Выбор был. Он совершен.

      Если честно, Тони перестал соображать минуту назад. Когда Стив просто припёрся в его обитель со своими жалкими попытками сказать «Прости». Ворвался без предупреждения, даже если он и стучался, стука не было слышно. А ебучая Пятница какого-то хера смолчала, хотя тут, наверное, тоже его надо винить. Сам же сказал не мешать.       Вся атмосфера спокойствия и благодати, что Тони с отчаянием желал ощутить, утонув в работе в своей а-ля мастерской, где пахло моторным маслом и кофе, где в каждом углу что-то да валялось, создавая всеобщий хаос, подвластный лишь ему одному, рассыпалась в прах. Стоило его величеству заявиться сюда.       Не то, что рассыпалась, а в мгновение исчезло. Словно Стив поглотил всё спокойствие, которое и так весело на волоске.       Честно сказать, Тони захотелось рассмеяться и заплакать одновременно от всей той боли и разочарования, что ему пришлось пережить, предательства и полного, тотального одиночества. Стив Роджерс выкрал у него всё. Абсолютно всё. Спокойствие, сон, душу, сердце умудрился сначала забрать, а потом собственным щитом разбить, и вот на что он надеялся?       Пусть спасибо скажет, что Тони его не пристрелил, а очень дружелюбно сотрудничает на благо человечества. Хотя появлялись мысли прострелить суперсолдату голову. Уж это он бы не пережил точно, и пофигу сколько в его теле сыворотки.       И подумаешь, что Тони сам поддался эмоциям, ему было на это плевать. Его гнев был оправдан, его злоба была не пустой. И больше всех в этой ситуации пострадавшим он, по своему нескромному мнению, считал себя. И, блядь, скажите только, что он неправ. Его родителей убили. Он всю жизнь жил с мыслью, что отец его не любит, что он для него тягость. А оказывается… Что он любил его… Очень сильно. И он мертв! Тони потерял его, даже не осознавая, насколько его любили, и это уничтожает его каждый день.       Самое поганое, что Роджерс не сожалеет ни единой секунды. Не сожалеет о том, что натворил и что устроил, пытаясь прикрыть задницу своего лучшего друга, который прежним и никогда не стал бы. Никогда. Это груда мышц, которых он зовёт Баки, настолько разбитый пазл, даже самый лучший психиатр его не соберёт. Тут, дай боже, Харли Квин поможет, но её, блядь, нет. И Стив начинает эту шарманку снова, пропитывает воздух этим искренним раскаянием, пахнущим таким неестественно приторным и сладким. Лживым.       Тони не верит ни единому ему слову.       У Тони больше не было сердца, чтобы найти в себе силы верит. Стив Роджерс об этом позаботился.       — Я тебя умоляю, не мучай меня этим. Я не хочу копошиться в том, что еле смог пережить. Я не знаю, на что ты надеешься? Что мы за ручку пойдем закатом любоваться? Что я скажу: «О, я давно тебя простил, друг мой»?       Если да, это идиотизм. Это уже перебор. Это уже немного перепутать берега и наглеть, требуя у Старка сверх того, что мог дать. Капитан сосулька слишком сильно в себя уверовал, раз посмел вообще об этом заикнуться.       — Нет. Я надеюсь, что ты поймёшь меня. Он был моим другом, человеком, что спасал меня всю жизнь, и я не хочу идти в бой, не попытавшись извиниться. — Голос Роджерса слишком тихий. Слишком покорный. И это Старка корежит слишком сильно. Ни грамма эмоций, которые в самом Тони плескались через край.       — А я? А я Роджерс? Я был чисто для потрахушек, я так понимаю? Нет, ну если так, конечно, ты прощён. Имеют ли значение чувства твоей личной шлюшки? Которая, между прочим, тоже не раз спасала твой именитый зад, — голос почти надрывается. Он весь напряжённый, натянутый как струна и вот-вот лопнет, или лучше сверкнёт молнией, поджаривая попавшего под горячую руку Стива.       Глупо надеяться, что он вообще поймет.       