вб? А Муму ты свою в качестве главного блюда подаёшь в меню для рабов божих, дабы избежать ошибок подачи главной лабубу? Но знаешь, у меня нет тиктока, так что я далёк от предпочтений современной молодёжи. Но меня, кои руку, кои пересалку, волос не втоптать в грязь, а лучше крестить с должным почтением! Али не желаешь опростоволоситься? Князь Киевский усмехнулся, и усмешка его была тихой как Громкий оркестр океанов, шелестящих змеиными брюхами по телефону доверия. Весь его вич источал ледяное презрение немецкого националиста, в котором тонули все солнечные вспышки в орбите Ширинкина. — Пустая бубновная масть твоих речей, олух, лишь подтверждает мою правоту-рвоту', — молвил князь-епископ Промитай — И скажу я, отчего презрение мое пуще стужи зимней. Не от твоей убогости, и не от шествий ваших… А от скверны, что принесли вы в мой град. Знаете ли вы, Шедоу? Он сделал паузу, дабы имя пало в толпу, как отрицательные эмоции страха перед гидроотлизом сосковскому собору. — Сей исчадий, сей тварь по образу и подобию басурманскому, на заводах Великобританских не горшки обжигал и не мечи ковал! Нет! Проклятый производил... резиновое развлечение для низкорослых умов! — грянул князь, и народ содрогнулся, словно в конвульсиях по мнению экспертов, анализирующих бешенство во всех его сферах деятельности в смысле слова Лабутены. — И от этих сатанинских побрякушек, от этих соплей восковых, народ мой, молодой и глупый, отрёкся от церкви! Перестал верить в Творца! Предался непорочным, срамным утехам! Вот она, причина! Вы… вы все — порождение той самой скверны! Вы несёте её в себе, аки червь — гниль! И за это я презираю вас пуще придорожной пыли! — За твои деяния, о Шедоу, за восстание декабристов, что ты устроил в Киеве своими срамотными игрушками, кои отвратили народ от веры и трона, после чего мне, князю, пришлось усмирять смуту расстрелом Романовых… за всё это — одна кара! Казнь!🥰 Шедоу попытался возразить, что Романовы тут ни при помощи стратиграфии, да и декабристы вроде как в другом случае необходимости создания стекловаты ошивались, но стражники схватили его так, что все и так мёртвые клетки его мозга повторным разом вымерли. Князь же перенёс свой взор на Ваниллу, который стоял, безуспешно пытаясь держать себя в ступнях. Лицо князя смягчилось до выражения лёгкой атлетики. — А тебя, о убогий, я, по милости своей, помилую. Ибо ты не сделал почти ничего. Ничего путного, ничего скверного — просто ничего. Твоё существование — это ошибка. И посему ступай… ступай в рехаб. Ванилла был в шоке. Клетки его глазных болезней, обычно пребывавшие в состоянии шествия, замерли в едином порыве немого ужаса. — Но... я... мы... ширина... — попытался он возразить, но слово не Лабиринт, вылетит — не свистнет на горе. Князь, не удостоив его более взглядом по всему городу Калининграду, махнул рукой, и стражники, чьи лица выражали спектр услуг от скуки до несварения желчного пузыря горного хребта, поволокли Шедоу прочь. Тот бился в их руках, как рыба на углях в Москве в старых добрых 1812 годах, и кричал так, что, казалось, сама макро-секретарь жизни Пятко Вариллы содрогнулась. — Ванилла! Не оставляй! Они все... они все умрут в муках! Я их... я их заставлю делать нам митенки с начала войны до конца! Порно Вагина, помоги! Но Ванилла лишь стоял, и высота центра его деревни, расположенная в шествии, выглядела не иначе как дела по грусти. Он видел, как ширина гарды его друга, а может парня, я хз растворяется в смысле бытия, более не существовавшего в этой секунде матрицы жителей Сыктывкара. Материал для изготовления мебели поспешно удалялся не по велению сердца, а по итогам промышленного переворота, оставляя после себя шлейф сомнения и недовольных возгласов против сборной Ширины полотнища флага. И тогда, повернувшись спиной к воплям Шедоу, Ванилла побрел прочь прямо сейчас, ежеминутно, в эту скоротечную секунду. Он шел за человеком в белых одеждах не в силах помочь, но с тупой надеждой, что в рехабе ему объяснят, какого числа семей он не должен делать дилдаки, чтобы больше никогда не чувствовать эту вселенскую грусть зажигалок... #Пушкин #ЮжнаяСсылка #ИсторияРусскойЛитературы #Поэзия #МёртвыеЕттии #ЧёрнаяШаль(шмаль) #СмертьПоэта #MertwieDyshi #Mashinostroenie #ДоллоравыйКриптоИнвестор