Реабилитация

Восемь мишеней, каждая намерено в труднодоступном месте, самая проблематичная — за огромным камнем. Попасть в неё с первого раза, в полёте, ещё и за несколько секунд, практически нереально. Итачи приземляется на землю, использовав все восемь кунаев, безошибочно попавших в спрятанные цели. Когда он впервые показал этот трюк Саске, тот пришёл в чистый восторг и постоянно крутился рядом последующие несколько дней, уговаривая научить его делать также. Тренировка всё переносилась и переносилась, и в конечном счёте Саске прекратил упрашивать. Неожиданно почувствовав чьё-то присутствие, он резко оборачивается, и тут же раздаются неспешные хлопки. Из тени деревьев выходит Шисуи, выигрывая привычными ямочками на щеках от улыбки. Итачи кажется, что тёплые лучи солнца ласкают его органы. — Здорово вышло, — мягко отзывается Шисуи, лёгкие блики путаются в чуть растрёпанных чёрных кудрях. Он щурится от солнца, из-за чего в уголках глаз появляются едва заметные морщины. Итачи кивает, не придавая значения ускоренному удару сердца от похвалы Шисуи, и двигается собирать кунаи по периметру. — Как твой глаз? — Ты это теперь каждую встречу будешь спрашивать? — добродушно подкалывает Шисуи, помогая вернуть кунаи в мишенях обратно владельцу. — Отлично, как видишь. Наши медики постарались на славу. Совсем не болит. Ты слишком беспокоишься. — Как о тебе тут не беспокоиться? Итачи тихо вздыхает, покачивая головой, и закидывает оружие в набедренную сумку, аккуратно утрамбовав. Совсем недавно клан Учиха, к всеобщему шоку, пересмотрел свои радикальные позиции и отказался от плана устраивать переворот, решившись в некоторой степени довериться деревне. К тому же, после того, как Данзо, который, как выяснилось, тайно приватизировал себе шаринган Шисуи, пересадил в руку с клетками Первого несколько других, и действовал независимо от приказов Хокаге, уничтожил собственноручно Фугаку Учиха. И пускай Хирузен всячески противился идее казнить Данзо, а не изгнать, объявив преступником высшего класса, история с Орочимару стала неплохим напоминанием о последствиях подобных ошибок. Условие клана Учиха оказалось твёрдым и бескомпромиссным. Наверное, впервые в жизни Итачи не испытывал ни малейшего сожаления по поводу чьей-либо смерти. Он не вызвался самостоятельно убить Данзо только потому, что Шисуи наверняка был бы от такого не в восторге. И потому что Итачи самому страшно от возможного удовлетворения. Итачи совсем не тот, кто получает наслаждение от чужих смертей, и так всегда было и будет. Тем не менее, расслабиться не удавалось, ведь Шисуи ходил вялым после частых сеансов с представителями клана Яманака, отобранными лично Хокаге, пока те перебирали его воспоминания, копались в голове и искали чёткие подтверждения преступлений Данзо, смены настроя Учих — словно одного слова Шисуи, безоговорочно преданного деревне, днём и ночью работающего на верхушку, докладывающего информацию о собственном клане и желающего всем своим необъятным большим сердцем остановить переворот, для старых маразматиков недостаточно. Что бы не делал Шисуи, всего для них было недостаточно. Для них Шисуи — талантливый, удобный инструмент, способный давать осечки, затупляться, ржаветь, и приходится, по их мнению, вечно подтачивать, следить. Что клан, что деревня не особенно отличаются методами. Итачи стискивал зубы от бессильной злобы и ждал, молясь, чтобы Шисуи ничего не навредило, он быстро восстановился и благополучно вернул родной правый глаз назад. — Ты пришёл по делу? — спрашивает Итачи, хотя, вообще-то, рад видеть Шисуи абсолютно всегда, при любых обстоятельствах. — Хотел предложить тебе спарринг. Мы давно с тобой не тренировались вместе. Что думаешь? — Шисуи подходит ближе, нос неминуемо щекочет запах солнца и высушенной травы. Улыбка, тронувшая его губы, отдаёт хитринкой, и Итачи чувствует себя невероятно бессильным и слабым. — Не смотри так. Я полностью восстановился. — Конечно, Шисуи, — тут же соглашается, потому что, право, совершенно не умеет ему отказывать. Единственный раз, наверное, когда Итачи твёрдо стоял на своём и не прислушался к нему — это не позволил спрыгнуть с обрыва и умереть. «Я бы спрыгнул за тобой следом» — думает Итачи, пускай не произносит вслух. И никогда не озвучит, что к лучшему. Шисуи бы такое заявление не понравилось. Шисуи бы не