Is it warm?

Ночь сгорает дотла, а ты сидишь на краю ванной и думаешь, что делать дальше? Ты сидишь так, наверно, уже двадцатую минуту. Просто смотришь себе под ноги, на кафель. Видны капли воды, и ты пытаешься здравого понять, что делать. — Утро придёт, погасив фонари, — слышишь голос из-за двери, — Не объясняй ничего, не говори где была… Данте говорит тихо, но четко. Ты смотришь на свое отражение. Глаза в глаза. Лопнувшая вена добавляет краски. — Ничего мне не говори… — просишь ты, борясь с комом в горле. Кажется еще чуть-чуть и ты разревешься, как маленькая девочка. — Я не задам вопросов, — вновь слышишь ты успокаивающий голос. В то время пока, ты видишь на своем теле каждый изъян. — Будем считать, что была у подруг… Мужчина никогда не говорит, что знает, почему ты задерживаешься. Что знает, как ты наблюдаешь за тем, как проносятся поезда. Как ты наблюдаешь за бурной рекой под мостом. Ты знаешь, что он далеко не глуп. Ты натягиваешь на себя пижамные штаны, чтобы не было видно синяков, что ты сама себе оставила на бедре. — Иди же на перекрёсток, — открывается дверь, когда ты накидываешь на себя рубашку от пижамы, — Моих неуклюжих рук… Ты не в состоянии сдержаться. Лишь ближе подходишь к Данте, так попадаешь в капкан рук, из которых тебя не выпустят ближайшим вечером. Ты так устала, что даже сил сопротивляться нет. В его объятьях тепло и мягко. Ощущение защиты повышается. Будто одним присутствием он говорит — доверь все свои проблемы мне. Я смогу тебе помочь. Кажется еще чуть-чуть и ты расплачешься как маленькая девочка. В принципе ты и есть маленькая девочка для него. Ты зарываешься лицом в его грудь, в грубую ткань свитера, пахнущую дождем, пиццей и чем-то неуловимо родным. Держится он за тебя так, будто собирается ловить, если ты сейчас рассыплешься. И ты чувствуешь, как именно это и начинает происходить — каменная скорлупа внутри, та, что не давала тебе расплакаться, давала дышать, трескается по швам. Ты не понимала, что делаешь не так? Ты не могла объяснить себе зачем каждый день продолжала претворяться, что являешься человеком, что жаждет жизни. Но ты не хотела никого разочаровать. Может если бы ты не была в этих объятиях сейчас, то вскрыла бы себе артерию пять минут назад. — Если хочешь — люби меня, — слышишь шепот в твои волосы. И готова остановить время, лишь бы ни о чем не думать. Просто быть… — Если нет — то так даже лучшее... «Ничего мне не объясняй» — фраза, что дает тебе спокойствие уже достаточно большое время. Тебе, кажется, что она успокаивает намного лучше, чем та же фраза: «Все будет хорошо» Он повёл тебя на кухню. Данте усадил тебя на стул у стола, накрытом старой, когда-то новой белой скатертью. Сам встал к плите. Не спрашивал, хочешь ли ты чаю или кофе. Он просто поставил чайник и достал две кружки — большую, грубую, свою, и твою, с ободряющими надписями. Ты сидела и смотрела, как он движется по кухне — этими его движениями, которые знала до мелочей. Как он слишком громко ставит банку с чаем. Это был привычный, живой мир. И ты была его частью. Пока ты сидела здесь, ты не стояла над рекой или у рельсов. — Держи, — он поставил перед тобой кружку, от которой поднимался густой, обжигающий пар. Пахло лимоном и каркаде. Он всегда клал туда цитрус, когда видел, что тебе плохо. Говорил, что горечь нужно уравновешивать. Ты обхватила кружку ладонями. Жар почти болезненно прожигал кожу, но это была хорошая боль. Настоящий. Та самая боль от которой не так плохо. Она возвращала в тело, из которого ты так отчаянно пыталась сбежать. Данте сел напротив. Он не смотрел на тебя пристально, не пытался поймать