Стив — баран. Упертый и тупой. И даже эта боль, что мелькает в его глазах, как он поджимает губы и стискивает ладони в кулаки, не заставит Тони заткнуться. Процесс был запущен, и всё, что Старк смолчал тогда, сейчас собиралось огромным вулканом выплеснуться и затопить весь мир, настолько было великим его горе.       И это удручало. Ведь он один оказался настолько разбитым.       Он ведь не знал, что вляпается так сильно.       — Не надо, Тони, это не так, — лепечет белобрысый, но это «Тони» лишь нажатие на курок. Лишь контрольный выстрел по чужому самообладанию. Такое жалобное. Слишком живое и реальное. Слишком. Через чур. Больно.       Воздух и без того такой тяжёлый, становится убийственно неподъемный, что дышать больно настолько, будто на твою грудь свалился грузовик. Ну или Халк. Примерно так же.       — Что «Тони»? Что?! Ты предал меня. Ты солгал мне. Ты начал войну со мной. Ты сломал мой реактор и бросил меня умирать в Сибири. И мне плевать, что ты вернулся за мной. Насрать мне! Меня больше волнует — нахера? — голос его звучит до скрежета натянуто, он так сильно челюсть сжимает, что зубы вот-вот раскрошатся, а каждое слово вылетает злым шипением.       Не надо было лезть в раны Тони Старка, не надо было лезть в то, что он с таким трудом смог зашить и затолкать глубоко в себя, ведь там один гной и темная бурая кровь. Не надо было, но когда это кого волновало? Когда это волновало всех их, разбрасывающих одни лишь недовольства на него.       Они жили в его башне. Ели. Пили. За его счёт. Он их лечил. Давал всё, что было необходимо. Искренне старался и так трепетно за это держался, он готов был быть клеем, ведь у него появилось что-то на подобие семьи… Такое эфемерное, хрупкое. Но его ведь. У него была любовь, которая чудом в нем выросла.       Была ведь.       Эти объятия, обещающие ему тепло и заботу, окутывающие со всех сторон, и в его голове так быстро становилось тихо, безмятежно. Шестерёнки затихали, не шумели, не перекатывались друг об друга. Было лишь хорошо. Тони чувствовал себя самым счастливым и, черт побери, таким нужным. Драгоценным. Хрупким. Это странное ощущение, глупое даже. Он же огромный мужик, ну не такой, как Кэп, но вполне себе крепкий, взрослый и давно успевший вляпаться во все возможные истории.       И он ведь по правде засыпал в этих объятиях, мало того, он сам приходил. Жаждал их. Впервые был готов так много и безвозмездно дарить, отдавать, лишь бы не терять. Он ведь… Так старался.       И ему так нравилась та его жизнь, само знание, что мог завалиться в чужую комнату, не сказав и слова, просто лечь рядом, и у него будет всё. Ночь без кошмаров, нежный шепот где-то над ухом и такое всепоглощающее тепло, что Старк превращался в безвредную лужицу. Он в такие моменты мог и всю компанию на Стива переписать, если бы только тот попросил.       — Я устал, Роджерс. От тебя, от твоего дружка, от Фьюри и от вас всех. Вам всем чего-то надо, вам всем во что-то не нравится, а я отдуваюсь. Что ещё мне сделать? Разорвать себя на части и отдать вам на съедение, чтобы вы успокоились? — Старк дёргается, неуклюже задевает очередную огромную кружку кофе на пол-литра, и та с грохотом падает вниз. Разбивается вся и летит в разные стороны. Примерно так, как и доверие Тони в тот злополучный день.       Примерно так же, как его сердце.       Сердце и без того израненное, но ещё готовое биться.       — Что ещё ты мне расскажешь? О доблести, о чести, о долге? Которые почему-то уходят на второй план, когда дело касается МЕНЯ! — Последнее слово уже крик. Надрывный. Полный негодования и искреннего, неподдельного осуждения.       Вулкан взорвался. В комнате жарко, душно и плохо, голова кружится не то от недосыпа, не то нервов, но имеет ли это значение? Имеет ли?       Мир на волоске от тотального уничтожения, а его бывший желает попросить прощения до кончины. Да, чтобы сдохнуть с чистой совестью и не думать о том, что он сделал. Как умно.       