отпустил его точно также, как это сделал Итачи. Шисуи бы прыгнул за ним с обрыва, возможно, прижал к своему телу и самостоятельно полетел спиной вниз, дабы смягчить для него удар, также, как это сделал бы Итачи. Вероятно, такое законченное безрассудство нисколько не помогло бы и не спасло ситуацию, — от удара об воду и скалы внизу их тела неминуемо превратило бы в окровавленные комья со сломанными костями — однако не отпускать до последнего молитвенным пеплом въедается в язык. — Я знал, что смогу тебя искусить, — радостно улыбается Шисуи, а Итачи думает, что это, пожалуй, достовернейшая формулировка из всех возможных. Само его выражение лица ослепительно, поражает, как ещё своим видом Шисуи не научился выжигать шаринган других. — Тогда давай зайдём подальше в лес? Я видел неподалёку удобную полянку, и... В общем, для нас же так будет проще. Никто точно не помешает. — Веди. Итачи кивает, следуя за Шисуи по пятам. За крепкой, надёжной спиной, которая всегда служила комфортным укрытием. От прежнего разбитого, потерянного донельзя и жутко уставшего шиноби, там, на склоне, ничего не осталось. Кровавые пятна сомнений и самоубийственных намерений расщепились в безмятежном океане решимости. Трудно поверить, что этого человека Итачи буквально недавно тащил на своей спине, помешав покончить с жизнью. Шисуи всегда казался успокаивающе надёжным, единственным, кому Итачи без сомнений мог доверить собственную жизнь, брата, судьбу всего клана. Шисуи — самый истинный и самый неправильный герой в высшем понимании. Если кто и должен вести других за собой с высоко поднятой головой, встречать невзгоды и взлёты будущего, стать для всех путиводным огоньком, так это он. Итачи внутренне всегда знал, что может положиться на Шисуи, и одновременно жгуче желал, чтобы Шисуи мог положиться в свою очередь на него. Ведь если он, это яркое согревающее солнце во плоти, будет оберегать всех, то кто станет оберегать его самого? Шисуи никогда о себе первоначально не подумает, и порой Итачи это пугает. Шисуи действительно герой, а как известно, герои долго не живут. Полянка оказывается длиннющим простором, покрытым короткой травой и редкими полевыми цветами, подмигивающими из зелёного буйства. Пушистые белоснежные облака лениво плывут по голубизне ясного неба, слабый освежающий ветерок игриво ласкает кожу, подхватывая тонкие прядки волос. Ради такой площадки им приходится выйти из лесной части, оставив позади ряды деревьев. — Только давай договоримся: тайдзюцу и оружие. Не хочется разрушать такое умиротворённое место, — подмигивает Шисуи и оглядывается вокруг, раскинув руки навстречу слабому ветру. — А ведь в детстве нам методы выбирать и правила обговаривать было ни к чему. Понимаешь, насколько мы выросли, Итачи? У меня вот в голове не укладывается. Итачи знает, что Шисуи имеет в виду не только физический возраст, но ничего не отвечает. Ему и нет необходимости проявлять многословность — Шисуи уже по внимательному, чересчур открытому взгляду понимает, что Итачи ловит и впитывает каждое слово. — Время-то как быстро летит... Ладно, я начинаю говорить, как занудный мудрый старик. Давай начнём. Стойка, принятая напротив него, абсолютно безупречна — про возбуждённую от предвкушения улыбку можно сказать ровно то же самое. За эту улыбку не жалко убить или умереть самостоятельно. Если бы Шисуи со своим привычным очаровательно добродушным выражением лица подошёл к нему с кунаем в руке и приставил к горлу, то Итачи бы даже не шелохнулся, смотрел бы на него, как околдованный, загипнотизированный, и дело тут вовсе не в умелом гендзюцу. Глупости это всё, конечно, Шисуи слишком светлый, чтобы вытворить нечто похожее. Итачи кажется, что от теплившихся внутри чувств бурлит даже кровь. Не время о таком думать, но собственному организму чужды душевные метания и тем более голос удивительным образом оставшегося холодного рассудка — чистые лозы без шипов оплетают горячо бьющееся сердце, из которого прорастают пышные бутоны. Шисуи, в конце концов, двигается первым, как всегда неуловимо для человека, и Итачи не исключение. Ему удаётся отследить примерные очертания, разве что, в остальном техника мгновенного перемещения Шисуи работает бесподобно. Постоянное восхищение противником, плотно прилипшее к коже вместе с потом и пылью, тоже не облегчает бой, и он вновь ничего