Ночь перед Рождеством

Гунтрам де Лиль, девятнадцатилетний мальчик, несколько лет назад отданный в Консорты Грифону, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда Грифон и сербы ушли к заутрене, он достал из хозяйского оружейного шкафа восемнадцатого века припрятанный ноутбук и, разложив перед собой, стал писать. «Милый меценат, Константин Иванович! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался». Гунтрам перевел глаза на темное окно, закрытое бархатными портьерами, и живо вообразил себе своего конфидента Константина Ивановича, служащего главой российской мафии. Это высокий, плотный, но необыкновенно хитрый и верткий человек, лет сорока пяти, с вечно мрачным лицом и красивыми темными глазами. Днем он строит козни Ордену или балагурит с Димой Клячко, ночью же, нарядившись в вечерний костюм, едет в какой-нибудь ресторан или казино и зажигает там с молодыми художниками. За ним, опустив головы, шагают верные Римский и Масаев. Теперь, наверное, Константин торчит на каком-нибудь приеме, щурит глаза на картину модного художника и, притопывая ногой, балагурит с какими-нибудь сенаторами. — Сигарету? — говорит он, подставляя сенаторам свой портсигар. Сенаторы прикуривают "Беломор" и кашляют. Константин приходит в неописанный восторг, ухмыляется и сообщает: — Кашель от "Беломора" обходится дешевле! А погода великолепная. Воздух за стенами ресторана тих, прозрачен и свеж. Все вокруг усыпано весело мигающими неоновыми рекламами, и дальнейшая ночь с очередным молодым дарованием вырисовывается так ясно, как будто Гунтрам присутствует там лично. Гунтрам вздохнул, нажал "сохранить" и продолжал писать: «А вчерась мне была выволочка. Конрад дал мне пощечину за то, что я качал ихних принцев на качелях и нечаянно назвал Стефанию мерзкой сукой. А на неделе Стефания велела мне писать ее портрет, а я начал с хвоста, а она взяла портрет и ейной же мордой начала в меня тыкать. Сербы надо мной насмехаются, что я не послал Стефанию матом, а Конрад ругает на чем свет стоит. А еды нету никакой. Утром дают хлопья и сок грейпфрутовый, в обед куриный бульон без соли и консоме, к вечеру тоже омлет или там семгу на гриле, а чтоб кофе или пиццу, то Конрад сами трескают. А спать мне велят в голубой спальне, а когда Конрад Стефанию навещает, я вовсе не сплю. Милый Константин, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда в Париж или в Сибирь, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…» Гунтрам покривил рот, потер глаза и всхлипнул. «Я буду тебе картины писать, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то трахай меня как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь в Сорбонне учиться али в бухгалтера пойду. Константин, милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком в Париж бежать, да сербов боюсь. А Цюрих город большой. Дома всё господские и автомобилей много, а фавел нету и собаки не злые». «Приезжай, Константин Иванович, — продолжал Гунтрам. — Христом-богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня, сироту несчастную, а то скука такая, что и сказать нельзя, все плачу». Гунтрам закончил письмо и, подумав немного, указал адрес: Sibir_Constantin_Repin@gmail.com Довольный тем, что управился до возвращения Грифона, он нажал "отправить". Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал… Ему снился дом Константина в Лондоне. У камина сидит Репин и читает письмо Обломову. Вокруг них ходит Масаев и вертит хвостом…