Призраки

      Фаенон видит его 33 550 336 раз, но все еще помнит их первую встречу. Мидей воистину наследник Каструма Кремноса — горд, молчалив и решает возникшие разногласия боем. Сын Горго не может быть трусом или изворотливым лжецом, он с честью принимает любой бой. Охемцы будут шептаться о нескончаемом бое в десять дней и ночей, где невозможно было выявить победителя, но он помнит куда больше. Он помнит весы таланта, кольцо, кинутое Мидеем, капли золотой крови на голой коже, тишину и пар купален. Ох, Фаенон помнит недоверчивость наследника, помнит касания по плечу, подколы и поединки, приправленные колкими фразами и хитрыми взглядами. Тело наследника всегда горячее, притронешься — обожжешься, а поток реки душ — ледяной и пугающий. Фаенон видит контраст. Ему нравится.       Мидей соткан из боли воинов, непомерной силы и холодного рассудка. Его отец — в этот раз — жесток и несправедлив, Никадор — дикий Бог, безумный царь — во власти Мидеймоса, а он, Фаенон, лишь облажавшийся неудачник, которого пришлось спасать, как девицу в беде. Фаенон видит Элизию Эйдес, все вокруг покрыто черным течением и пахнет смертью, испытание Раздором — не по его душу, а Мидей как всегда подставит крепкое плечо, чтобы вытащить из тьмы. Фаенон мог бы притвориться, отказаться от необходимой помощи, но выбирает засунуть гордость в задницу и поблагодарить наследного принца. Мидею это безразлично и необходимо одновременно: каждый спасенный напоминает о тех, кого спасти не удалось. Союзники, что довели его до ворот Охемы, когда из родного Каструма Кремноса пришлось бежать. Мидей вспоминает Пертикаса, пораженного ядовитого стрелой, Леона, скончавшегося на родине Кастории, Птолемея, Певкеста и Гефестиона. Фаенон не жалеет мертвых — они привели Мидея к тому, кто он сейчас. Собственный отец велел бросить его в реку душ, мать Горго погибла, спасая дитя, а Мидеймос потерял всех дорогих ему людей. Зато спас Фаенона. Был ли он ему дорог в этот раз?       Ох, Каослана знал ответ на этот вопрос, без сомнений. Знал так же хорошо, как и единственное уязвимое место Мидеймоса. Ему суждено было расправляться с Мидеем раз за разом, ведь Бог Раздора никогда не отдаст сердце без боя. Каослана знал, что для Мидея он всегда останется «Спасителем». Каослана знал, что до того, как это стало повторяющимся и цикличным прозвищем, Мидей был искренен, называя его так. В самый первый раз. Бесконечный цикл давно стер его человечность, желания и эмоции, заставляя раз за разом повторять одно и тоже. Он сражался с Никадором тысячи раз, и тысячи раз вырывал ядро титана, продолжая нескончаемую гонку против Разрушения.       Но Фаенон… горячая вода источников, духота повсюду и почти полное отсутствие охемцев — купальни были в его с Мидеем распоряжении. Остальные златиусы наверняка были наслышаны об их очередном состязании — бесполезном и бессмысленном, но отчего-то горячившим разумы обоих. Перед тем, как Аглая и Трибби их найдут, у них было время наедине. Любимое время Фаенона. Увидев Мидея в тонком белом полотенце, почти не скрывающем ничего, Фаенон тяжело сглотнул. Он чувствовал, как к щекам подступает жар, и был бесконечно благодарен душным купальням — у него было оправдание. Мидей был вылеплен, как бог, и точно не Раздора, а рыжеватая шевелюра растрепалась, напоминая маленького львенка. О, если бы в Фаеноне было хоть немного красноречия и мелодичности Трибиос, он бы написал сотни баллад, воспевающих наследника Кремноса. Может, если бы он был более смел, то трубил о захватывающих дух чувствах на всю Охему, на каждый полис. Может, если бы не пророчество и не миссия, они