не способен с собой поделать. Звуки пересекающихся лезвий иглами впиваются в уши, соскальзывают, уходя в бок. Итачи подпрыгивает, уклоняясь от удара ногой, и сам разворачивается, силясь нанести ответный. Естественно, Шисуи это предугадывает, из-за чего попасть не получается. Он двигается, подобно разрядам молнии, рассекающим тёмное небо растрёпанных кудрей, и метает электрические разряды распахнутыми глазами — затягивающими бездонными водами в ночи, выражаясь точнее. Итачи не позволяет себе задохнуться от мимолётных зрительных контактов. Бой создаёт впечатление, будто каждое их прямое соприкосновение несёт взрыв целый Вселенной, от того и требуется избегать любой ценой. Резкие удары ладоней разрезают воздух с характерным свистом, словно нагретый нож чётко по мягкому тофу, щека на мгновение вспыхивает болью от кровоточащего пореза. Наверняка потом Шисуи будет извиняться и пускать печальные взгляды, ведь ему чертовски не нравится трогать лицо Итачи в спаррингах. Говорит, что красоты в мире много не бывает, нечего на неё посягать. Во время его недовольных речей приходится прятать пылающие уши под длинной угольных прядей. Металлические сюрикены минуют разлетевшуюся стаю воронов, жёсткие смольные перья застревают в волосах, царапают кожу. Итачи нападает с ногами сверху, и Шисуи тут же блокирует сложенными вместе руками, выхватывая кунай. Снова оружие к оружию, лицом к лицу, закрывая небольшое расстояние между ними искрами. Итачи мерещится, что эти вкрапления света неосознанно испускает сам Шисуи. Надо продолжать вставать, несмотря на выступившие капли пота, на пыль и песок, витающие в воздухе, тяжело оседающие в лёгких, острую боль в некоторых местах и усталость, вцепившуюся в мышцы. Итачи продолжает вставать, потому что встаёт Шисуи. Шисуи продолжает вставать, потому что встаёт Итачи. Это не вечный двигатель, ибо, к сожалению, у каждого существа имеется личный предел, однако близко к данному понятию. То, что между ними происходит, не имеет ничего общего с упрямством, соперничеством или жаждой победить — между ними исключительно взаимное уважение к стойкости оппонента. Итачи выплёвывает вместе с кровью лепестки нежных бутонов, расцветающих внутри органов, когда Шисуи вдавливает его тело в траву. Тринадцать спаррингов, семь побед Шисуи и шесть Итачи. Даже с недавно пересаженным глазом, пережитым стрессом и кучи сеансов с представителями клана Яманака, Шисуи остаётся лучшим шиноби из всего поколения. Это не может не дарить облегчение и какую-то сладко тянущую гордость. Холодный ночной ветер облизывает покрытую испариной кожу, рваная в некоторых местах одежда мерзко прилипает к ней. Волосы растрепались, рассыпались по сухой траве, к этому моменту ночное небо покрылось мерцающими звёздами. Итачи прикрывает густые ресницы, борясь за каждый полноценный вздох с судорожно дёргающейся грудной клеткой. Шисуи лежит рядом, развалившись на земле, их пальцы рук слабо соприкасаются, и никто из них не пытается разорвать контакт. — Фух... Ты нечто, Итачи! Только ты можешь заставить меня так попотеть! — Шисуи звучит совершенно радостно и хрипловато смеётся. Удивительно, как у него в любом состоянии находятся силы на болтовню. Похвала окрашивает щёки в лёгкий румян, тщательно маскируем под видом напряжения, измотанности. — Ты потрясающий, — обнажённо искренне выдыхает Итачи, открывая глаза и поворачивая голову немного в бок. Он совсем не мастер в похвале и подобных словах, но не озвучить означало бы вести себя, как отец. Итачи не хочется становится на него похожим, ни в отношениях с Шисуи, ни в воспитании Саске. — Стараюсь соответствовать. Шисуи снова смеётся, и Итачи тонет в этом звуке. Ему кажется, что нет мелодии приятнее, чем заразительный смех Шисуи. Даже если он с ним не согласен, никак не отрицает и в общем не комментирует, ведь Шисуи действительно убеждён в своей правоте. Шисуи верит в то, что Итачи самый лучший, и это не должно настолько сильно согревать изнутри, но согревает. Разговоры вновь испаряются, уютная тишина застывает меж разгорячённых тел, разбавляемая лишь сбитым дыханием. Итачи вздрагивает, чувствуя чужие пальцы, нежно скользящие по тыльной стороне его ладони, очерчиваюшие выпирающие сбитые костяшки. Он почти уверен, что Шисуи слабо морщится от шероховатой корочки запёкшейся крови на них. Таков уж Шисуи — никогда