Сон в белом шуме

Снег падал густыми, пушистыми хлопьями на землю. Город завалило так, что даже привычный гул улиц стих. В окнах соседних домов зажигались гирлянды, смех и хлопки бутылок разрывали тишину. Энн сидела на подоконнике. Сигарета тлела в пальцах, на коленях лежала та самая куртка отца. В комнате пахло дымом и железом — запахами, которые давно стали привычнее хвои и мандаринов. Тоби вошёл молча, но в руках держал что-то завернутое в старую газетную бумагу и перевязанное красной атласной лентой. Сначала он просто поставил это рядом, потом сел напротив неё, глядя исподлобья. — Ты даже не пыталась, — сказал он. — Что? — Рождество. У всех гирлянды, свечи, подарки. У тебя — пусто. Даже ёлку не поставила. Энн усмехнулась. — Я не праздную Рождество. Тоби дёрнул плечом. Его лицо снова искривилось тиками, глаза метнулись по комнате. — Почему? Она медленно выдохнула дым и посмотрела в окно. — Потому что Рождество — это про веру. В Бога, в чудо, в то, что мир можно очистить за одну ночь. Я не верю. А ещё потому что на моей родине не принято — это чужой для меня праздник. Он долго молчал. Дёргал пальцами край своей маски. — А Новый год? Энн чуть усмехнулась. — Новый год для всех. Просто смена календаря. Просто цифры. Но все делают вид, будто начинается новая жизнь. — И ты делаешь вид? — Нет. Я просто смотрю, как все играют в эту наивную игру. Тоби замолчал. Потом подтолкнул к ней свёрток. — Тогда это тебе. Она нахмурилась, развернула бумагу. Внутри оказался нож — тот самый, что он приносил раньше, но теперь к нему было добавлено кольцо. Тонкое, из чёрного металла, с выбитой внутри буквой «А». Энн подняла глаза. — Ты серьёзно? Он кивнул. — Подарки на Новый год. Так делают. Ты не веришь в чудеса. Но это не чудо. Это просто вещь. Чтобы ты знала: я вернусь. Даже если исчезну. Она смотрела на кольцо долго, почти неподвижно. Потом взяла его и медленно надела на цепочку, которую всегда носила под рубашкой. — У всех игра, — сказала она тихо. — У нас — знаки. Метки. Чтобы помнить, что мы связаны. Тоби приблизился. Его дыхание обожгло её лицо, глаза горели лихорадкой. — Значит, мы свои. До конца. Энн впервые потянулась сама — коснулась его губ, холодных и металлических от колец. Коротко, как обещание. Тоби застыл, будто мир оборвался. Его пальцы дрогнули, словно он боялся поверить. Потом он выдохнул, низко, хрипло, почти в её губы: — Не отпускай меня. Никогда. Энн посмотрела прямо в его глаза, серые, дикие, полные боли и желания. — Я так просто не умею отпускать, Тоби. Он закрыл глаза на секунду, и дрожь пробила его сильнее. Но в этой дрожи было не безумие — что-то другое, новое. Улыбка, почти детская, проскользнула по его лицу и исчезла. Он коснулся её лба своим, тяжело дыша. — Значит… мы не только союзники. Мы вместе. Он обнял её резко, жёстко, как будто всё ещё крал это право у мира. Но Энн впервые не отстранилась от чужих объятий. Напротив, позволила его рукам держать её, чувствуя, что её собственная пустота впервые нашла форму. И в этой тесноте было больше тепла, чем во всех этих праздниках. За окном люди кричали «три, два, один!», запускали фейерверки. Снег отражал вспышки, делая город похожим на мираж. Но здесь, в комнате, не было ни миража, ни игры. Было только их дыхание, их тени и их выбор. Новый год начинался для всех. Но для них это было начало чего-то большего. Опасного. Настоящего.