взгляд. Он просто был. Помешивал ложкой в своей кружке, смотрел в окно на фонари. Его молчание было тем самым местом, в котором можно было зализать раны. Как можно жить без него? Как его можно бросить одного? Ты сделала маленький глоток. Сладкий, обжигающий чай разлился по горлу, согревая изнутри тот самый ком, что никак не хотел растворяться. — Я… — голос сорвался на самом первом звуке, хриплый и чужой. Он поднял на тебя глаза. Не торопя, не требуя. Просто давая понять, что слушает. — Я не знаю, что со мной не так, — выдохнула ты, и это прозвучало как самое страшное признание. Данте отпил из своей кружки, поставил её на стол с тихим стуком. — Со мной тоже много что не так, — произнёс он спокойно. — Я, например, никогда не могу найти второй носок. И всегда опаздываю на собственный задания. И жгу пельмени. Да, и в принципе почти любую еду, кроме пиццы. Ты понимала, что он делает. Он брал твою глобальную, вселенскую боль и помещал её рядом с бытовыми, крошечными несовершенствами. И она вдруг не казалась такой огромной. — Это не одно и то же, — прошептала ты. — Нет, — согласился он. — Но это тоже часть меня. А ты — часть меня. Со всем, что есть и чего нет. Он протянул руку через стол и прикрыл своей ладонью твою. Его пальцы были шершавыми, в царапинах. — Ты не должна быть идеальной. Ты должна просто быть. Просидеть на краю ванной двадцать минут. Или сорок. А потом прийти сюда и выпить мой не очень вкусный чай. Ты снова прильнула к кружке, чувствуя, как горячие слёзы, наконец, отрываются от век и падают прямо в чай. Они были тихими, не истеричными. Не освобождением, а просто… усталостью. — Я устала, Данте. — Я знаю. — Я так сильно стараюсь. — Перестань стараться. Просто посиди со мной. И ты сидела. И ночь за окном действительно понемногу менялась. Ты не была счастлива. Не была исцелена. Ты всё так же не знала, что делать дальше. Завтра снова придётся вставать и притворяться.

***

— Я не буду слушать, — произносишь ты, когда Данте говорит про новые синяки на ногах. Ты понимаешь он волнуется, но ничего сказать не можешь. Это апатия с тобой уже больше полугода… — Видеть тебя без одежды, — чувствуешь как он тянет на себя кофту, которая тебя защищает и грет сейчас. Ты уже не в состояние, чтобы как-то сопротивляться. Спустя полчаса не продуктивного разговора. Нервы сдают, по ходу, у вас обоих. Но у тебя сил не остается припираться. Данте вздыхает, когда ты все-таки уступаешь. Мурашки пробирают со спины и ты вытягиваешь руки с кофты. — Каждый твой вздох ловить… Я буду ловить тебя, буду всегда тебя поддерживать. Ты не хочешь открывать глаза. Мужчина смотрит на твое тело. Живот максимально прижат к позвоночнику. Ключицы кажется слишком выпирающими. Данте молчит, но не отпускает твою руку. Но даже она кажется слишком тонкой. В соотношению с ним, ты кажешься совсем худой. Да, даже его, чертова, рука занимает половину твоего предплечья. Он молча смотрит на тебя. Его взгляд — не взгляд врача, не оценка, не осуждение. Это взгляд человека, который видит не вес, не кости, не синяки. Он видит тебя. И в этом взгляде нет ужаса, нет отвращения. Есть только тихая, бесконечная печаль и море невысказанной нежности. Его большая, шершавая ладонь медленно поднимается. Ты замираешь, ожидая, что она ляжет на самое больное место, на выпирающие ребра. Но нет. Он лишь кончиками пальцев касается твоей щеки, проводя по мокрой от слез коже. Жест до смешного нежный, почти благоговейный. — Холодно? — его голос низкий, он греет лучше любой кофты. Ты не можешь вымолвить ни слова, лишь беззвучно качаешь головой. В горле снова стоит ком, но на этот