не поддаётся, не позволяет отдохнуть ни на мгновение, рвётся в дружеский спарринг, а потом, сбросив волну адреналина и этики ниндзя, сожалеет о каждой нанесённой ране. Справедливости ради, Итачи тоже не переваривает причинять ему боль. — Какаши рассказывал, что ты постоянно пропадаешь в АНБУ и выполняешь поручения от главы и Хокаге, — вдруг серьёзно начинает Шисуи, и тут Итачи чётко осознаёт, к чему поступило предложение тренировки сегодня днём. Всё вело к этому моменту. — Ты так трудился, что тебя отправляют в принудительный отпуск. Мы остановили переворот, Итачи. Тебе незачем себя истязать, позволь себе остановиться и отдохнуть. — Я не истязаю, — возражает Итачи спокойно, внутренне почему-то приходя к мысли, что подобные выводы от кого-либо другого неминуемо вызвали бы укол раздражения. Шисуи единственный, к чьим суждениям он прислушивается безоговорочно. — Мир всё ещё установлен на неопределённый срок. Пока что он не может длиться вечно. Мне просто... Итачи запинается, не зная, как сформулировать мысль, и Шисуи мягко помогает, приподнявшись на одном локте. — Ты не привык отдыхать, — его пальцы снова двигаются, ласково скользят вдоль руки, возвращаются обратно к ладони, слабо сплетаясь. Итачи ощущает, как позвоночник тут же покрывается мурашками. — Я же тебя с детства знаю, ты никогда себе спуску не давал, похлеще Фугаку. Никто не требует от тебя больше, чем ты сам. У тебя перед глазами только клан, деревня, клан, деревня. Между этим всем ты находишь время на нас с Саске и совсем не находишь для себя. Итачи замолкает, задумывается, прислушиваясь к размеренному шелесту травы. Отдых всегда казался бесполезной тратой времени, которое можно было пустить на совершенствование навыков. Чтобы стать Хокаге и искоренить въевшуюся в мир ненависть, навсегда закопать проклятый кунай войны, наложив на него запечатывающую технику, нужно добиться слишком многого. Итачи в некоторой степени был инструментом в руках клана, в руках Хирузена, Данзо, служил Учихам и одновременно деревне. Итачи был полезным для всех, кто требовал, если это оставалось относительно гуманным, насколько возможно, и перекликалось с его целью избежать массовой бойни. Но Итачи никогда не приходилось задумываться, чего же хочется ему самому. Для себя. Не для деревни, не для клана, даже не для Саске и Шисуи. Кто такой Итачи Учиха как личность, как человек, а не способный инструмент и первоклассный гениальный шиноби? Шисуи подбадривающе улыбается, будто предугадывает ход его мыслей, и наклоняется ближе, осторожно убирая кончиками пальцев спавшие на лицо длинные чёрные локоны. Прикосновения Шисуи — якорь, удерживающий в этом мире на плаву, заземляющий, позволяющий вдохнуть воздух полной грудью. — Давай проведём этот отпуск вместе. Нам после всей этой заварушки с переворотом явно не помешает передышка. Итачи разглядывает его расслабленное лицо, светящееся неподдельной заботой, легко склоняет голову в бок, прижимаясь к теплу чужих пальцев у своей щеки, и думает, что становится таким невозможно слабым, уязвимым рядом с ним. Ещё более поражает то, что это не отталкивает, не настораживает, а, напротив, умиротворяет. Они филигранно обходили тему того дня, когда Шисуи собирался спрыгнуть со скалы, не упоминали, максимум бросали неоднозначные взгляды. И ровно также не обсуждали, что конкретно значили предположительно последние слова Шисуи. «Я всегда буду любить тебя» — то, что плавит Итачи внутренности, раздрабливает кости и хрустит на зубах осколками рёбер уже какой день. Итачи не решается уточнить, Шисуи не считает нужным вдаваться в подробности. Неопределённость зависает над ними, и оба её игнорируют, словно боясь разрушить то хрупкое, что уже выстроилось. В худшем случае, они могли умереть в борьбе с радикализмом клана, потому времени на подобные разговоры совсем не оставалось. А воцарившийся мир всё ещё слишком хрупок и сюрреалистичен. Итачи понятия не имеет, куда всё приведёт, однако неизменно будет плыть по этому течению и вязнуть в чувствах к самому солнечному и потрясающему мужчине в своей жизни. Шисуи — его личная тихая гавань. Шисуи — спокойный островок, окружённый бушующими агрессивными водами, где можно остановиться, прилечь на траву и переждать бурю. Итачи не может ему не доверять. Итачи вяло улыбается и отвечает: — Отдых вместе... звучит хорошо.