могли бы… Фаенон гнал эти мысли — температура в купальнях, кажется, поднималась еще выше. Мидей был совсем рядом, нехотя залазил в воду. Фаенону следовало последовать примеру товарища, но он все еще скользил по кровавым отметинам, испещрявшим чужую спину. — Ты идешь? И Фаенону ничего не оставалось, как погрузиться в воду. Они пришли сюда расслабиться, но Фаенон чувствовал себя более напряженным, чем во время испытания Раздора — взгляд скользил к наследнику и обратно, стараясь выдерживать правила приличия и не опускаться ниже шеи. Фаенону жарко — вина купален! — а наследному принцу Кремноса хоть бы хны. Мидей усмехнулся, видя, как пот ручьем стекает с Фаенона, старающегося выглядеть собранным изо всех сил. — Кремносцы привыкли к пеклу и горячей воде, Спаситель. — А? — Фаенон делает вид, что кипяток по всему телу не обжигает, и вообще, у него все отлично, — чего ты там бубнишь? Легкий смешок. — Ты скоро поджаришься, как курица на вертеле, идиот. И не то чтобы он не прав. Фаенону было жарко, голова кружилась и его подташнивало, но даже если он мог законно винить в этом горячие ванны, дело было не только в них. Замечал ли Мидей, как Фаенон смотрит на него? Так не смотрят на верных товарищей, готовых биться до смерти. Каждое касание горячей кожи принца, каждая тренировка, где кто-то из них оказывался сверху в пылу ожесточенной битвы, каждое «Спаситель», интонации которых Фаенон выучил наизусть. Если бы Кирена была с ним, она наверняка бы развеяла все его фантазии и спустила на землю. Но ее не было. А фантазии имели под собой почву. Потому что Мидей видел его. Не идеального златиуса, не прилежного ученика Анаксагора, не прислужника Аглаи. Все видели его как сбежавшего с Элизии Эйдес путника, награжденного золотой кровью. Проклятие, спасшее его. Ни у кого не поворачивался язык назвать это даром. Но не только Фаенон знал, как губительна была золотая кровь. Мидеймос был бессмертным — его личное благословение и проклятье одновременно. Фаенон тоже видел его. Не упрямого воина, не отцеубийцу, не жаждущего бесконечного раздора кремносца. У сына Горго была тяжелая судьба, и Фаенон знал, у златиусов никогда не будет счастливого конца. Но сидя в купальне, бок о бок, он подумал, что этих мгновений должно хватить, когда наступят тяжелые времена. Когда Кефал падет, и в Охеме воцарится Вечная ночь, а черное течение змеиными клубками будет подбираться к увядающему городу. Когда спасения больше не будет, а соратники погибнут, и ему придется взвалить на себя вес всего мира — у него все еще будет этот день. Хриплый смех Мидея все еще будет звучать у него в ушах. — Эй, — тряска по плечу выбивает из мыслей, а лицо Мидея перед ним выглядит почти взволнованным, — да ты горишь, — заключает принц, проводя ладонью по лбу. Кожа шершавая, сердце ухнуло куда-то вниз, а голос подводит Фаенона. — Все… — хрипло, — … нормально. — Свалишься в воду и потонешь, — ворчит Мидей. — Не свалюсь, — Фаенон улыбается и все медленно плавится перед глазами. Златиусы, титаны, пророчества — все это чушь. Если бы Фаенон мог, то никогда бы не покидал Элизию Эйдес, выбрал бы Кирену в спутницы жизни, как шептались в деревне, и учил ребятишек обращению с мечом. И никогда бы не встречал Мидеймоса. Потому что смерть Кирены и гибель деревни он как-то смог пережить. Но когда в десятый грудной позвонок Мидея, в его слабое место, воткнется чье-то копье — сможет ли он вздохнуть? Сможет ли он дойти до конца, если Мидея не будет рядом?       Каослана смеется над собственной наивностью. Он будет доходить до нужной точки раз за разом, прощания поблекнут перед нескончаемой чередой смертей и воскрешений, а собственный меч раз за разом будет впиваться в спину Мидеймоса.       