Тише ты

Ночи в марте были еще холодные, хотя вишня отцвела еще в конце февраля. Но деревья в горах были все в молодой изумрудной листве, а воздух такой чистый, что угроза отморозить на сырой земле зад совсем не пугала. Джисон заявил, что понесёт самое важное — гитару и вино. Насчёт важности этих двух составляющих удачного похода никто не сомневался, поэтому остальные забрали палатки, спальники, еду и остальные принадлежности. Как только теплело, они открывали сезон походов до самых холодов, и этот — был первым в новом сезоне. Останавливались всегда на одной и той же поляне; удивительно, что никто другой про неё не знал. Хотя, возможно, они просто удачно не пересекались. Небольшая полянка была окружена деревьями и уходила обрывом вниз. Если сидеть на краю, свесив ноги, открывался потрясающий вид на горы. Пока все расставляли палатки, Чанбин и Феликс о чем-то шептались, стоя у дерева перед обрывом. Феликс улыбался, не отводя взгляда от своего парня, пока тот что-то ему рассказывал. У этих двоих будто вечный конфетно-букетный. Чан рядом ойкнул, когда одна из осей палатки свалилась на него, пока он расправлял всё внутри. Чонин хихикнул, тут же бросившись поднимать конструкцию. Он зашуршал тентом, забираясь внутрь к Чану, когда его обхватили руки. — Может, останемся так? — с улыбкой спросил Чан. — По-моему, очень уютно. — Ну нет, — возмутился в ответ Чонин. — Я зря, что ли, тащил все эти спальники, подушки и гирлянду? — Гирлянду? — Чтобы было уютнее! Чан прижал его к себе и, хохотнув, коротко поцеловал в висок. Чонин тихо ахнул и несильно пихнул его в плечо. — Ну не при всех же, — зашипел он. — Мы одни под упавшим тентом, — возразил Бан. Снаружи раздалось выразительное кашлянье, Чонин сразу отпихнул от себя своего парня и выбрался из-под тента. — Предлагаю развести костёр и разложить картишки, — сказал Чанбин, а потом усмехнулся. — Хотя вы, я смотрю, решили сразу разложить друг друга. Чонин беззлобно выругался и помог Чану поставить палатку нормально. Джисон и Хёнджин, переговариваясь, уже принесли охапку сухих веток. Когда стемнело, развели костёр. Чонин больше всего любил эту часть походов. У костра всегда весело, распивается вино, и Джисон поёт дурацкие песни под гитару. Песнями это, конечно, назвать можно с натяжкой и больше похоже на частушки или стихи-пирожки, потому что пишет Хан, в основном, про несправедливых преподавателей, засохшие котлеты в столовке и пропавшее молоко в холодильнике, на которое он потратил последние деньги, но так и не успел выпить. Пламя весело плясало в сложенном из камней очаге, отгоняя мартовскую прохладу и отбрасывая длинные, пляшущие тени на деревья. Пожарили сосиски — вместо шампуров пришлось использовать палки, потому что о решётке никто не подумал. Они то и дело норовили соскользнуть в огонь или, наоборот, остаться совсем сырыми сбоку, но на вкус, пропитанные дымком и всеобщим весельем, они казались шедевром кулинарии. Чан отошёл, чтобы принести из рюкзака рулон туалетной бумаги — о салфетках тоже никто не подумал — и тут Чонин чуть не поперхнулся сосиской. Смеясь и переговариваясь о чем-то с Чанбином, Чан держа в руках рулон, уселся на своё место напротив Чонина. Тот несколько раз моргнул, чувствуя, как начинают гореть кончики ушей. Чан смеялся, и тёплый свет костра освещал его красивый профиль, шею и руки. Чан держал в руке эту несчастную туалетную бумагу, просунув в отверстие втулки два