Она попросила находиться в синем.

Чу-чу-чух... Чу-чу-чух... Чу-чу-чух...       Поезд ехал медленно. Его глаза слипались от недосыпа, а чу-чу-чуханье из детского планшета его ещё сильнее усыпляло. Голова так и стремилась провалиться сквозь ладонь и упасть на гладкую поверхность столика.       В купе было душно, оно было “забито” людьми разных возрастов, разных статусов, разных музыкальных вкусов, разных пород и видов. Казалось, будто каждый из них поглощал воздуха чуть больше необходимого — то ли от присущей каждому из них ресурсной жадности, то ли просто от того, что хочется подкрасть у кого-то что-то.       Олег Савченко старался разумно использовать свои крохи кислорода — настолько скромно, что такими темпами скоро доведёт свой мозг до кислородного голодания и впадёт не в желаемый сон, а в долгожданную кому. — Эй мужик, — неожиданно прямо перед его лицом возникла загорелая, волосатая рука.       Савченко вздрогнул от столь внезапно появившегося элемента мира перед собой. Плывшие в и без того мутном взгляде зелёно-голубые кляксы его привлекали куда больше.       Он слегка выпрямился и задрал голову. Его уставший и самую малость растерянный спросонья взгляд встретился с льдисто карими глазами. — Не обессудь, но можно я подсяду к тебе на койку? У тебя вон, — глаза быстрым кивком головы указали на поверхность, где Олег держал руки, — стол есть, а я с собой огурчики малосольные прихватил, капустку квашенную... Хочется посидеть, поесть по-человечески, да я и тебя угощу! — рот, из которого доносился сей диалог, невинно расширился, обнажив острые, словно бритва, зубы. Савченко едва сдержался, чтобы снова не вздрогнуть от этого устрашающего вида. — Да, конечно, присаживайтесь.       Улыбка стала ещё шире. Рука верёвкой моряка подтянулась обратно на верхнюю койку — сам её обладатель тоже пропал из виду. Чу-чу-чух Чу-чу-чух Чу-чу-чух       Олег испустил едва слышимый вздох и посмотрел на свою чёрную спортивную сумку, мирно лежавшую на его “койке” рядом с ним. За длинную лямку он её подтянул к себе и водрузил на колени. Хоть та и была довольно объемной по размеру и какая-то её часть не соответствовала по площади ляжкам мужчины, выпирая на сиденье, она всё равно оставалась полу-пустой. Не то чтобы её было лень собирать, скорее Олегу для более менее нормального жития много вещей не надо было. Может какая-то иконка, Камасутра, несколько трусов, да майка с байкой и пара джинс. Удивляло то, что Олег только сейчас подмял под себя сумку, а ещё не в самом начале поездки. В конце концов пустые большие сумки куда более интереснее забитых под отказ. Он ещё раз тихонько вздохнул.       С верхней полки на стол посыпались изобилия — всё та же красная рука выставляла на стол банку за банкой. В одной теснились тёмные огурцы в маринаде, в другой забилась белая капуста с редкой морковкой, за стенками ещё одной стекляшки жила свёкла, за пределами четвёртого “аквариума” находились томаты. Сардины консервированные и хлебушек чёрный тоже были приглашены на пир. За мутным пластиком с оранжевой крышкой проглядывались куриные филейки. Сквозь свои простецкие грязные инстинкты Савченко почувствовал себя местным Скруджем МакДаком. Однако должного аппетита домашнее пропитание в нём не вызвало — лишь странное липкое чувство где-то внутри, обычное человеческое нежелание не делиться своим законным местом отдыха с незнакомцем, ноги которого уже маячили где-то на боковом зрении. Одеты они были в шерстяные носки цвета белого шума и потрёпанного вида, растянутые штаны.       С громким «Эх!» мужик спрыгнул с верхней койки, в приседе и с вытянутыми параллельно земле руками приземлившись на пол.       Женщина, или даже можно сказать девушка, в полу-сидячем положении находившаяся на противоположной от Олега койки, вздрогнула и настороженно посмотрела в сторону “этой звезды телевизионной гимнастики с неба”. Её пальцы заметно сжались на плечах маленького сына. Она промолчала. — Ещё могу! — радостно проговорил мужик, оглянув всех находящихся в купе. Его лысая яйцевидная голова словно болванчик просканировала всё помещение, но так и не наткнулась на какую-либо позитивную реакцию... пока та, наконец, не оглянулась на Олега.       