Каослана помнит конец 2691 цикла, где у вихря сотворения его ждал Мидеймос. Собственное испуганное и в тоже время полное надежд лицо вызывало смех. Но эмоций уже не осталось, да и слова были излишни: Мидей, как и положено, первым кинулся в бой. Они пытались доказать, что пророчество, гласящее, что лишь один засвидетельствует начало Новой Эры — ложь. — Нас достаточно, чтобы избежать предсказанной судьбы, — глаза Фаенона этого цикла еще горели надеждой. Может, чуть сильнее чем во всех предыдущий. Мидеймос был рядом с ним, пыщущий жаром и жаждой сражения. Он сказал: — Когда я покончу с этим палачом, мы поднимем наши кубки там, где заканчиваются западные ветры. Но пророчества не так просто преломить. Каослане суждено вонзить меч в спину наследного принца и в этот раз.       Фаенон еле-еле выползает из горячей воды, оседая на полу. Ему жарко и нечем дышать; Мидей, помедлив немного, присаживается рядом. Разгоряченные обнаженные тела и прохладная плитка охемских купален. Лев истины передаст местным сплетникам об ожесточенном поединке в купальнях. И охемские творцы напишут, как пар окрасился цветом их отчаянной решимости. Как языки пламени переплетались с горячими клубами. Как зрелище было настолько великолепным, что ни одна живая душа не отважилась наблюдать за сражением… Никто не напишет о том, какими нежными были ладони Мидея, бравого война, когда тот приподнял подбородок Фаенона. Никто не отдаст дань прекрасной синеве, ослепившего наследного принца — цвету времени и небес Охемы. Никто не узнает, что губы Мидея на вкус как соль с кровью, и что наследный принц поистине собственник. Поцелуй напористый и жестокий, и хотя никто не признается в этом, желанный. Фаенону хочется касаться, брать, царапаться — но это не битва. Не привычная им. Мидей пытается вести, их руки путаются, а тело сладостно ноет, когда члены соприкасаются и трутся. Это пошло — голые, на полу в общественной купальне. Но поднявшийся пар скрывает следы преступления, а Фаенону как никогда хорошо. Пока он может держать Мидея в своих обьятьях, прикрывая десятый позвонок, пока может докапываться до кремносского языка и слышать раздраженное, но почему-то ласковое «Шакал». Пока сердце Никадора не принесено в жертву, пока у них есть эта маленькая передышка перед походом на Бога. Пока Мидеймос только его.       Каослане просто нужно двигаться раз за разом. Слова давно бесполезны, грубая сила — самый простой путь. Карта Спасителя всегда была самой последней. Это — его сила и проклятие. Правитель погибает в этом цикле не с честью — меч Каосланы врезается в спину Мидеймоса, как и Еврипон когда-то предал Горго, нанеся последний удар. Сын Горго коронован в крови, и в ней же падет. Каослане необходимо довести этот цикл до конца как можно быстрее.       Фаенон еще не знает, что это не первый раз, когда Мидеймос умирает на его глазах. Он сталкивался с этим 33 550 336 раз, но в этом цикле от увиденного ноги перестают нести вперед. — Стань Рассветом, Спаситель. Ему не нужны последние слова. Ему не нужно пророчество, идеалы, эра Воскресающей земли. Ему кажется, что он вот-вот упадет, и черное течение сметёт его лавиной. Пророчество гласит, что только один засвидетельствует чудо. Вечная ночь уже окутывает Охему, а перед глазами все размывается. Фаенону кажется, что он видел Мидея тысячи, сотни тысяч раз. Фаенону кажется, что его разбили навсегда. Фаенону хочется дотронуться до чужой груди в последний раз. Фаенон больше не может идти.       Они оба не могут разговаривать с призраками.