раз не от слез, а от чего-то другого, чего ты не можешь назвать вслух. Ты не хочешь делать больно, человеку, что заботиться так о тебе. Его рука скользит вниз, обвивает твое запястье. Его пальцы смыкаются вокруг него, и ты снова ощущаешь этот жуткий контраст — его сила, твоя хрупкость. Но сейчас это не пугает. Его большой палец совершает крошечные круговые движения по внутренней стороне запястья, прямо там, где под тонкой кожей бьется жилка. Он не говорит ничего. Он просто держит тебя за пульс. Как будто хочет убедиться, что ты здесь. Что ты жива. Потом он медленно, давая тебе время отпрянуть, притягивает твою руку к себе. Прижимает твою ладонь к своей груди, к тому месту, где под грубой тканью свитера бьется его собственное, твердое и ровное сердце. Такое ритмичное и живое. Тебе еще сильнее хочется разреветься. — Вот видишь, — он говорит почти шепотом. — Ты здесь. Я здесь. Мы дышим. И этого пока достаточно. Ты закрываешь глаза, чувствуя под пальцами ритм его жизни. Твой тревожный, сбивчивый пульс начинает понемногу подстраиваться под его спокойный, уверенный такт. Он не отпускает твою руку, другой рукой снимает с вешалки свой большой, растянутый свитер. — Дай-ка, — он не спрашивает, он уже накидывает его на тебя. Тяжелая, пахнущая им ткань облапливает тебя. И свисает ниже бедер, закрывая все то, что ты так ненавидишь. Тепло от него исходит физическое, почти осязаемое. Он поправляет воротник, его пальцы слегка задевают твой подбородок. Его теплые руки пожалуй все, что тебе нужно.

***

— Ты где? — звучит голос на другом конце провода. А ты сидишь и не можешь ничего сказать. — Я… — голос дрожит, — Данте… — Что случилось? Все хорошо? — Нет, не хорошо… — говоришь кажись шепотом, пока ветер вздымает твои волосы. — Милая, пожалуйста, скажи где ты? — ты слышишь как голос Данте дрожит. — Сижу у парома. Только сижу… — Жди меня, буду через 15 минут, — голос строгий, как тот, которым отчитывают не послушный детей. — Я буду очень быстро… Ты слушаешь его приятный голос и хочешь спать. Очень сильно хочешь спать. Сил почему-то совсем нет. Так еще и дождь, из-за которого так холодно. Ты не плачешь. Слез больше нет. Есть только пустота, густая и вязкая, как смола, заполнившая все внутри. Ты смотришь на темную воду, на отражение огней другого берега, размытых дождем, и думаешь, как они похожи на расплавленное золото. Красиво. И очень далеко, будто за другой стороной. Ты не слышишь шума машин, не чувствуешь, как промокают насквозь штаны. Ты просто ждешь. Потому что он сказал «жди». И это единственная ясная мысль во всем этом хаосе: он едет. Дверь распахивается, и из машины вываливается его высокая фигура. Он не надел куртку, только рубашка, моментально пропитывающаяся водой. Он бежит к тебе. Не идет, а именно бежит, подскальзываясь на мокром асфальте. — Милая… — его голос срывается от бега и напряжения. Он опускается перед тобой на колени, не обращая внимания на лужу, и его руки хватаются за твои плечи. — Милая, смотри на меня. Его глаза бегают по твоему лицу, по замерзшему, вероятно, синюшному лицу, по его же свитеру, который висит на тебе мешком. Он пытается понять, увидеть самое главное — то, что нельзя сказать словами. — Я просто сидела, — голос звучит хрило и чужо, — Я просто сидела и смотрела на воду. Я ничего не сделала. Честно. Ты видишь, как по его лицу течет вода, и не можешь понять, дождь это или что-то еще. Он сильно сжимает твои плечи, почти до боли, и это единственное, что кажется реальным. — Знаю, — выдыхает он. — Я знаю. Поехали домой. Ты встаешь и хватаешься за руку Данте, когда ноги подкашивает. Он не ждет, пока