Острая, зубастая улыбка озаряла округлое лицо, будто предвкушая наживу. Носогубные складки врезались в его лицо настолько сильно, что они выглядели искусственно вырезанными.       Савченко вежливо искривил губы в крохотной улыбке, чтобы не показаться грубым.       Судя по хлопку руками по коленям, мужик остался доволен собой и Олегом. Он ещё раз оглядел своих угрюмых со-путешественником и, не потеряв прежнего духа, приземлился на освобождённое место рядом с мужчиной.       Олег видел, как хищно поблёскивали крохотные тёмные глаза, напоминающие собой бусины. Те с вожделением поглядывали на еду на столе. И слава богу, что не на Олега.       Мужик с хлопком соединил ладони и с наждачным шуршанием в предвкушении потёр их друг об друга. Медленно, но верно, приступил к еде. Сначала отворил банку маринованных огурцов, потом контейнер с мясом, по-свойски положил на кусок хлеба и вкусил. Его лицо в мгновение ока разгладилось, а крохотные глаза закрылись в нарочитом приступе наслаждения. — М-м-м, как же вкусно! — создавалось ощущение, что он забыл, что находился не в райских садах и не вкушал запретный плод. — Парень! — внезапно мужик отшатнулся и максимально, насколько это вообще можно было представить, распахнул свои бусины. Эта чёрная бездна наверняка в своё время заманивала собой невероятное количество женщин, не столько привлекая, сколько гипнотизируя. И почему только Олегу они показались в начале карими и даже янтарными? Спросонья, может. — Угощайся, не стесняйся, тут всё домашнее, моя Раячкая всё с любовью закатывала!       Мужик с гордостью провёл волосатой рукой над яствами, с любовью произведёнными, судя по всему, его пассией. Его пасть (а иначе назвать нельзя) разинулась в полукруге — можно было с уверенностью заявить, что его зубы имели клиновидную форму и растерзывали собой пищу в два счёта. Прямо, как у Рюка. Олег был прав, однако ужаса они ему не внушали; наверное, опять же из-за этих магических глаз. — Спасибо большое, я воздержусь, — Савченко сдержанно натянул губы. — Ай, ну и чёрт с тобой! Мне больше достанется! — мужик махнул рукой и продолжил за обе щеки уминать самую лучшую еду на свете.       Фраза прозвучала не во зло, от этого мужика исходила некая энергетика порядочного советского человека, выпивающего по рюмке водки в день и ходящего каждое воскресенье в баню вместе с Петровичем. Лет ему на вид было каких пятьдесят. Одет он был в матросскую бело-красную майку, его плечи, как и руки, были жилистыми и окрашены в стиле современного, огородного загара, напоминающего средиземный — с примесью стейка средней прожарки. Голова была по цвету более красной и порой слепила белыми бликами. Олег никак не мог отвертеться от навязчивого образа пираньи при взгляде на своего неожиданного соседа. Он быль столь же хищен, сколько социален.       Да и вообще, так упорно пялиться на человека неприлично — Олег же не какая-то безнравственная бабка на остановке. Сейчас ещё начнёт осуждать слишком адекватный внешний вид. Мол, где его цветные волосы и серёжка в носу? Почему одежда такая скучная? Где его высокие боты? Неприятно, но не так, как в песнях у Леры.       Савченко покрепче обнял свою сумку и было уже оторвал взгляд, чтобы устремиться в полудрёму. Но буквально краем глаза заметил некое неловкое копошение.       К слову, о недавно упомянутой водке и бане с Петровичем. Самой бани и Петровича, к сожалению, в купе не имелось. Зато в кармане мужика имелась выпивка. Он так исподволь достал её, что картина создавалась наисмехотворная — съев импровизированный бутерброд, он поджал губы и выпученными глазами оглядел пространство — не следит ли кто за ним из местных —, да, прижав руку к телу, медленно потянулся к карману штанов. Пальцы его что-то подцепили и спрятали в ладони. Судя по неожиданно покрасневшим от предвкушении белкам, в руке тот сжимал миниатюрку с прозрачной маслянистой жидкостью. Мужик словно бы невзначай втянул голову в плечи и наклонил корпус в сторону окна, в которое упорно старался смотреть Олег, да только зрачки и врождённый инстинкт самосохранения то и дело возвращали его к портрету оживлённее клякс за окном.       