пальца — средний и безымянный — и немного двигая ими. Вообще Чан часто что-то делал руками, пока слушал кого-то. Крутил ручку, трепал нитки в джинсах на колене, иногда ковырял заусенцы. Чонину вдруг стало стыдно — это жизнь с Чаном сделала его таким испорченным? — но отвести взгляда он не мог. На его руках проступали вены, и спасло Чонина только то, что вытереть руки, наконец, понадобилось Феликсу, и он попросил Бана отдать ему рулон. Чонин выдохнул. — Вообще, это было странно, — говорит Феликс, прожевав. Кажется, они обсуждали что-то уже некоторое время, но Чонин всё прослушал из-за… он просто всё прослушал. — Вот-вот, — кивнул Хёнджин. — Зачем было набиваться в друзья, если в итоге он нас кинул? — Вы… про что? — спросил Чонин немного охрипшим голосом, но потом прокашлялся. — Да про Сонджуна, — отмахнулся Джисон. — Ты в курсе, что он Ликса подставил недавно? — Да… слышал, — Чонин кивнул и потянулся к термосу. — М? А что было? — Чан завертел головой, осматривая всех сидящих в кругу. — Я не слышал. — Тебе было не до того, — усмехнулся Чанбин. — Ты же к диплому готовился. — Ага, ну и? — кивнул Чан, отставляя кружку в сторону. — Так и вот, он же сам тёрся с нами постоянно, давайте туда сходим, то поделаем… Феликс продолжил рассказывать, а взгляд Чонина скользнул к Чану. Тот сидел и внимательно слушал, время от времени кивая и угукая. В свете костра, который уже прогорел до багровых углей, его черты казались высеченными из теплого камня — мягкие тени ложились в изгиб бровей, подчеркивали линию скул, играли на губах, тронутых полуулыбкой. Огонь золотил его кожу. Чан слушал, опустив локти на колени и кисти рук вниз, и в этой естественной, непринужденной позе было столько спокойной силы, что у Чонина появилось какое-то волнение внутри. Он спустился взглядом до его ладоней — и тут же сделал лицо кирпичом. Возможно, это потому, что недавно он прочитал статью о том, что когда человек что-то делает не задумываясь, то работает его мышечная память. Иначе как объяснить то, что теперь Чонин не мог не думать о том, что именно вспоминали мышцы Чана, когда его мысли отвлекались на что-то ещё? Его парень был слишком увлечён рассказом про этого их недавнего знакомого Сонджуна, а его руки… ну, очевидно, что-то вспоминали без его ведома. Чонин почувствовал, что его дыхание немного сбилось. Ни о чём не подозревая, Чан сидел, поглаживая пальцами костяшки на другой руке. Точнее, одну костяшку. Он поглаживал её указательным пальцем по кругу, потом покружил кончиком пальца вокруг — и снова погладил костяшку. Спустя некоторое время Чан поглаживал эту костяшку уже двумя пальцами — сначала по кругу, а потом зажимая ее между пальцев. Чонин судорожно выдохнул и отвёл взгляд, честно пытаясь снова вникнуть в суть разговора, но не мог сосредоточиться. Краем глаза он видел, что Чан продолжает двигать пальцами, даже не догадываясь, что Чонин сидел напротив весь пунцовый. Он немного поёрзал. Все эти незамысловатые движения он ощущал на себе почти физически. Не может быть, чтобы Чан действительно не задумывался о том, что делают его руки. Он точно это всё специально! Чонин ведь сидел напротив, он прекрасно понимал, что он эти движения увидит! — А мне вот он сразу не понравился, — скривился Джисон. — Говорят же, физиогномика — это наука! Хёнджин в возмущении поперхнулся вином и закашлялся. — Да ты… — он продолжал кашлять, потому что вино обожгло ему горло. — Да