Ice Cream in the Sun

Эшли протянула ей два доллара. На секунду их руки соприкоснулись, а улыбка на ее лице стала приторнее, чем секунду назад. Ее духи были настолько сладкими, что оставили свой след на коже даже через такое мимолетное прикосновение. Сдачу Эшли не взяла, лишь бы больше не касаться ее, иначе действительно сведет зубы, да с такой силой, что челюсти придется разжимать ломом. Она казалась чем-то нереальным, из того самого мира-клише с розовыми пони и единорогами, где облака из сахарной ваты, по радуге можно пробежаться, а снег на вкус как мороженое. Мороженое. На безумной жаре рожок в руке начал таять, пока Эшли, стоя спиной к розовому фургончику с вывеской "CryBaby's Ice Cream", пыталась не впасть в сахарную кому. — Спасибо, хорошего дня, — Эшли боялась услышать ее голос, потому что в предыдущие три минуты она ограничивалась только кивками. Но вот он, сладкий-сладкий, такой медовый, что Эшли зашатало: – И тебе! Приходи еще, и спасибо за чаевые, – аперитив. Она улыбалась, — Слушай... Я тут новенькая, еще никого не знаю. Может, прогуляемся после школы? Следующий год – выпускной, а мы с тобой теперь одноклассницы, так что... — Эшли ни разу ее не видела ни в городе, ни в школе. Она развернулась обратно к фургончику, чтобы убедиться. Ее Эшли бы запомнила. Наверняка. – Я видела тебя сегодня, когда пришла подавать документы. Твою голубую макушку тяжело не запомнить, — улыбка стала шире, но в глазах все еще не было сладости: двойной эспрессо. Скулы свело. — Странно, что я тебя не заметила, — Эшли улыбнулась в ответ, поглощая ее сахарные волосы. Одна половина темно-коричневого, почти черного цвета, а вторая белого, молочного оттенка; собраны в два хвоста, с короткой челкой. Граница двух цветов ровно посередине, по пробору. Печенье Oreo. Ее макияж – голубика с сахаром. Платье на ней нежно-розовое, кроем, как одно из тех, что мамы покупают нам в детстве. Крошечные рожки мороженого изваяны в металле и покачиваются в мочках ушей в такт ее движениям. Над макушкой нимб – огромный голубой бант. Фартук цвета взбитых сливок украшало несколько разноцветных капель мороженого. — Потому что я была не собой, — уголки ее губ потянуло вниз: горький стручок ванили, — Мама заставила создать о себе "приличное" впечатление, — она изобразила кавычки руками, и шлейф ее духов опять коснулся носа Эшли. На вкус как сахарная вата. Закружилась голова. Но тут ее снова озарила улыбка, открывшая пытливому взору щербинку между верхних зубов, — В школу все равно буду ходить я, как бы мама ни старалась. Одобрительный кивок вместо ответа. Молчание тянулось, как карамель. — Я-... Ты говорила, что-... — слова-леденцы почему-то стали слишком быстро таять во рту, утягивая за собой суть, — Ты предлагала прогуляться. Я думаю-... То есть, в общем, сегодня я свободна, — Эшли понимала, что выглядит, как идиотка, но в ее крови был превышен допустимый уровень сахара – это мешало думать. Фартук приземлился куда-то в угол, а ее глаза звонко заискрились, как CocaCola в пластиковом стаканчике.

***

Фотоаппарат становится невыносимо тяжелым, когда ты не выпускаешь его из рук уже второй час. Но сейчас Мелани это нравится. Щелчок, вспышка – готово. Карту памяти переполняют ее снимки. Она стоит около перил моста и пытается позировать. В своей короткой черной юбке с цепями, кожаной куртке и с такими яркими голубыми волосами. Тяжелые ботинки душат Мелани, нагло вдавливая подошву в горло. На ее колготках с каждым разом все больше дыр – душа Мелани. Она улыбается для фото, выпуская сигаретный дым куда-то в небо. Каждая ее улыбка – луч солнца сквозь тучи. Мелани обожает солнечные дни. Ветер усиливается, тучи угрожают обрушиться им на головы. Она ловит снежинку на язык, а Мелани успевает это запечатлеть. — Первый снег, Эш, — улыбается Мелани и подходит к ней почти вплотную. — Может, тогда на сегодня с фотосессией хватит? — от нее пахнет табаком и печалью, а в глазах уже давно поселился туман. Она не была такой раньше, полгода назад: каждая ее слеза была громом среди ясного неба; сейчас же с каждым днем она все больше обрастает шипами, о которые Мелани так больно было раниться. — Что с тобой, Эшли? Расскажи мне, прошу, — легкое касание, но она быстро убирает свою руку от ладони Мелани. — Я не могу, — горькая усмешка, — Не могу рассказать это тебе, — акцент на последнее слово как удар камнем по голове. Солнечное затмение. "Тебе". Что же Мелани сделала не так? Разве они успели так отдалиться? Когда их взгляды пересекаются, ее – снова окутан туманом. Но Мелани до сих пор не понимает, что на самом деле это – дым.

***

С ней теперь тоже что-то не так. Сладкая вата, растворившаяся под проливным дождем. Эшли видела это, но ничего не могла сделать. Боялась. Себя в первую очередь. Боялась все испортить, потерять с ней все связи. Сахар – очень сильный наркотик, и Эшли к нему пристрастилась. Гудки на той стороне линии рвали сердце. Она всегда отвечала с первого раза, но сегодня Эшли впустую звонила уже четвертый. Помехи, секундная пауза. Наконец-то. — Алло, — безжизненное приветствие вместо привычного "слушаю, солнце". — Мел, я хочу поговорить. Не по телефону, — слова эхом отдавались в голове. Если это ошибка, то пусть лучше все закончится, чем видеть ее такой. Эшли знала, что ее состояние – это ее вина. А еще Эшли знала, что бывших наркоманов не бывает. Такси остановилось ровно напротив ее розового фургончика. Эшли показалось, что почти год назад он был намного ярче. Обогнув фургон, она подошла ко входной двери ее дома. Палец никак не решался нажать на звонок. Но она открыла сама, как будто все это время в нетерпении ждала на пороге. Эшли быстро, но очень аккуратно толкнула ее обратно вглубь дома, с шумом закрывая за ними дверь. В домашней сорочке она была похожа на фарфоровую куклу восемнадцатого века. Кожа – сахарная пудра. Губы – вишневый мармелад. Эшли обожает мармелад. На вкус она такая же сладкая, как и на вид. Она таяла в руках, как шарик мороженого на палящем солнце. От того, как чувственно она отзывалась под ее губами, как трепетно касалась ее голубых волос и татуировок на плечах, Эшли и сама превращалась в липкую шоколадную лужу. С этой секунды хотелось заменить кофе по утрам ее горячим дыханием на своих губах: бодрило в несколько раз сильнее. Эшли никогда в жизни не была заядлой сладкоежкой, теперь же – навсегда ей останется. Но зависима она только от одной единственной сладости.