Невыдуманное

Я тут, но одновременно с тем где-то не здесь. Я – всё, и я – ничего. Тело тяжёлое и тянет меня вниз, вжимает в матрас, пытается расплющить, но мысли лёгкие и плавные, выталкивают меня вверх и несут за собой. Я везде и нигде. Я – это миллиарды мельчайших частиц, взрывающихся каждую секунду. Калейдоскоп всевозможных вероятностей. Я – это звук разбитого стекла и вылетевших в свободу старших. Свинцовый дирижабль, застывший в воздухе. Я – это страх и боль, воющие откуда-то из недр грудной клетки. Детские травмы, любимчик, на котором не оставляли живого места. Злопамятный и нервный. Я – это... Меня мутит. Это я понимаю как-то отдалённо, будто мутит не меня, а кого-то постороннего, за чьими страданиями я могу лишь наблюдать со стороны и ничего не ощущать на себе. Как если бы мутило героя книги. Занимательно. Пытаюсь открыть глаза, чтобы оглядеться, но не могу. Пустота съедает меня и дышит тяжело. Она кружится и нервирует. Моргаю. Раз, второй, третий, и вдруг понимаю, что лежу в тёмном помещении, куда едва проскальзывает лунный свет с окна, поэтому мне лишь казалось, что глаза закрыты. Душно и пахнет пылью. Чихаю. Зажмуриваюсь, вслушиваясь в писк далёких звёзд. Жалобный. Искренний. Ветер бьётся о стены и гудит. Настороженно. Ему что-то не нравится. Веки слипаются. Ресницы длинные, я вижу, как они протыкают пространство передо мной. Немеют кончики пальцев и чешется нос, но руки не слушаются, я не могу ими пошевелить. Пытаюсь повернуть голову, чтобы почесать плечом, но шея застыла, будто в гипсовом вороте. Я – статичная фигура. Раздражение на коже не даёт мне покоя, я силюсь поднять руку, привести себя в движение. Не с первого раза, но получается. Полупрозрачная кисть появляется у меня перед глазами. Моя – ничьей ещё она быть не может. Грубая и большая. Смотрю на неё, как зачарованный, теряя счёт времени. Даже нос перестаёт чесаться. Дотрагиваюсь до своей щеки и чувствую – я её чувствую! Неосторожно моргаю, и она исчезает из поля зрения, но я её чувствую! Как пробегают мурашки от холода вверх по предплечью, как дрожат ногтевые пластины. Я чувствую, чувствую, чувствую! И я не один. Только сейчас замечаю сгорбившуюся фигуру, ползающую на четвереньках возле моего матраса и что-то бормочущую себе под нос. Фигура чёрная и несуразная, блуждает дрожащими руками перед собой, иногда останавливается, наклоняется, видимо пытаясь что-то разглядеть, и продолжает свой шатающийся путь. Длинные волосы подметают пол, и мне хочется потянуться к ним, придержать, но я снова не чувствую рук. Ко мне приходит осознание. Кажется, даже проясняется ум. И я почти уверен, что эта тень-полупризрак мне просто кажется – ну не стал бы человек в облике Папы Птицы ползать на четвереньках, не стал бы! Сразу же проваливаюсь в забытье, будто догадался о том, о чем не следовало, но всё же успеваю заметить, что существо, выглядящее как Стервятник, обернулось на меня и сверкнуло жёлтым оскалом. А потом туман. И речка. Я слышу, как шумит вода и шелестит листва на деревьях, покачивающихся от ветра. Чувствую, как кто-то гладит меня по голове. Открываю глаза, но вижу только бесконечность. Бесконечность цветов и бесконечность линий. Бесконечность звуков и бесконечность слов. Бесконечность. И голос, зовущий меня за собой вглубь этой бесконечности. Зовущий по имени. Растворяюсь в пространстве, и меня несёт потоком. Куда? Я не знаю. В бесконечность. В вечность. Меня подбрасывает. Большая Птица тяжело дышит где-то совсем рядом. Почти хрипит. Кажется, всхлипывает, но, наверное, только кажется. Мы никогда не оказывались так близко – плечом к плечу, бедром к бедру, – и меня прошибает