Хер ему. Фиг. Пусть в могиле продолжает страдать, пусть его целую вечность не покидает чувство, что он самый ужасный человек во всей вселенной. И даже тогда ему не искупить всё то, что Старк выстрадал.       Стив глаза опускает в пол, и это выглядит смехотворно. Жалко. О, теперь ему стыдно. Теперь-то он чувствует сожаления. А там, а там, когда Старк потерял всё и себя, стыдно не было? Нет ведь… Не было.       А ведь и вправду, для чего он вернулся? Для чего обманчиво трепетно поднял на руки и унес, позвонил Роуди и, дождавшись прилёта джета, исчез. Вот что это был за секундный акт милосердия? Что-то вроде прощального поцелуя? Типа «Я люблю тебя, но по-другому не могу»? Так что ли?       Ну и херня.       — Знаешь что, Роджерс. Хуй в ладошку и вперёд в путь-дорожку. Проваливай с глаз моих, и без тебя тошно, а ты повышаешь долбоебизм всей планете. Прочь! — Старк хватает что-то железное со стола, бросает это в Стива, и тот, зараза, даже не ловит. Не отбивается. И Тони хватает следующий предмет, и ему так насрать, что это будет. Нож, отвёртка, паяльник, тостер, ещё одна кружка, да даже сам Брюс, если попадется, он и его пульнет.       Он был в бешенстве. Он был поломан и разбит.       И самое ужасное, он не знал, как себя поченит.       — Ты предатель! И самое ужасное, тебя выбрал я! — С каждым его словом что-то да в Роджерса летит, бьётся с грохотом об чужую грудь, иногда не долетает и бьётся об пол. — Доверять тебе выбрал я! Любить тебя выбрал я! Принести свое сердце на золотом блюдечке было мое решение, и, сука, это было худшее решение в моей жизни! — Старк задыхается на секунду, кашляет, стараясь успокоиться, и продолжает. — Зачем вернулся? Зачем спас? Чтобы всегда иметь запасной вариант? Умно, Капитан! Очень умно.       — Я спас тебя, потому что люблю, — отвечает запоздало Роджерс так ласково, что Тони воет и бросает в него уже чайник.       Тот пролетает мимо чужой башки, разбивается где-то там об пол, создавая характерный стук и звук разлившейся воды.       — Не смей говорить, что любишь меня! Не смей! А всё, что ты сделал, тоже от любви? Если ты не знал, стогольским синдромом я не заражён! –Вот теперь, когда под рукой у Старка не остаётся ничего, от слова совсем, он замирает.       Не потому, что успокоился. А потому, что в секунду так резко растерял все силы. Что ещё значит «люблю»? Что это такое? Роджерс у нас записался в приколисты? А Тони давно согласился стать его подопытным? Что-то он не припоминает такое.       Старк готов поклясться, что у него сейчас случится истерика. Что он просто подожжет мастерскую, это здание, Роджерса и всю планету нахер. Мир и без того в заднице, он лихорадочно думает, как же его спасти, как уберечь то единственное, что Старк смог впустить в свое сердце после всего случившегося.       Паркер… Питер Паркер. Парнишка такой весёлый и неуклюжий. Так похожий на него самого, такой умный и смелый. Черт, как Старк его любил. Как собственного сына, которого у него никогда не было и навряд ли будет. Он так боялся потерять, так боялся увидеть смерть этого веселого мальчишки и с таким отчаянием его оберегал.       А теперь тот хер знает где! Пропал! И, блядь, где искать? Ведь этот идиот точно пойдет сражаться, а так хотя бы Тони дал бы ему улучшенный костюм, хотя бы на мгновение успокоил бы собственную душу.       Пацан уперт. Хуже Стива.       — Тони, я вернулся, потому что не мог иначе. Баки был и есть мой друг, а ты был тем, кого я очень сильно любил и люблю, а я, как правило, если люблю человека, то насмерть. — Этот голос… Как же Старк любил его слушать, требовал и вымогал рассказы, истории, всё, чем Стив мог поделиться. Этот голос успокаивал его за мгновение, и этот голос единственный мог заставить его передумать. А теперь…       Этот голос лишь делает больно. С каждым этим словом Старка трясет всё сильнее, он перестает чувствовать собственные ноги, и тяжёлым грузом он падает на стул, так удачно оказавшись рядом.       