ты первый орал, какой он классный! — Ой, — Джисон снова скривился и отмахнулся. — Тебе лишь бы придраться. — Ч-Чан! — получилось как-то нервно, и Чонин прочистил горло. Чан отвлёкся от разговора и посмотрел на него. Его пальцы остановились. — Налей мне ещё вина, пожалуйста. Чан тепло ему улыбнулся и кивнул, принимая из рук пластиковый стаканчик. Чонин прикусил щёку изнутри. Нет, Чан точно не думал о том, что делал. — А я говорю, что у него глаза близко посажены, — продолжал настаивать Хан. — Да это даже не доказано, — Хёнджин закатил глаза и помахал ладонью, словно отгоняя от себя слова друга. Чанбин взял лежащий рядом плед и укрыл их с Феликсом. Чонин только сейчас заметил, что в лесу действительно стало холодно. Видимо, его уши и щёки так горели, что он даже не заметил. Посидев ради приличия ещё немного, Чонин сказал, что уже поздно и холодно, и он пойдёт в палатку. Он подумал, что лучше будет отвлечься на разбор вещей, чем сидеть с Чаном в одном кругу. Мало ли, о чем ещё вспомнит его подсознание. В палатке он взбил подушки, которые они взяли с собой, и достал из рюкзака гирлянду. Чан хихикал, когда он складывал её — посмотрим, что он скажет теперь, когда в темноте ночи вся палатка будет озарена мягким тёплым светом. Красота. Он слышал, что там снаружи все тоже стали потихоньку расходиться. На часах было уже за полночь, и сидеть снаружи было холодно даже в тёплом свитере. Вжикнула молния — и замёрзший Чан залез в палатку, широко улыбаясь и заваливаясь сразу на Чонина. — Ты холодный! — заглушенно взвизгнул Чонин, когда тот уткнулся покрасневшим от холода носом в его шею. — Чш-ш-ш, все укладываются спать, — прошептал Чан, всё ещё улыбаясь. — Закрой палатку, здесь только-только стало теплее, — проворчал Чонин. Кряхтя, тот всё-таки поднялся и закрыл молнию на входе. Потом Чан скинул куртку и залез под одеяло их с Чонином спальника, шурша на всю палатку. Чонин перевернулся на бок, закрыв глаза, и ждал, пока его парень перестанет шуршать на весь лес, чтобы можно было наконец-то заснуть в тишине. Чан наконец улёгся и прижался к нему со спины, тут же загребая его к себе. Чан был тёплый, почти горячий. Губы Чонина тронула улыбка, и он и сам прижался ближе. — Замёрз? — тихий шёпот на ухо. По телу Чонина пробежала дрожь, а сердце забилось быстрее. И почему его тело всегда так реагирует на Чана рядом? Он угукнул и кивнул. Прохладная ладонь Чана скользнула под свитер, пальцы коснулись живота, и Чонин, дёрнувшись, зашипел. Горячие в контраст рукам губы оказались на шее где-то под ухом, и возмущение Чонина перебил судорожный вдох. — Я хотел тебя весь вечер, — горячим шёпотом. — Еле держался. Хорошо, что умею лицо держать. Чонин возмущённо взбрыкнулся и сел, развернувшись к Чану. — Чего?! — зашипел он. — Лицо ты держать умеешь? А руки?? Руки можешь тоже держать?? Чан в непонимании хлопал глазами. — В следующий раз держи руки в карманах и не позорь меня, — приказал он. — А что было-то? — Чан искренне не понимал реакцию своего парня. Чонин возмущённо фыркнул. — Ты бы ещё вот так, — он сложил пальцы одной руки кольцом и указательным пальцем другой руки изобразил поступательные движения, — поделал, чтобы все точно поняли, о чём ты весь вечер думал! — Чт… Чан нахмурился, пытаясь вспомнить, что же он такого сделал. Снаружи раздался шорох. — Эй, вы чё там? — возмутился Джисон. — Уже поссориться успели? Давайте потише, люди спят! Чонин пихнул