холодом и болью за рёбрами. Вздрагиваю и лязгаю зубами. Поворачиваю голову – теперь могу, – касаюсь щекой матраса и вглядываюсь в его тёмный профиль. Мало что могу разглядеть, мне мешает темнота и его спутавшиеся волосы, но чётко вижу, как дико мечутся его широкие зрачки. Прожорливые. Две дыры в мироздании. Они поглощают всё вокруг, засасывают и меня. Смаргиваю слёзы. Стервятник что-то видит, это точно, пытаюсь его позвать, но в зубах вязко. Стягивает челюсти, сцепляя их намертво. Я не могу даже промычать, хотя крик рвёт глотку. Снова пустота. А затем – боль. Яркая. Острая. Простреливает мне правую руку, от кончика указательного пальца до локтя. Искрами. Разрядом тока. Я вскрикиваю, и не слышу собственного крика, потому что утопаю в этой боли. Она изгладывает руку до кости и проникает дальше. Будто кто-то пытается мне эту руку сломать в нескольких местах одновременно. Слышу стон Стервятника почти на ухо. Я снова в комнате, в этой ужасной тестоте с Большой Птицей. На этот раз я точно плачу, не всхлипывая, не вздрагивая, слёзы просто льются из глаз и стягивают щёки плёнкой. Я делаюсь липким и жалким, а рядом мечется Птица. Ему больно, и я глажу его по волосам. В груди откуда-то расцветает нежность. Он вздрагивает, словно не ожидал ничего подобного, и косится на меня. Точнее, на мою полупрозрачную кисть. Я ещё раз касаюсь жёстких волос и проваливаюсь обратно в пустоту, где существует только боль, теперь охватившая ещё и левую руку. Она взбирается до плеч и кусает. Выворачивает суставы и лижет шею, я чувствую громкое дыхание на себе, сбившееся, надорванное. А потом вместо боли – нежные касания. И жжение губ. Тяжесть на груди. Не знаю, как долго я был погружен в вязкое виденье, но, в очередной раз открывая глаза, вижу чужое лицо прямо перед собой. Стервятник. Навис надо мной и бесстыже изучает. У меня не получается выразить недовольство ничем, кроме как нахмуриться, но он всё понимает. Нелепо моргает глазами по очереди – сначала одним, потом вторым, – медленно и тягуче, а затем всё-таки отползает от меня чуть подальше, мазнув напоследок прядями своих волос мне по щеке. Продолжает изучать, но на расстоянии. Передёргиваю плечами, наконец, замечая, как затекла шея. Не сдерживаю болезненного шипения и перекатываюсь на бок, а Стервятник всё не сводит с меня глаз. Не похоже на него. Без граблей чувствую себя беспомощным. Давно такого не было. Птица, видимо осознав свою бестактность, перестаёт прожигать меня взглядом, приподнимается на локтях и садится, ссутулившись. Шарит по карманам и выуживает пачку сигарет. Хлопает себя в поисках зажигалки. Обзаведясь всем необходимым, достаёт одну сигарету и прикуривает. Вопросительно оглядывается на меня. Киваю. Кисть с зажатым между пальцами фильтром, останавливается в паре сантиметров от моих губ. Думает, понимаю я. Достаточно ли я в себе, чтобы вставить мне в зубы сигарету или придётся давать курить из своих рук. Затягиваюсь, когда выводы о моей адекватности сделаны, и судя по тому, что сигарету мне не оставляют, сделаны не в мою пользу. Неужто я настолько плохо выгляжу? Не спрашиваю. Так и курим одну на двоих. Не вижу, куда Стервятник сбрасывает пепел, но и не мне об этом думать. В голове действительно проясняется и горлу становится легче. Теперь при желании я смогу что-нибудь сказать. Наверное. Но желания нет. У Стервятника, видимо, тоже. Он тушит бычок и достаёт вторую. Я снова киваю. Не помню, как мы тут оказались и что этому предшествовало. Несмотря на вполне чёткие мысли в голове, часть воспоминаний так и осталась в недрах тумана. Хорошо ещё, что не прыгнул. Хотя и это нельзя утверждать, я же не