Самая кроха души Савченко являла собой ласкового нежного зверя. Зверька, так скажем. Невинно розового цвета, что одновременно боялся за свою жирную тушку и громко и задорно хрюкал при виде объемностей вселенной, при благоприятных обстоятельствах принадлежащей лишь ему одному — а на самом деле всем, у кого есть деньги, но, вполне возможно, нет чувств. Нет даже чуть-чуть.       И эта самая зверюга в нём неожиданно проснулась под лёгкой прессовкой, испугавшись, а вдруг это её пружиновидный хвостик сейчас оторвут и запакуют в тех самых банках на столике, от чего-то начавшими выглядеть не как с нежностью приготовленные соленья, а как нелегальный, но удачный урожай из Китая.       Мужик присосался ртом к ладони — горлышку маленькой бутылки — и резко, насколько это было возможно в скрюченном положении, запрокинул голову назад. Его кадык “всплыл”, а потом сразу “потонул” — и так раза три, вверх-вниз, вверх-вниз, пока наконец мужик не оторвался от “тайного” ладоньего порока, прогоркло не прорычал довольное «А-а-а-ргх» и не протёр тыльной стороной свободной руки поджатые губы.       Напряжение в пространстве нарастало настолько быстро, что бесконечность по сравнению с ним, была ничтожно медленна. Чу-чу-чух Чу-чу-чух Чу-чу-чух       Молодая женщина, нет, даже девушка, сидевшая напротив Олега рядом со своим ребёнком странным, таким немигающим взглядом вперилась прямо в мужика. Она буквально испепеляла соседа с верхнего этажа, что сейчас восседал не на своей койке.       На самом деле все почувствовали это изменение. Воздух словно бы стал плотнее и обволок собой всех присутствующих, сделав единым целым       Для полноты марины Савченко не хватало лишь упереться локтями в столик и подпереть ладонями челюсть, да замотать ножками взад-вперёд. Но он был воспитан вежливым мальчиком, поэтому все этичные решения в его жизни контролировались в девяносто девяти процентов случаев не его крохотный частичкой сознания, не животным, а человеком.       Мужику было сложно не заметить на себе лишнее внимание со стороны девушки, поэтому он ещё сильнее поджал губы и словно какая-то чудо-пиранья приподнял плечи, спрятав там шею. Его невидимые глаза упёрлись в пол, а руки сложились в замок где-то на уровне паха, пряча драгоценную бутылку. Её глаза искрились тёмным зелёным цветом, а издалека и вовсе выглядели чёрными. Взгляд её был настолько выразителен, что даже сквозь пространство физически воздействовал на «пьянчугу», как она его, наверняка, назвала бы, не будь под её боком ребёнка.       И возможно у мужика в голове крутилась навязчивое «за кой чёрт я это сделал?», ровно так же, как и у молодой матери «вы ещё ребёнка угостите, хренов алкоголик». Этических норм в мире такое нереальное количество, что Олегу было сложно судить, кто прав, а кто виноват.       Может мужик, потому что каждый человек сам волен решать, чем ему заниматься ровно так же, как и каждый волен решать, от кого и чего набираться, если набираться вообще. Многие сами себя строят в наше время, поэтому для них какие-то незнакомые дядки и тётки с антистрессовым и обладающим расслабляющим эффектом “сиропом” с экстрактом водки совершенно никакой роли в жизни не играют. Скорее говорят о том, как разительно отличаются ценности поколений. Но мужик всё равно чувствовал лёгкий стыд за себя — хищное желание поглотить “старое доброе” его когда-то одолело, а теперь он мучился, так как не подумал заранее. А мог бы быть как зумер и не париться. Сам он был кем-то между поколением бэби бумеров и иксов. Как обыкновенный среднестатистический мужичок, что день ото дня потихоньку, но выпивает, он в этом не разбирался от слова совсем. Да в принципе и не терял от этого много, просто поддерживал точку зрения соседки по купе.       