своего парня. — Да я молчал почти! — шепнул Чан. — Ладно, — буркнул Чонин и опять улегся, повернувшись к Чану спиной. В голове шумело от выпитого вина, а тяжёлая рука Чана снова накрыла его тело, прижимая к себе. Следом на шее снова оказались его губы, а пальцами под свитером он ласково оглаживал живот Чонина. — Ну чего ты, — забурчал Чонин. Кончики его ушей горели огнём, а сердце стучало. — Да мы тихо, — шепнул Чан. — Ну давай. — Да Чан, блин, — улыбнулся Чонин, опустив свою ладонь на его руку. Чан скользнул ладонью вверх, до груди, и прижался губами к его загривку. — Никто не услышит, — шепнул он, и кожа Чонина тут же покрылась мурашками. Чонину вообще нужно было мало, чтобы загореться. Он и так весь на иголках был после представления, которое Бан устроил за костром. Вино разлилось в нём жаром. Аккуратно разложенная ранее гирлянда почти вся сбилась куда-то под спальник, и света в палатке почти не осталось. Горячее дыхание Чана в пьяной темноте возбуждало просто ужасно. Чонин очень его хотел. — Ладно, — шепнул он и развернулся, тут же встречаясь губами с губами Чана. Спальный мешок шуршал под их вознёй, поэтому они старались быть максимально тихими. И это распаляло их обоих ещё больше. Чонин любил целоваться с Чаном. Его губы были мягкими, а поцелуи настойчивыми, требовательными, но в то же время бесконечно нежными. Он чувствовал, как всё его тело плавилось от этого знакомого, такого желанного давления, от вкуса вина и чего-то ещё такого родного, что было только с Чаном. Его ладони снова скользнули под свитер, пальцы впились в кожу на боках, властно и уверенно, заставляя Чонина глухо простонать прямо в его рот. — Ч-ч-ч, — прямо в губы, и Чонин сжал их, боясь снова не сдержать стон от такого Чана. Каждый звук, каждый шорох за пределами их палатки казался им оглушительно громким, и эта необходимость быть тихими, тайными, превращала каждое прикосновение в электрический разряд. Чонин вплёл пальцы в волосы Чана и сжал у корней, чувствуя, как тот улыбнулся в поцелуй, явно довольный собой и той властью, что он имел над своим парнем. — Погоди, — шепнул Чан, отстранившись. Он потянулся рукой до рюкзака и притянул его к себе. Расстегнув молнию, покопался там и вытащил небольшой флакончик и что-то шуршащее. Чонин сразу понял, что это были за предметы, и его глаза округлились. — Чан, ты обалдел, — возмущённо прошептал он. — Ты что, планировал переспать со мной в палатке?? Чан цокнул и в полумраке было видно, что он закатил глаза. Правда в том, что Чонина он знал, как свои пять пальцев. — Ну хорошо, — кивнул он и усмехнулся. — Хочешь, возьмем твою смазку. Чонин вспыхнул. В его рюкзаке действительно лежал небольшой тюбик. Ну, просто так, на всякий случай. Он просто забыл его вытащить перед походом. Блин, Чан и правда знал его, как облупленного. — Всё, отстань, — буркнул Чонин, отводя взгляд. Чан на это только хихикнул. Он обожал своего вредного парня. Отложив рюкзак, он снова навалился на него, подняв шум на всю палатку. Чонин, широко улыбаясь, приложил палец к губам, призывая к тишине. Вино разморило их, и они лениво целовались, хихикая между нежностями. В свитере становилось жарко, а руки Чана были словно кипяток. Чонин не сдержал смешка, подумав о том, как они будут обсуждать эту ситуацию после, когда вернутся домой. Такого опыта у него ещё не было. Чан потянул наверх его свитер, и Чонин с готовностью позволил себя раздеть. Без одежды