помню. Вздыхаю и, видимо, слишком громко, раз Большая Птица снова одаривает меня взглядом. Каким-то слишком сочувствующим, будто он понимает даже больше, чем я успел ему сказать. Правда не знаю, что я там ему наплёл.. — Тебе, наверное, пора возвращаться? – хрипло спрашивает он. – Скоро выключат коридорный свет. Отрицательно качаю головой. Если бы я планировал вернуться до полуночи, оказался бы я здесь с Птичьим Папой? Очень вряд ли. Он отрешённо кивает, будто заранее знал, каким будет мой ответ и уточнял лишь из вежливости. Пытаюсь сесть, но тело слишком негнущееся и тяжёлое. Стервятник, глядя на мои нелепые попытки, поджимает губы. Не знает, предложить ли свою помощь. Я хотел бы избавить его от этой моральной дилеммы, но сам понимаю, насколько жалок. Плюю на это и просто переворачиваюсь на живот, утыкаясь носом в матрас. Так я не буду смотреть на него и не увижу, если будет смотреть он. А он будет. Я это чувствую. Не замечаю, как меня отрубает. Прихожу в себя и слышу, как вода с шумом разбивается о кафель. Открываю глаза. Голова ватная. Стервятник, сгорбившись, стоит под струями душа. Голова наклонена вперёд, лицо спрятано за волосами, рукой держится за стену. Его чёрная рубашка промокла насквозь, но ему, кажется, абсолютно всё равно. Я и сам весь мокрый, потому что сижу в луже и в меня летят брызги, но мне поразительнейшим образом так насрать. Не знаю, сколько это продлилось, но в какой-то момент Стервятник, будто опомнившись, тянется за шампунем и принимается намывать голову. Слежу за его руками, потому что по большому счёту больше и заниматься-то нечем. Сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, как мы дошли. То, что я шёл на своих двоих – это неоспоримый факт, потому что при всём желании Стервятник не смог бы дотащить меня, даже если бы очень захотел меня освежить. Всё, что я помню, – это его руки и тембр голоса. Но что он говорил? Стервятник заканчивает, но воду не отключает. Выпрямляется морщась – видимо, спина затекла, – убирает волосы с лица, пытаясь пальцами зачесать их назад, и смотрит на меня. Отплёвывается от волосинок, попавших в рот, и меня пробивает на смех. Не знаю почему, но смеюсь я долго – до боли в животе и кашля. Даже глаза начинают слезиться. Мне было бы стыдно, но Стервятник криво усмехается – как умели лишь они с братом. Восстановив дыхание, предпринимаю попытку подняться, скользя спиной по стене за мной. На удивление, получается с первого раза, и я даже не падаю подошедшему ко мне Стервятнику под ноги. — Иди, если не хочешь опять провалиться. Я покорно плетусь под воду, зажмуриваясь. Его рука между моими лопатками – слегка подталкивает меня. Или поддерживает, не понимаю. Бодрит. Капли стучат мне по макушке, стекают за ворот футболки, бьют по плечам. Оборачиваюсь на Стервятника. С него льётся в три ручья. Рубашка с брюками прилипли к телу, и он будто стал ещё более высоким и тощим. Наверное, мокрый я тоже не похож на себя самого. Вода попадает в нос, и я отхожу, пытаясь продышаться. Лёгкие жжёт, но не критично, я трясусь, чтобы скинуть с себя влагу, как собака, но безуспешно. Стервятник закрывает кран и выжимает свою одежду. С него всё равно течёт, но он не обращает внимания и проделывает с моей футболкой то же. — Я дам тебе сухое переодеться. Усмехаюсь. — Сам не смогу, – проговариваю очевидное, он кивает. — Могу позвать кого-то из твоих, – предлагает. – Или... могу помочь. Я не против увидеть сейчас Македонского или Горбача, но, мне кажется, они не обрадуются. Ни визиту Птичьего Папы, ни мокрому мне. Я же зачем-то сбежал из четвёртой. — Мне и так нормально. Стервятник выгибает бровь. Я вздыхаю. Выбор