И ведь если подумать. Если прикинуть мозгами, коих у Роджерса нет, его слова лишь делают хуже.       — И ты все равно выбрал его. Не меня. Не нашу любовь. А его. И не надо говорить, что ты не выбирал. Это наглая ложь. Ты. Выбрал. Его. — Тони, кажется, теряет даже собственный голос, ведь тот оседает, становится тише, словно неотвратимость ситуации прикончила все его силы. Одним выстрелом. Опять.       И Старк плачет. Даже не моргает, и капли слез стекают по его щекам, обжигая и выжигая дорожки на коже.       Но предательство от Стива всё равно больнее, чем любая рана, пережитая Старком. Ничего в этой жизни пережитое и то, что он может пережить, не сравнится с той дырой, что осталась в нем. Ни один писатель и поэт не опишет то состояние, в котором Тони выплакал так много слез, что утром просто дышать было больно. И было пусто. Та пустота, всепоглощающая и ужасно холодная, что выжгла из него все. Не сравнится ни с чем.       Обадайя — это просто так. Цветочки. Его Тони не выбирал, он просто был. Друг отца, доверенное лицо. Он был, и Тони к нему привык. Его предательство было болезненным, но не так. Оби засадил в его сердце осколки. То сердце, созданное, чтобы не умереть, реактор, он вырвал из груди Старка не раздумывая.       И всё равно это даже близко не стоит с тем, что почувствовал Тони там в Сибири.       — Знаешь, что самое забавное? — Забавно всё это не было нихрена, но Тони и так был на грани истерики, что уже хихикал, смахивая собственные слезы. — Я любил тебя настолько, что вполне бы принял твоего дружка, если бы ты только сказал мне правду. Если бы ты только меня выбрал, сказав мне правду, я бы даже помог тебе спасти твоего несчастного Барнса. Потому что любил тебя больше собственного желания его прикончить. Я бы тебя выбрал. Но, как мы уже знаем, взаимностью это чувство не обременено. Интересно, Бог думает, что Старк — самый сильный человек, которого он сотворил? Стоит ему каждый раз постараться поступить правильно, тот подкидывает ему палки в колёса. Всё пошло по пизде ещё тогда, в яме. Интересно, а если бы он тогда просто продолжил сотворять оружие, было бы легче? Если бы остался таким же мерзавцем, коим был, может, и так больно не было бы?       Глупо, Старк никогда не стал бы прежним, после того как вышел из той ямы. Никогда бы не смог больше творит то оружие. Он прошел свой долгий путь исправления, но какого-то хрена им всегда этого недостаточно.       — Уходи. Оставь мне хоть мой здравый разум. Оставь мне хотя бы это, психиатрическая больница — это последнее место, где я хочу оказаться. Уйди, Роджерс. Уходи.       Больше не было «Любимый», «Родной», «Капитан лучшая задница Америки». Всё это было такое далёкое, идиотское и приносящее ему боль. Невероятную и до сих пор ноющую. Между ними километры пропасти, бездна, которая Старк не хочет перепрыгивать или падать в нее. У него нет сил. У него себя почти не осталось.       Он слышит тихие шаги, слышит чей-то скулеж и всхлипы и очень запоздало осознает, что рыдает уже навзрыд. Уже не способный заткнуться и отчаянно пытающийся отвертеться от чужих рук. Ему так плохо. Ему так не хочется переживать это снова.       — Уходи, Роджерс. Уходи. Уходи. Хотя бы сейчас сделай вид, что мои просьбы имеют вес. Оставь меня.       И наконец-то он уходит. Накинув на Тони свою эту, блядь, старую и ненавистную «ретро» куртку, которую лично Старк давно порывался выкинуть, а Роджерс так за нее цеплялся. Долбоеб. Сказочный долбоеб.       — Как же я тебя ненавижу, — шептал куда-то в пустоту Тони Старк, спрятав лицо в ладони и чувствуя, что уже наплакал целое море.       Опять. Опять. Опять.       Стив Роджерс опять разломал его на миллионы кусочков, а Тони остался с этими разбираться.       Ничего нового. Ничего удивительного