в палатке всё ещё было холодно, но ненадолго — стянув свитер, Чан тут же снова накрыл его собой, втягивая в нежный поцелуй. В эту секунду Чонин напрочь забыл о холоде, он только обнимал его лицо ладонями и сам прижимался ближе. Чан отстранился на мгновение, его дыхание сбивчиво и горячо касалось губ Чонина. — Ты такой красивый, — выдохнул он, и его голос прозвучал на удивление серьезно и искренне, без обычной игривости. В темноте его глаза казались бездонными, и Чонин почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Он не успел ответить, как губы Чана снова нашли его, на этот раз медленнее, глубже, словно пытаясь передать то, что сложно выразить словами. Его руки скользнули по бокам, ладони легли на рёбра, большие пальцы нежно провели по соскам, заставляя Чонина вздрогнуть и сглотнуть стон. Всё его тело напряглось в ожидании, а затем расслабилось под уверенными ласками. Он вспомнил, как Чан двигал пальцами, сидя у костра. Сейчас все эти движения он ощущал на себе. Чан медленно целовал его шею, большим пальцем поглаживая затвердевшую горошинку соска. Он водил пальцем по самой горошинке, а потом вокруг. Зажимал её между пальцами, затем снова поглаживая. Чонин не сдержался, тихо проскулив. Чан думал о нём весь вечер. Чонин потянул свитер Чана вверх, заставляя раздеться. Он хотел касаться его горячей кожи, вести ладонями по его плечам — и Чан, конечно, повиновался, затем снова прижимаясь к его губам. Чонин хихикнул в поцелуй. — Ты сегодня просто жадина, — шепнул он. — Я люблю тебя, — просто ответил Чан и оставил нежный поцелуй на его плече. Чонин подавил в себе стон, потому что с Чаном всегда было вот так. Сердце выпрыгивало из груди, в ушах шумело, а внизу живота так сладко тянуло. Чонин провёл кончиками пальцев по его груди, прессу и скользнул вниз. Чан был возбуждён с самого начала, и Чонин хотел ему помочь. Скользнув рукой под одежду и бельё, он обернул прохладными пальцами его горячий член и пару раз провёл по длине. Чан судорожно выдохнул и уткнулся носом в его шею, сдавленно промычав. Чонин улыбнулся, продолжая двигать ладонью. — Дай мне растянуть тебя, — горячий шёпот на ухо. — Тогда нужно сменить позу, чтобы не шуметь. — Не надо, — Чан провёл носом по скуле. — Я хочу тебя видеть. — Мало ли, что ты хочешь, — шёпотом возмутился Чонин. — Мы так весь лагерь перебудим. — Это будет неудобно. — В палатке по-всякому неудобно, — проворчал Чонин, немного отстраняя его от себя. Чан цокнул. — Давай я лягу на живот, — предложил Чонин. — Чтоб я придушил тебя спальником? — Чан выгнул бровь. — Зато шуметь не будешь. Чонин в ответ пихнул его в плечо. — Сейчас договоришься, будешь в ладошку дрочить. Чан сдержал смех. Чонин вечно ворчал как старый дед, что частенько убивало всю романтику. Но это был его Чонин, и он любил его так сильно. — Ай! — шикнул Чонин, вытаскивая что-то из-под себя. — Что это? — он держал в пальцах какую-то палочку. — Ещё и дров домой натаскал, ну хозяюшка моя. Чан смеялся, уткнувшись в сгиб локтя. На его глазах выступили слёзы от того, что он сдерживал голос. Чонин, глядя на это, тоже улыбнулся и откинул веточку куда-то в сторону. Он вертелся туда-сюда, стянул с себя штаны и белье, шурша спальником ужасно громко, поэтому в конце концов Чан просто сгрёб его в охапку и подмял под себя, устраиваясь между ног. — Что ты… — Ты сейчас точно всех перебудишь, — проворчал Чан и, не дав своему парню в очередной раз