А может и мать, так как она была матерью и оберегала своего несведущего ребёнка, устремившего взгляд в планшет, важнее которого что либо для поколения альфа сложно найти. И возможно, что в реальной жизни, а не в аквариуме, она поддерживала влечение сына к рисованию, спорту и хип-хопу и игралась в его детские игрушки вместе с ним двадцать четыре часа в сутки. Да вот только в поезд красный сундук со всеми машинками мира не пронесёшь, как бы сильно она не любила своё чадо. А следовательно оставался на развлечение планшет, а следовательно она — плохая мать. На самом деле хорошая, просто все делают вид, будто не смотрели в детстве телевизор. Тем более Смешариков. — Извините, — себе под нос буркнул мужчина, робко потянулся к банке с солёными огурцами, аккуратно взял один и как можно тише, бех лишнего хруста, попытался его прожевать. Ну да, закусить-то надо. — Вы тоже, не стесняйтесь, угощайте мальчишку, здесь всё домашнее.       Мужик попытался было кособоко улыбнуться, но убийственный взгляд девушки всё не сходил с него. — Ну не хотите, как хотите, мне больше достанется, — он едва уловимо промурчал себе под нос и потянулся за вторым огурцом. Тут бы идеально вписалась открывающая округлая скобочка, да вот только это не переписка. Просто к месту. Очень сильно к месту.       Олегу то ли мерещилось, то ли так и правда было, но взгляд женской особи всё не отрывался от мужика, даже когда тот уже более менее расслабился, решив-таки плюнуть на всё и жить лучшую свою жизнь. Подлинной была её задумчивость, что скрывалась глубоко за глазными яблоками, что случайно поймали ужасную точку и смотрели только на неё, пока мозг продолжать выдавать разные прошлые пируэты — то ли самой хозяйки тела, то ли кого-то другого из её судьбы. В любом случае, было видно, что классическими танцами она больше не занимается. Ей стал близок крамп — она не владела им в мастерстве, но потенциал явно был. Она выглядела слишком невинно для такого рода времяпровождения, но этот взгляд говорил сам за себя.       Наконец она перевела внимание на ребёнка, что нон-стопом смотрел одну и ту же серию мультфильма. Чу-чу-чух Чу-чу-чух Чу-чу-чух       Её светлые русые волосы были собраны в неровный пучок, наверняка сделанный впопыхах, потому что кому-то шибко захотелось поваляться на полу в истерике и разбросать по единственной комнате в съёмной квартиры кусочки пазлов. И наверняка соседи снова стучали по батареям, устав каждый день выслушивать крики, доходящие до невероятных ультразвуков. Но всё это ложь, которой она прикрывалась ежедневно. Олег не был столь проницателен, как Ванга, но заметить было не сложно, что мальчик, что был как капля воды похож на свою мать, был совершенством спокойствия, его ничего не отвлекало, да и эмоций он лишних тоже не выражал. То ли от того, что мама воспитывала его приличным мальчиком, как когда-то это сделала мама Олега. То ли от того, что он просто по природе был таким. Спокойным, как море, к которому принадлежал непосредственно.       Так, что же на самом деле скрывалось, за этими “детскими истериками”? Не уж-то домашнее насилие, при чём не только со стороны мужа или горе-молодого-человека, но и извне. Из круга общество её обидчкика, что приглашал своих закадычных друзей поглазеть и поучаствовать в крайме, заверашющимся теми самыми уже слегка выцветшими и превратившимися в умирающий лепесток нарцисса синяками на предплечьях, запястьях и плечах. Вполне вероятно, что ещё где-то, но Савченко видел лишь ту малую часть, которую она больше не скрывала, потому что устала. Устала, забрала сына от этого дурного морского млекопитающего и уехала на поезде в сторону океана в поисках спокойствия. А там оно было, если рядом с ней был сын.       Её стройные руки обнимали его за плечи, накрывали серым мягким пледом. Если прям прислушаться, можно расслышать её тонкий спокойный голосок, заботливо интересующийся у сына, не голоден ли тот и не надоело ли ему пересматривать одну и ту же серию сотый раз. Он слегка улыбнулся и помотал головой, отвечая на два вопроса сразу. Девушка кивнула в ответ и медленно вздохнула, прикрыла на мгновение глаза и облокотилась головой об одну из стенок. Она не расслаблялась ни на секунду, просто усыпляла бдительность остальных водяных существ, способных навредить. Дельфины сообразительные и умные существа.       