ты поднимешься сама. Он подхватывает тебя на руки так легко, будто ты невесомая пушинка, а не тяжелый человек. Ты инстинктивно обвиваешь его шею руками, прижимаешься к мокрой рубашке, чувствуешь бешеный стук его сердца. Оно бьется так же часто и испуганно, в отличие от твоего. Он усаживает тебя в машину, пристегивает ремень, как ребенка, поправляет свитер. Потом обходит машину, садится за руль, и тишину внутри салона разрывает только звук его тяжелого дыхания и барабанная дробь дождя по крыше. Он не заводит сразу двигатель. Сидит, сжав руль так, что костяшки белеют, и смотрит прямо перед собой. Потом медленно поворачивается к тебе. — Больше так не делай, — говорит он тихо, но в его тишине слышится гром. — Пожалуйста. Если хочешь посидеть у воды — позови меня. Если нужно молчать — мы будем молчать вместе. Если нужно кричать — кричи. Но не исчезай. Не заставляй меня искать тебя в такую погоду по всему городу. Потому что я… — он замолкает, пересиливая себя. — Я не вынесу, если опоздаю. — Все будет хоро… — Т/и, я, по твоему, совсем не вижу в каком ты состоянии? — его глаза прикованы к тебе, — По твоему я совершенно не знаю как сжимаются твои плечи, когда ты плачешь в одной кровати со мной… Думая, что я сплю? Т/и, моя милая, я вижу как ты худеешь с каждым воскресеньем, как будто таяешь. — Не… — Пожалуйста, не возражай, — он прикрыл глаза и уперся лбом в руль на минуту, — Не знаю, почему ты вбила себе в голову, что тебе надо худеть… Не знаю, почему ты ходишь такой подавленной. Но мне чертовски больно смотреть, как ты исчезаешь. — Прости меня, пожалуйста, — ты еле выговариваешь, знаешь, что глаза на мокром месте. — Я не хочу делать тебе больно, не хочу чтобы ты страдал из-за меня… Слезы предательски текут не останавливаясь, сколько бы ты не вытирала их. Данте заводит двигатель, включает печку на полную мощность. Горячий воздух обжигает онемевшие руки. Всю дорогу он молчит, лишь его рука находит твою на сиденье и сжимает ее. Он везет тебя домой. Не в место, где есть просто мебель, а туда, где пахнет чаем с лимоном, где на полу валяются носки, где скатерть старая, но все равно пахнет заботой. Он везет тебя к себе. Он не намерен больше оставлять тебя один на один с собой. И ты понимаешь, что завтра, возможно, снова будет больно. Что апатия не уйдет за одну ночь. Что синяки заживут, а вот шрамы внутри — нет.

***

— Т/и, почему это все происходит? — мужской голос вырывает тебя из потока своих мыслей. Ты смотришь на Данте, его волосы собраны в хвост. Глазами он ищет ответ в тебе, а ты не знаешь, что ему ответить. — Может это из-за меня? — Нет, — ты пытаешься осмыслить сказанное, — конечно нет, ты единственный, кто мне помогает, нет ты единственный, кто заметил, что-то не так. — Тогда почему? — мужчина подходит к тебе и садиться рядом, беря твои руки в свои очень теплые. — Я не знаю, прости, я просто чувствую себя максимально некчемной и не нужной… — голос дрожит, — Вот, что измениться если я исчезну? — не хватило смелости сказать: «умру» — Да, тебе будет больно, и я смерилась… Не делаю активных попыток уйти, просто живу… — Нет, ты сейчас не живешь, — его голос ровный, но глаза говорят о многом. — ты себя убиваешь… Ты это понимаешь? Данте видит твою дрожь, а ты уже не можешь. Ты плачешь смотря на то как он страдает. И ведь именно ты заставляешь его беспокоить. Почему ты доставляешь ему проблемы. — Какая я проблемная…— ты притягиваешь его за шею. — Прости меня, я правда не могу… — Т/и… — мужчина опешил, но тут же ответно заключил тебя в объятия. Он слышит как ты плачешь. Ты плачешь, вцепившись в него, как в единственного