возмутиться, заткнул его поцелуем. Он потянулся за смазкой, выдавил на пальцы и, снова целуя Чонина, скользнул ладонью вниз. Тот приглушённо взвизгнул и сжался, когда пальцы коснулись входа, на что Чан углубил поцелуй. — Блин, у тебя пальцы холодные-е-е, — шёпотом прохныкал Чонин, когда он отстранился. — Ну потерпи немного, член зато горячий. — И ты ещё называешь себя романтиком, — фыркнул Чонин. — Тогда мне лучше сразу войти? — прошептал Чан, двигая пальцами. — Только попробуй, — прошипел Чонин. — Я тебе пяткой почку выбью. — Ну значит потерпи. — Хоть бы… Чан не дал ему договорить, снова целуя. Чонин, когда выпьет, становится ужасно болтливым. Это мило, если он болтал о чём-нибудь отвлечённом, но когда он начинал ворчать… Чонин под ним прерывисто вздохнул, коротко сжавшись. Чан полностью вытащил пальцы и снова вошёл, а Чонин откинул голову, поджав на ногах пальцы. — Давай, пожалуйста, — прошептал он. — Только медленно. Чану предстояло справиться с отвратительно шуршащим спальником, чтобы устроиться поудобнее. Воздух в палатке уже не только прогрелся, но и, казалось, накалился до предела. В спальнике было душно, и ткань липла к телу. И шуршала, она постоянно шуршала. Приставив головку члена, он постарался войти как можно тише и аккуратнее. Мышцы на руках горели от напряжения, а Чонин тихонько ворчал о чём-то, пока Чан старался двигаться осторожно. Внезапно он сжался. — Чан, медленнее, — зашипел он. — ДА МЕДЛЕННО Я, — зашипел Чан в ответ, обливаясь потом. — ТИШЕ ТЫ, — возмущённо прошептал Чонин. Чонин был уже весь мокрый. Внутри спальника было ужасно жарко, а в голове всё ещё шумело от вина. Чан внутри был горячий, и Чонин пытался расслабиться, чтобы наконец-то получить то, чего жаждало его тело. — Что, неудобно? — шёпотом съязвил Чонин. — Ну, ты же сам хотел трахнуть меня в палатке, а я тебе изначально говорил, что не надо, я… Чан толкнулся до упора, тут же затыкая его рот поцелуем, чтобы не дать Чонину разбудить всех вокруг. Он замер, чувствуя, как под ним всё тело Чонина напряглось в один миг, а затем медленно, с глубоким выдохом, расслабилось, принимая его. Он наклонился вперед, опершись на локти по обе стороны от головы парня, и их лбы соприкоснулись. Дыхание перемешалось — горячее, прерывистое, сладкое от вина. Он знал, что надо было долго подождать, чтобы Чонин привык. Да и растяжка у них та ещё была, конечно. Однако он всё равно делает несколько глубоких толчков, чтоб не повадно было, и чтобы Чонин уже перестал издавать звуки словами. — Ну вот, — выдохнул Чан, его голос был низким и хриплым от сдерживаемого напряжения. — Всё нормально? Чонин кивнул, не открывая глаз. Его пальцы вцепились в плечи Чана, но теперь уже не отталкивая, а притягивая. — Двигайся, — простонал он почти беззвучно. — Только... тихо. Это было подобно магии. Весь окружающий мир — холодная мартовская ночь, спящие друзья в соседних палатках, шуршащий ненавистный спальник — всё это растворилось, сузилось до точки. До точки, где встречались их тела, где каждый медленный, осторожный, глубокий толчок Чана отзывался глубоко внутри Чонина волной жара, заставляя его кусать губы, чтобы не издать ни звука. Чан прижал его ладони к спальнику своими и переплёл пальцы, прижимая своим телом и глубоко целуя. А Чонин от этого рассыпался и становился совсем мягким, словно гуттаперчивым. Его тело само подавалось вперёд, навстречу Чану. Они тяжело дышали друг другу