Савченко даже сказал бы, что эта дама привлекательная, хоть и, как говорится в грязном и похабном обществе, «с прицепом». По ней было видно, что она была хорошей хозяйкой и мамой, просто с мужчинами ей в жизни не свезло, да вот малой может стать единственным Мужчиной в её жизни; но душить его она не будет. Её лицо имело ровные углы и выглядело гладким, словно ни один прыщик никогда не появлялся на нём — считай, что мечта любой иметь такую кожу. Олег чувствовал, что от неё исходил комфорт и уют, которые каждый мужчина вожделел бы видеть, приходя домой с работы. И при этом она могла быть кем угодно — домохозяйкой, бизнесвумен, стриптизёршей —, этой ауры “не пропить”.       Впрочем, Савченко не искал в этом купе второй половинки или перспективных знакомств, поэтому он вновь прикрыл глаза, прежде чем скабрезные соображения придут в его животную часть мозга и завладеют его разумом, заставив представлять себе эту дельфиниху в медленных волнах и непристойных позициях, со связанными плавниками и блестящим телом. Ему одновременно было и приятно, и противно от самого себя. Такой грязной свиньи, которые в жизни чуть ли не чистоплотнее человека.       Олег поджал губы, вспомнив, каким он может быть. Ему не нравилась эта его сторона и он никогда не собирался никому её показывать, при возможности он хотел бы забыть эту свою часть. Перестать подбрасывать монетку с братьями, чтобы решить, кто пойдёт к свиноматке первым. Лучше бы он был морской свинкой.       Не успело и минуты пройти, а костяшки пальцев побелеть от нахлынувшей подводной волны, как громкое и продолжительное мычание, больше похожее на вой или даже песню, сотрясло собой купе. Все оторопели — Олег распахнул глаза, но тут же зажмурился обратно — белёсый свет слегка ослепил его — и инстинктивно прижал к себе сумку чуть сильнее; мужик рядом словно бы выпучил глаза, да так и замер с самодельным бутербродом на полпути во рту; мать чуть крепче схватилась за плечо сына и обеспокоенно огляделась — угрожающий звук исходил откуда-то сверху. Койка над ней угрожающе, но совсем чуть-чуть скрипнула. Прямо как в фильме ужасов.       Несколько раз поморгав, Олег наконец восстановил чёткость зрения и кинул взгляд ввысь. Всё это время на верхней койке прямо над мамочкой с сыном возлежал огромный некий ком. Эта масса до сего момента была прижата к стенке так плотно, что в тени на неё сложно было обратить внимание, да и в принципе представить такие габариты на верхней полке, собственно говоря, тоже. А сейчас не “оно” вдруг ожило только не в лице рыбы клоуна, а в подобии громоздкого серого камня, перевернувшегося к лесу задом, а к остальным передом.       Мужчина среднего возраста с излишней жировой массой громко сопел куда-то себе в локоть. Никаким покрывалом он накрыт не был, на нём были большого размера джинсы, широкая футболка цвета мокрого асфальта, да такого же цвета носки. Его лицо, точнее сказать, его видневшееся половина, излучала умиротворение жизнью. Ещё бы чуть-чуть и он улыбнулся бы, да вот только сон был слишком спокойным и не красочным. А китам вообще снятся сны? Олег не мог знать, но верил, что они снятся всем.       Кроме Олега кита заметили и остальные морские жители — пиранья посмотрела пару минут на существо, да продолжила пировать, дельфиниха выглянула из своей койки и натужно и с опаской посмотрела вверх. Не сказать, что её сильно успокоило осознание того, что прямо над ней и её сыном находится нечто столь необъятное. Её скорее это страшило, но она решила не обращать на это внимание, иначе точно сойдёт с ума — она настороженно выдохнула и вернулась к совместному просмотру всё той же серии мультфильма вместе со своим сыном.       Если так посмотреть, то громоздкий мужчина сверху не выглядел несчастным. Ему словно бы шла такая форма тела и без неё он бы уже не представлял свой вид, а был бы каким-то одноглазым планктоном, которого могло бы уже не существовать — его бы уже давно съели. А этот кит... Его жир не свисал, не выглядывал над ремнём джинс и не выглядел противно, скорее лаконично и аккуратно. Словно ему в мускулы вставили кучу имплантов и силикона и наставили содержать себя на строгой диете, чтобы те не заплыли ненужным жирком. Олег прикрыл веки.       