очевиден. Покидаем душевые молча. Стервятник, прихрамывая, идёт впереди. Минует зеркала так, будто их нет вовсе. Наверное, привычка. Настолько надрессировал себя, что, даже увидев своё отражение, не замечает его. А я смотрю. На зазеркального себя – жалкого Сфинкса с прилипшей к телу футболкой, пустыми рукавами и странным пятном на шее. И на зазеркального Стервятника. Понимаю, почему он не хочет взаимодействовать с мрачным зеркальным миром. В Третьей не сказать, что тихо. Птицы спят, но все с разными звуками: кто-то сопит, кто-то храпит, кто-то бормочет. Стараюсь не глазеть на них и тупо повторяю путь Птичьего вожака. Он роется в шкафу, беспощадно капая на пол и забрызгивая всё вокруг. Почему-то чувствую себя виновато. Он достаёт футболку и джинсы и бросает на спинку стула, затем вытаскивает вещи для себя. — Извини, что тебе приходится ждать, – шепчет он, глядя на меня через плечо. – Я быстро. Удаляется, оставляя меня одиноко стоять в собственной луже. От нечего делать рассматриваю птичьи растения. Атмосфера у Птиц, конечно, своеобразная. И запах, стоящий в комнате, дурманит. Кажется, меня снова отключает. Начинаю соображать, только когда Стервятник натягивает на меня сухую футболку. Разумеется, чёрную. Я сижу на кровати. В не своих джинсах. Сверху на плечи мне накидывается полотенце. Стервятник сушит мою лысину. Ну и дела. Он отходит к столу, чем-то шуршит и возвращается с тарелкой, полной бутербродами. Чумные привычки. Только теперь ощущаю голод, воющий в желудке. — Тебя не было на ужине. А он, значит, зачем-то меня высматривал. Он так и продолжает стоять с этой несчастной тарелкой в руках. Да, это мне не Македонский. — Хочешь? — Буду очень признателен, – слова обжигают горло, я кашляю. – Поставь на кровать просто. Спасибо. — Чай будешь? – он оставляет бутерброды и отворачивается, возвращаясь к столу. А я наклоняюсь к тарелке и выхватываю кусок хлеба с котлетой зубами. Он шарится где-то и начинает перечислять: – Есть цейлонский, зелёный, каркаде, с облепихой, клубничный... А это... Не знаю с чем, но, наверное, его тебе сейчас не следует предлагать. Заканчиваю жевать и проглатываю. — Мне бы сейчас кофе. — Кофе? – Стервятник дёргается. Видимо, хотел обернуться, но передумал. – Мне очень жаль, но кофе у нас не имеется. Вздыхаю. — Давай тогда зелёный. — Хорошо. Продолжаю потреблять пищу, а он, судя по звукам, воркует над кипятком и заварником. Мне было бы смешно с ситуации, в которой я оказался, но есть хочется сильнее, чем думать о приличиях. Заканчиваю и откидываюсь на стену. С чашкой в руке Стервятник, что-то жуя, хромает в мою сторону. — Ты не знаешь, где мои протезы? Лицо Стервятника виновато заостряется. — Прости, я совсем забыл про них. Сейчас. Меня не удивит, если именно он и помог мне их снять. До всего этого. И специально не отдавал. Приносит откуда-то из недр комнаты и помогает мне их нацепить. Я благодарю и принимаю кружку в грабли. Так гораздо спокойнее. Ему, судя по всему, тоже. Он взгромождается на одну из ступенек своего царственного насеста, на уровень выше, чем сижу я, и пьёт. Исходя из цвета жидкости в прозрачном стакане – не чай. — Я тебе что-нибудь говорил? Это самое тупое, что можно было спросить, но и я явно не в лучшем своём состоянии. Стервятник отвечает не сразу. — Извини, Сфинкс, – говорит он. – Я обещал не рассказывать тебе. Хранит мою тайну от меня самого? Понятливо киваю и отстаю. В молчании добираюсь до дна кружки. Сам не заметил, как начал играть в одну из своих детских игр, пытаясь различить как можно больше деталей, не двигая взгляд. Глаза быстро устают – в полумраке мало что увидишь. — Думаю, мне пора. Стервятник