в абсолютном шторме. Твои слезы — это не тихие струйки, а глухие, раздирающие горло рыдания, которые ты так долго держала в себе. Они сотрясают все твое тело, и ты чувствуешь, как свитер Данте медленно намокает. Его руки просто держат. Одна сжимает твою ладонь, вторая лежит на твоей спине, чувствуя каждую судорожную волну плача. Он просто принимает это. Принимает всю твою боль, всю грязь, весь ужас, который копился месяцами, и дает ему выйти наружу. И в этом молчаливом принятии есть странное, почти невыносимое облегчение. — Ты не «проблемная». Ты — раненая. — И он не пытается тут же залатать раны, он просто дает им истечь, зная, что иначе они отравят тебя изнутри. — Я не знаю, как это остановить, — выдыхаешь ты, когда рыдания наконец стихают, оставляя после себя пустоту и страшную усталость. — Я не знаю, откуда это взялось. Оно просто… есть. — Мне не нужно, чтобы ты это останавливала, — говорит он тихо, и его голос — это самый твердый и надежный звук на свете. — Мне нужно, чтобы ты позволила мне быть рядом, пока это происходит. День за днем. Минута за минутой. Вот и все. Я знаю какого это проживать, не знаю только причины твоего состояния и это не дает мне покоя. Ты смотришь на него, на его серьезное лицо, на морщинки у глаз, которые говорят о беспокойстве больше, чем любые слова. И внезапно до тебя доходит простая и оглушительная истина. Он не пытается «починить» тебя. Потому что ты для него не сломана. Ты для него — ты. Со всеми твоими проблемами. Ты та, кто поддерживала его в трудные моменты и он не даст тебе сгинуть в твоей депрессии. — Я так устала, — признаешься ты шепотом, словно боишься спугнуть эту новую, хрупкую мысль. — Бояться, что я на самом деле никому не сдалась. Бояться, что я тебя потеряю. Бояться нового дня. — Тогда давай бояться вместе, — он целует тебя в лоб, и это простой, сухой поцелуй, который значит больше, чем тысячи клятв. — Это не так страшно, когда нас двое. Доверься мне. Доверь мне свой страх. Я достаточно сильный, чтобы нести его за нас обоих. Ты же видишь какой я сильный. Он встает и тянет тебя за собой. — Идем. Ты промокла и замерзла. Нужна горячая ванна. Не мерзнуть в остывшей воде, — он добавляет строго, предугадывая твою мысль, — а греться. Он ведет тебя в ванную, включает воду, сам проверяет температуру рукой. Он не уходит, пока ты не залезешь в воду, и садится на крышку унитаза, взяв в руки твой телефон. — Я просто посижу тут. Поиграю. Ни на что не смотрю, — говорит он, утыкаясь в экран. Он дает тебе пространство, но не дает одиночества. Он здесь. Он рядом. Он — стена между тобой и той бездной, что ждала тебя сегодня у парома. Ты закрываешь глаза, чувствуя, как тепло воды понемногу оттаивает онемевшую кожу, проникает глубоко внутрь, к тем местам, где, казалось, уже навсегда поселился холод. Ты не исцелилась. Завтра демоны вернутся. Они будут шептать тебе на ухо свои мерзкие истины. Но теперь у тебя есть противоядие. Не громкие слова о светлом будущем, а тихое, непоколебимое «я здесь». Мужчина на крышке унитаза, который жжет пельмени и никогда не может отказаться от пиццы. Ты открываешь глаза и смотришь на него. Он действительно увлеченно режет в какой-то простенькую игру, и на его лице сосредоточенное выражение. Он борется с пиксельными монстрами, пока охраняет тебя от настоящих. — Данте? — А? — он тут же отрывается от экрана. — Спасибо. За то, что нашел меня. Он откладывает телефон, его взгляд становится серьезным. — Я всегда буду тебя находить. Всегда. Это не обсуждается. И ты веришь ему. Потому что это не красивая фраза, а простое констатация факта. Как закон тяготения.