Женские особи наверняка проходят похожие манипуляции, правда в районе груди и пятой точки — если это действительно было так, то тогда Олег был обожателем самок кита. И наплевать, что они разные по геному, кабели вон тоже имеют свои подстилки ради удовольствия, так от чего же свинья не может иметь кита? Савченко мысленно усмехнулся, но тут же отдёрнул себя. Чу-чу-чух Чу-чу-чух Чу-чу-чух       Из детского планшета вновь раздался звук поезда, пропеваемый персонажами. Сама громкость планшета не была выкручена на максимум, как на телефоне твоего отца или у типичных я-же-матерей в маршрутках. Даже некоторых слов бегающих по экрану разноцветных кругляшков не было слышно. Но обыгранные голосом громыхания поезда были отчётливы и прорвались к Олегу сквозь пелену из настоящего гомона поезда, шуршания одежды об ткань, очень приглушённого чавканья и практически беззвучного сопения, иногда прерываемого небольшими всплесками мычания.       Олег отчаянно хотел сконцентрироваться на себе и вновь погрузиться в дремоту, уплыть или утонуть в глубоких водах, в которые заплутал намеренно. Чтобы лучше себя чувствовать, чтобы начать ощущать хоть что-то для начала. Но весь этот балаган вокруг сбил всю его охоту ко сну. Ему словно бы осточертело находиться в такой крохотной комнатушке с таким большим количеством таких разных людей.       Хотелось обратно на ту сторону, к рыбам. Но он сдерживал себя, говорил себе строгое нет, потому что знает, что пожалеет потом.       Он распахнул глаза и огляделся вокруг на всё тот же антураж. Мамочка с сыном напротив, над ними громадный человек, рядом с ним мужик. Он медленно, но верно поднялся на ноги, всё-так же обнимая и прижимая к себе сумку — как бы сильно он не доверял пираньям, дельфинами и китам, но оставлять свои вещи с незнакомцами он всё-таки не решался. — Очень извиняюсь, я пройду, — пробормотал Олег, как можно сильнее вжимая в себя пятую точку и теснясь к краю стола, чтобы пройти мимо мужика. — Да, конечно, конечно, проходи, молодчик! — словно бы в чересчур гостеприимной манере проводил того мужик, сдвинув колени вместе и отведя их в сторону выхода.       Олег с лёгкостью просочился мимо него и на какую-то несчастную долю секунды остановился перед сдвигаемой в сторону двери купе. Он чувствовал себя каким-то отщепенцем, хотя им на самом деле не являлся. Но почему-то создавалось впечатление, что каждый в этом купе и разделяющий с ним мизерное количество кислорода, вперил в него взгляд и следил за каждым маломальским движением. Именно со спины. Даже ребёнок на него пристально смотрел. Словно бы они играли в мафию и Савченко был единственным мирным жителем в игре, который заснул, когда мафия проснулась.       Он мельком оглянулся.       Никто на него не смотрел, все были заняты своими делами — кто спал, кто вместе с ребёнком смотрел мультик, кто обедал. Мужичонка, хоть и был увлечён едой, вдруг посмотрел на него и сказал: — Скоро будет остановка тридцать минут, можно будет сходить в буфет, авось к тому времени проголодаешься, парень, — мужик по доброму ухмыльнулся и подмигнул Олегу. Тот вежливо улыбнулся в ответ, но ничего не сказал. — А я сигареток куплю...       Последняя фраза растворилась словно сахарная вата, но Савченко уже до этого понял, что взгляд молодой матери полетел прямо в мужика. Это было логично, что он попадёт в ту же ловушку, что и прежде — может быть именно поэтому его бросила жена и сейчас он со всем тем добром, сделанным когда-то с любовью, что смог загрести под крики “любимой”, ехал к любовнице.       С небольшим скрежетом, отдающимся в ушах слишком громким эхо, Савченко открыл металлическую дверь купе и ступил за порог.       На него хлынула какая-то ледяная приятная волна, словно говорящая, что вот, мол, на какое-то время это всё закончилось, ты пока что свободен, но не расслабляйся. Иди с миром, а там уж посмотрим.       Дверь за ним “заехала” на своё прежнее положение, успев скрыть за собой наконец-то вырвавшееся «ну не при ребёнка же». Один ребёнок уже вышел из купе, там остался один и то более зрелый на вид. Савченко считал, что волноваться молодой матери не о чем, разве что о нависшей массе сверху — вот это действительно было пугающе.       Какой-то дурдом (какая-то паническая атака), спасти от которого могла лишь сигарета.