вопросительно наклоняет голову. Совсем по-птичьи. — Позволь узнать. Куда? Я мнусь. Не говорить же, что собираюсь сбежать. — Погулять. — По темноте? Резонно. Представляю, как буду идти с фонариком в зубах и расшибусь о какую-нибудь внезапно возникшую преграду. — Я могу составить тебе компанию, если так хочешь помотаться по ночным коридорам. Вообще-то совсем не хочу, но мы выходим. Стервятник не берёт трость, тихо шаркает, припадая на здоровую ногу. Вслушиваюсь в звуки спящего Дома. Не люблю оказываться вне стен четвёртой в столь позднее время. Тут редко бывает хорошо. Свет мельтишит в такт наших шагов, раскрывая не так много пространства перед нами, но больше и не надо. Стервятник заводит отвлечённый разговор, и я благодарен ему за эту иллюзию обычности. Располагаемся на диване Перекрёстка и снова курим. Птичий Папа так благодушно стреляет мне ещё одну сигарету. На этот раз справляюсь сам. Пока беседуем о том о сём, по коридору кто-то проносится, не замечая нас. Фонарик выключили, и понять, кто это был, довольно трудно. Хотя предположить – проще простого. — Мне кажется, пора расходиться, – говорит Стервятник, и свет вновь озаряет Перекрёсток. — Да, – соглашаюсь я. – Пора спать. Большая Птица провожает меня до двери. По пути мы продолжаем обсуждать Босха, и я не могу отделаться от мысли, что что-то не так. Перед тем, как распрощаться, смотрю на Стервятника. Тени причудливо отпечатываются на его лице и делают старше. Он желает мне доброй ночи и уходит, а я проскальзываю внутрь четвёртой. Падаю на свободное место общей кровати. Македонский выглядывает со своей кровати, но укладывается обратно, правильно всё поняв. Долго ворочаюсь, вслушиваясь в синхронное сопение Курильщика и Табаки. Сердце грузно ухает в грудной клетке, стучит в висках. Вспоминаю Русалку. Со времён принятия Нового Закона много чего изменилось, во мне в том числе. Русалка лишь однажды заглянула к нам на приглашение Шакала, а меня неотвратимо потянуло к ней. Раз – и она заняла место в моей душе. Мне и правда нравилось проводить с ней время. Она умела слушать и сама рассказывала инстересно. Меня гнало к ней какой-то силой, но сейчас – ничего. Пустота. Будто нить, связывавшая нас всё это время, вдруг оборвалась. Она всё ещё нравится мне, но я ничего не чувствую. Стараюсь не думать о ней и не думать вовсе. Получается плохо, потому что сомнения роем так и норовят прогрызть мне черепную коробку. Переворачиваюсь на другой бок и врезаюсь в чью-то руку. Рука отмахивается от меня, попадая по носу, и исчезает. Завидую всем спящим. Хотя есть основания полагать, что сейчас мне мог бы присниться кошмар. Вроде кораблика. Ложусь на спину и гляжу в потолок. Уже утром, находясь где-то в полудрёме, слышу, как открывается дверь и вожак приминает свой матрас. Проваливаюсь обратно, но с первыми лучами солнца вдруг ясно вижу: лицо Стервятника над моим всё приближается и приближается, а затем – мы целуемся. Распахиваю глаза и таращусь прямо перед собой. Дышу громко и быстро. Мне много чего казалось в последнее время, – успокаиваю себя. Вспоминаю поцелуй Русалки. Такой же. Мы стояли на пустой лестнице, она сказала, что поцелуй ничего не значит. Она дала мне время подумать и ответить: да или нет. Я тогда не раздумывая сказал «Да, конечно», но она настояла на том, чтобы я подтвердил свой ответ при следующей встрече. Из душевых доносится шум стекающей воды. Перебираюсь на подоконник и выкуриваю две сигареты к тому моменту, как появляется Македонский с мокрыми волосами и уставшими глазами. — Кофе? — Да. Довольно скоро напиток появляется у меня. До подъёма так и не засыпаю. Македонский помогает