в губы, а этот дурацкий спальник шуршал будто ещё громче с каждым их движением. Чонину на этот шуршание уже было всё равно. В его голове стоял белый шум, он не слышал никого и ничего, кроме Чана. Не чувствовал ничего, кроме его горячего дыхания на своих губах и такого же горячего, крепкого члена внутри. Ему было так хорошо, так невыносимо сладко, что он чудом сдерживался, чтобы не застонать. И в этот момент горячее дыхание Чана обожгло его ухо. — Ты прекрасен, когда сгораешь подо мной, — шепнул он совсем тихо, почти одними губами, но Чонин услышал. Он сделал особенно глубокий, медленный толчок, заставляя Чонина вздохнуть прерывисто и влажно. Чонин зажмурился, чувствуя, как от этих слов по всему телу разливается пьянящая, почти болезненная волна жара. Его пальцы судорожно сжали пальцы Чана. — Ты только мой. Только мой, — снова прошептал он и толкнулся на всю длину. Чонин почувствовал, как вместе с потом по вискам стекали горячие дорожки слёз. Он высвободил ладони и, обняв его за шею, прижался максимально близко, чтобы заглушить всхлип.  — Я люблю тебя, — продолжал шептать Чан, доводя его до пика. — Я так сильно люблю тебя. И целовал. Проходился мелкими поцелуями по щекам, губам и носу. А Чонин ласково гладил его по волосам, прижимаясь ближе, крепко обнимал его за шею, и всё его тело дергалось в сладкой предоргазменной судороге. Чан дышал шумно и горячо, пытаясь утыкаться Чонину в любое доступное место, лишь бы не спалиться. Чонин закрыл себе рот ладонью, но это не могло сдержать его от приглушённых поскуливаний. — Ч-ч-ч, — Чан нежно просил его быть потише, собирая остатки сознания. А Чонина от этой нежности уносило ещё больше, он сжимался ещё чаще. Его пальцы, поглаживающие по волосам, теперь сжались. — Мой хороший, — прошептал Чан и скользнул ладонью между ними, чтобы помочь своему парню. Чонину не нужно было много. Когда крепкая ладонь накрыла его изнывающий член, Чан снова поцеловал его, чтобы Чонин не был слишком громким, и сладкая вспышка накрыла его сознание. Чан упёрся локтями по обе стороны от Чонина, и его движения стали резче и обрывистее. Чонину стоило всех оставшихся сил не скулить от ощущений внутри, и когда Чан содрогнулся и уткнулся ему в шею, чтобы горячо выдохнуть, он закрыл рот ладонью. Кончив, Чан полностью прижал его своим телом. Он тяжело дышал и был весь мокрым. Чонин бы и хотел поворчать, что ему ужасно жарко, но сил не осталось, и язык не хотел ворочаться. Ему стоило больших усилий протянуть руку к окошку, чтобы потянуть за молнию и пустить в палатку холодных свежий воздух. — Пиздец, — выдохнул Чан. — Я тебя обожаю. — Жарко, — тяжело дыша, пожаловался Чонин. Чан приподнялся на руках и откинул одеяло, а потом потянулся ко входу в палатку и потянул молнию. Холодный воздух хлынул внутрь, и Чонин чуть не застонал от того, как это было хорошо. — Полностью не открывай, — прошептал он. — Мы же голые. — Стесняешься комаров? — усмехнулся Чан и полностью расстегнул стенку. — Сейчас ещё и заболеем. — Ты помолчишь сегодня? Чонин замолчал, закатив глаза. Чан увалился рядом с ним и с облегчением выдохнул. — Кайф. Они лежали в тишине. Гирлянда уже совсем забилась куда-то под спальник, и было совсем темно. Зато из-за открытой палатки было ещё лучше слышно, как стрекочут сверчки. Чонин внезапно шлёпнул себя по шее, и разморённый Чан вздрогнул. — Ты чего? — Да комар этот, падла, — скривился Чонин. — Всё летал и летал.