переодеться и зачем-то вешает головную повязку мне на шею. Убеждает, что так будет смотреться лучше. Всё утро приходится отбиваться от шуток Табаки, комментариев Лэри и вопросов Курильщика, и на завтрак плетусь без аппетита. В столовой более оживлённо, чем обычно. Стервятник прям там орёт на Птиц, те трепыхаются и дрожат. Что это за новые методы воспитания, никто не знает, и все благоразумно их игнорируют. Уроки проходят как в тумане. Я постоянно бездумно пялюсь на Бледного и, осознав это, отвожу взгляд. После обеда оказываюсь на подоконнике пустого класса и гипнотизирую вид за окном. Я всё вспомнил. Мы опять поссорились со Слепым из-за выпуска, он сказал, что я веду себя как Курильщик – так же вытряхиваю из головы знания, как только начинаю всё понимать. Меня это, разумеется, сильно разозлило, и я наговорил гадостей. И сбежал. Потому что, если ссоришься с вожаком, оставаться в комнате себе дороже. И со Стервятником мы целовались на самом деле. Не один раз. И не ясно, что из моих воспоминаний хуже. Снова курю. Встретились сегодня с Русалкой. Я ей всё-таки отказал. Она приняла мой ответ со спокойным пониманием, будто уже знала, что так будет. В качестве извинений я подарил ей браслет. Недавно выменял специально для неё. С ракушками. Очень подходит к её большим глазам и кличке. Тоска не успевает разгореться, потому что Большая Птица разрушает моё мрачное уединение. Слышу размеренный стук его трости. Тушу бычок в пепельницу и оборачиваюсь. Синяки под глазами Птицы стали чернее и больше, но сам он какой-то слишком умиротворённый. — Погода сегодня испортилась, – говорит он, присаживаясь на парту передо мной. – Ветер так воет, что у меня разболелось колено. — К дождю? — Грядёт гроза. Снова гляжу в окно. Седые тучи действительно собираются на небе и закрывают собой солнце. Слишком светлые для грозовых, но я доверяю чутью Стервятника. — Приходи сегодня к нам, – приглашает он. — Не помешаю? — Нет, конечно, – удивляется Птица. – У меня есть для тебя кое-что. Я молчу, обдумывая его предложение. Снова сбежать из четвёртой заманчиво, но я так и не смог найти ответ на главный вопрос. — Стервятник, скажи, зачем тебе это всё? Он вздыхает и надевает чёрные очки. Закрывается. — Я не люблю быть один, – говорит Папа, всегда находящийся в окружении своих Птенчиков. Но при чём здесь я? Спрыгиваю с подоконника и сажусь рядом с ним на парту. Снова – бедром к бедру, но меня не прошибает ни холодом, ни беспокойством. Тени нет, понимаю я. Абсолютное одиночество Большой Птицы. — Приду, – отвечаю я. – У меня тоже есть кое-что для тебя. Стервятник поворачивается ко мне лицом. Поднимает очки в волосы и смотрит на меня своими печально выцветшими глазами. Я придвигаюсь ближе первым и целую, не уводя взгляд.

***

Я зарёкся возвращаться. Убеждал Слепого, что никогда и ни за что. Кажется, даже кричал на него, хотя этого делать, конечно, не стоило. Трава приминается под ногами. Утренняя роса холодит ноги в промокших кроссовках. Моя рука в его. Это странно и непривычно. У него вечно холодные пальцы, и его кольца царапают мою ладонь. Сжимаю крепче. У меня под футболкой подпрыгивает выпотрашенный амулет. Рядом Стервятник в белой рубашке и с хвостиком на голове выглядит нереалистично. Белый идёт ему гораздо больше. Лучше будет только зелёный. Это так – небольшая передышка, совсем маленькая уступка. И я вижу: ему легче. И глаза снова светятся. Я знаю, что это не навсегда. Учёба подходит к концу, выпуск совсем скоро, а потом... Мы не сделаем выбор в пользу друг друга. Но сейчас мы идём в ногу, болтаем о Вивальди и не за чем забивать голову всякой ерундой.

Никто не разбился насмерть.