Cry little sister

***

      Деспина была странным ребенком, по мнению Регулуса. Она редко плакала, зато часто кричала без повода, не спала ночами, но днем всегда дремала по шестнадцать часов. Ее глаза нередко косились, конечности без причины дергались.       Для Регулуса, не имеющего никогда близкого контакта с младенцем, это было странным. Достаточно странным, чтобы он заподозрил что-то не то — сглаз? Порча? Или что похуже? Его сердце сжималось при одной только мысли, что с пучеглазой сестрой могло что-то произойти, но он сразу же успокаивался, вспоминая, что она находится на попечении внимательного отца и наседки-матери. И Кричера, который никогда не позволит плохому случиться с «юной хозяйкой». Магический источник Гриммо двенадцать, однако, все никак не мог принять Деспину как свою, что приводило к странным инцидентам: свечи за мгновение таяли в ее присутствии, чашки из хрусталя лопались, а столетние двери слетали с петель. Регулус, скрыто ото всех, беспокоился, Вальбурга хмурилась, и только один Орион, казалось, был в неведении.       Его разум словно был затуманен, а перед глазами стояла пелена. Если бы Регулус только знал, к чему все это ведёт. Ведь периодически он замечал, как Орион, сгорбившись, сидел у камина и вытирал слезы. Мужчины не плачут — гласила мудрость, выбитая кем-то на подсознательном уровне. Но отец, такой серьезный и сердитый, ревел а-ля третьекурсница с Пуффендуя. И это повергало Регулуса в неудомение.       В сентябре, спустя три месяца после рождения дочери, отец умер. Хоронили в семейном кругу, вместе с палочкой. Акация, перо гиппогрифа, семнадцать дюймов. Тело предали огню, а прах, оставшийся после церемонии, развеяли по ветру. «Орион Финеас Блэк. 1929-1979. Верный возлюбленный, хороший отец и добрый муж» — гласила надпись на надгробии. Мать выглядела подавленной, а Регулусу хотелось провалиться под землю от стыда перед гостями. Те грустили, всхлипывали, пряча лица под платками, а после разносили сплетни о том, что покойничек в первую очередь не «хороший отец и добрый муж», а чей-то «верный возлюбленный».       С тех пор главная обитель Блэков словно лишилась чего-то важного. Матушка была полностью и навеки поглощена горем, почти забыв о наличии новорожденного в доме (как и все, впрочем). Она плакала, отмахиваясь от утешения, и, сама того не подозревая, рыла себе могилу отчаяния. Но работа по-прежнему была: заказы на зелья продолжали поступать, из министерских отделов им слали письма с просьбами явиться и помочь, а Аврорат спрашивал разрешение на проверку Побережья Дорсета, ведь оно по праву принадлежало Блэкам. Все это поначалу легло на престарелые плечи Арктуруса III, потом на Поллукса, а затем и вовсе на Сигнуса, кузена покойного Ориона. Они играли с титулом главы как с горячей картошкой, не решаясь взять на себя ответственность.       — Не для меня это, не для меня… — вздыхал первый, не обращая внимания на умоляющие взгляды.       — Орион бы не хотел, чтобы я стал главой! — восклицал второй, пусть и знал, что это неправда.       И только третий, тот, который Арктурус, попытался объяснить обстоятельство резкого отказа, не отмахиваясь, но и не вдаваясь в подробности. Дело было ранним утром, Регулус разбирал кабинет отца. Искал важные договора, сведения, что-то, что помогло бы понять причину его скоропостижной смерти, как вдруг в дверь постучали. Но не для того, чтобы попросить разрешение войти, а просто предупреждая о своем вмешательстве в без того шаткую идиллию.       — Здравствуй, Регулус, — дед вздохнул, облокотившись плечом о дверной косяк, и явно не собирался начинать разговор первым. Подправив манжеты на рукавах, он на секунду оглядел комнату: прошелся тяжелым взглядом по резным шкафам, где хранились гримуары, бюсту Велеса на столе, восковым статуям и забальзамированным глазам в колбочках. — М-да.       — Что-то не так? — подал голос Регулус, отрываясь от изучения старых писем. Отложив их в сторону, он залез рукой в дальний ящик стола, доставая оттуда статуэтку цветка. На ней были выгравированы непонятные руны — черточка на черточке, и все похожие. Легко запутаться, упустить из-под виду связывающую нить, только если ты не эксперт. В их изгибах и углублениях чувствовалась твердая рука, даже мужская, если быть особенно предвзятым. Приглядевшись, Регулус в моменте осознал, что руны были славянского происхождения. Или, быть может, скандинавского?       Дед пробурчал белиберду себе под нос, небрежно махнув рукой, а после снова прикоснулся к манжеты.       — Уж не такого приëма я ожидал в родном доме.       — Вы явились сюда без приглашения, даже не оповестили. Я дал Вам поблажку, предположив, что Вы решили наконец-то дать мне ответ и принять главенство. Но Вы, видимо, очень высокого о себе самомнения, — Регулус провел большим пальцем по рунам. Они встретили его приятной рябью. Волосы на спине встали дыбом, глаза наполнились слезами на долгое мгновение, а сердце бешено заколотилось. Магия была теплой, нежной. Из оцепенения вывел лишь нравоучительный голос деда, твердый и не терпящий возражений.       — Причем здесь самомнение? Ты мог бы оказать хоть каплю уважения достопочтенному магу, кавалеру Ордена Мерлина I степени, — но уже через мгновение его тон смягчился, приобретая отеческие отголоски. — Что с тобой сделалось, Регулус?       — Ничего, — соврал он, резко повернувшись и по-прежнему крепко сжимая в руках статуэтку. Глаза деда расширились, кадык дернулся, и старческие пальцы наконец перестали теребить манжеты.       — Откуда это у тебя?       — Я нашел «это» здесь. Надо признать, я сглупил, не проверив ее на проклятия. Кто знает, что отец мог хранить в ящике своего стола. Загляни чуть глубже, и найдешь там нижнее белье какой-нибудь вдовы, а если еще глубже, то наткнешься на коготь мантикоры. Или на саму мантикору.       — Да, — Арктурус усмехнулся. — Ты действительно сглупил. Ну-ка… ага, все так, как я и предполагал. Знаешь славянские руны?       — Немного. Кажется, у папеньки когда-то была нездоровая фиксация на славянах, — Регулус указал на письма из далекой юности отца, где запечатлелись его жалкие попытки писать на русском без амулетов-переводчиков. Дед хихикнул, пусть все еще и выглядел ошеломленным. — Куда ни глянь, всюду есть хотя бы одно упоминание. Это наводит на определенные мысли, дедушка. У него, кажется, в юности была возлюбленная, по которой он горевал до самой смерти?       — Да-да, была такая. Первая любовь никогда не забывается. Особенно с такими обстоятельствами, — нахмурился, не обращая внимания на немой вопрос, повисший в воздухе. — Поставь статуэтку в комнату Деспины, поближе к люльке. Пускай согревает своими чарами дитё, а не дно ящика, — Регулус нехотя промычал согласие. Расставаться с вещицей, пропитанной такой манящей магией, ему не хотелось. А надо было.       — Но ничего ведь не будет?       — Нет, не будет. Как-будто Календула желала бы нашей семье зла. Глупости.       — Календула? Так звали ту первую возлюбленную отца? — его вдруг пронзило отвращение к родителю. Назвать свою дочь именем девки, которую ты, по истечению тридцати лет, так и не смог забыть? При этом имея семью, которая дает тебе безусловную любовь? Для Регулуса это было верхом безумия. — Подожди, Вы не можете быть серьёзным, дедушка. Я не верю, что Орион настолько инфантилен, я не…       — Регулус.       — Что?       — Все свидетели мертвы. И не «Орион», а «отец». Он мертв, так будь добр проявить к нему уважение. Хотя бы каплю.       — Понял.       И снова молчание, которое, однако, не продлилось долго. Потому что Регулусу нужны были ответы. Особенно если это было связано со смертью отца, а он был уверен, что все взаимосвязано.       — И все же. О каких обстоятельствах Вы говорили? Я знаю только то, что у отца была любовь-морковь с русской девкой, но затем Блэков обманули, завязалась битва. Арктурус второй, Ваш тезка, лишился руки и умер спустя пару лет. А отец, по слухам, за одну ночь изменился: осунулся, стал меланхоличным и потерял смысл жизни.       — В ту ночь Орион не потерял смысл жизни, а приобрел его. Наверное. В любом случае, это уже не важно, — Арктурус вздохнул. — Регулус, сынок, это дела давно прошедших годов. Зачем тебе это? Или же ты думаешь, что, узнав об этом инциденте, ты вынесешь из себя что-то полезное? — кивок. — Несносный мальчишка! Смерть твоего отца никак не связана с этим. Все, кто как либо участвовал в том конфликте, уже давно мертвы.       — О Мерлин, хорошо, я Вас понял! Тогда ответьте мне хотя бы на один вопрос, умоляю: зачем Вы не хотите стать главой? Это бы решило вообще все проблемы! Я бы смог приступить к должному обучению наследника, попытаться вывести мать из ужасного состояния и заняться наконец собой. Но нет, Вы все медлите! Как бы было прекрасно, если бы отец вовремя научил меня всем тонкостям, но он тоже медлил, откладывая все на потом! И к чему это привело? Он мертв, а мы все еще здесь, и наша семья все еще разваливается на части. Во имя Морганы, в чем Ваша проблема? — фигурка нагрелась.       — Я просто не хочу брать на себя ответственность.

***

      Была зима. Календула не любила зиму — холодно, голодно, и долго одеваться.       — Лена-Лена, у меня есть кое-что для тебя. Решил не дожидаться нового года, и подарить сейчас, — Золотарник поманил ее пальчиком, а после закатил глаза, вмиг утратив игривый настрой, когда она подошла к нему. — Ты чего так распахнулась? Дай-ка я тебе шубку подправлю… а валенки-то как надела убого! Заболеть удумала, маленькая проныра? Я ведь не Рябчик, сюсюкаться с тобой не буду! — он снял с себя шапку, отряхнул ее от накопившихся снежинок и напялил на голову Лены. — Во-от, теперь хоть на человека похожа, а не на самоубийцу.       — Кто такие самоубийцы?       — Те, кто в такую холодрыгу не одеваются тепло, — бормотал он, одновременно затягивая шарф на сестринской шее. — Щеки красные-е, алтынным. Под этой краснотой даже твои веснушки не заметны. Замерзла? Ай не отвечай, и так вижу, что замерзла. Вон, сколько инея на ресничках. Ну-ка, моргни. Умничка. Валяться в снегу было весело, жалко, что согревающих чар мы не знаем, а к ребятам обращаться как-то стыдно, я же по их мнению всезнайка. Ну ничего, домой придем, я тебя чаем напою, легче сразу станет жить. И ты наверняка не заболеешь. Кабы будет надобно, я у Гладиолуса плед утащу. Договорились?       Календула шмыгнула носом, кивая. Кто такие Рябчик и Гладиолус, она не знала, но понимала, что это новые друзья брата. В последнее время, их стало больше. По вечерам они занимали кухню, смотря старые кассеты, иногда приносили ей гостинцы — маленькие кульки с мандаринами, конфетами и орехами. Однажды Лене даже подарили сборник сказок, затем усадили себе на колени и весь вечер читали. Должно быть, это и был Рябчик, который, по словам Золотарника, всегда с ней «сюсюкался».       — Договорились. Я крепкая, не заболею. Ой, а что это у тебя из кармашка выглядывает?       — Онгон. Как раз то, что я хотел тебе отдать, — Золотарник достал маленькую восковую фигурку в виде цветочка, вкладывая ее в детские ладошки. Декабрь тысяча девятьсот сорок первого. Мороз, война, красная армия в контрнаступлении. Среди всего этого — они. Маленькие, тощие, укутанные в помятые шубки и прячущие под рукава волшебные перстни. Золотарнику недавно исполнилось шестнадцать. Теперь он значимая фигура, почти что взрослый в глазах одиннадцатилетней Календулы. — Держи его близко к сердцу.       — Зачем?       — Не задавай глупых вопросов. Я же уже рассказывал тебе об онгонах, — но, увидев недоумевающие глаза сестры, удивленно поднял брови. — Не рассказывал? Нет? Вот это я Иванушка-дурачок. Слушай, Ленка, когда я умру, то попаду в него и стану твоим духовным защитником. Будь ласка, алтынным, никогда не расставайся с онгоном. Иначе я не смогу защитить тебя. А старшие братья всегда должны защищать младшеньких, — улыбнулся. — Не расслабляй шарф, дурашка. Простудишься. Мне тебя еще рунам учить, которые я выбил на онгоне.       — Ты меня сейчас задушишь.       — Кутак сырлама, что за бред несешь? От легкого прикосновения еще никто не умирал, а шею в тепле держать надо.       — Юләр.       — Сама такая. В общем, мы договорились, так? — кивнула. — Чудно. Иди ко мне, я тебя на ручки возьму.       В июне сорок пятого Календула рассталась со своим онгоном, передарив его Ориону (это было ошибкой, Боже, это было такой большой ошибкой). В июле сорок пятого Календула умерла.       Но не совсем.       Голод никогда не даст о себе забыть. Что-то странное, почти животное, просило пищи, радуясь, когда получало желаемое. Календула проваливалась в сон, а после снова просыпалась, не понимая, что происходит, — перед глазами петляли черные круги, а над душой стояли силуэты с вытянутыми лицами и пустыми дырами вместо глаз.       Они тянули к ней руки, ласкали щеки и смеялись, как банши. Их дикий хохот сотрясал ее уши, вынуждая слезы течь из глаз. Календула не хотела плакать. Но что-то внутри нее хотело, жаждало. Это «что-то» было мерзким, склизким, оно занимало рассудок, который так сильно нужен был Календуле. Она не могла пошевелиться, но ясно чувствовала, как ее руки сами по себе двигались. Как дождевые черви, извивающиеся под солнцем.       Где Золотарник? Она успела соскучиться по его надоедливому тону, подколкам, теплу.       — Деспина… девочка моя, малыш мой, — слова искажались, сменяясь скрипом, а затем мурчанием. «Что-то» откликалось на этот шепот, смеялось, дрыгая тощими ручонками. В животе неприятно скручивало от отвращения к этой сущности. По горлу текло что-то теплое, и только тогда «что-то» замолкало, прекращало издевательски смеяться. Губы обхватывали нечто мягкое, шуршавое. В животе становилось тепло на долгие часы. Календула пыталась видеть другое, помимо темноты и силуэтов, которых так сильно страшилась. Не получалось.       Где Золотарник?       Иногда ей хотелось завыть от отчаяния, ведь «что-то» продолжало пировать, радоваться и смеяться, имея контроль. Контроль, который так сильно хотела иметь Календула. Иногда ей доставались его крупицы, и тогда она без конца кричала, надеясь, что хоть кто-то придет ей на помощь. Лена не знала, сможет ли выбраться из этой ситуации. Сможет ли она выгрызть себе путь на волю, разорвать про-тив-ный кожаный футляр и наконец задышать полной грудью? Все чесалось, но Лена не могла избавиться от этого зуда. Это было неконтролируемым желанием вцепиться зубами в пальцы и снять с себя кожу, избавиться от всего неизвестного, того, что не принадлежит ей и принадлежит одновременно.       — Во мне нет страсти, только холодный расчёт и сердитость. Я сделан из Ваших наставлений, не отцовских. Вы сделали меня таким, мать. Не отец, — чьи-то пальцы крепко сжали ее туловище, впиваясь в ребра, словно с намерением разорвать. Это был спаситель, тот, кто наконец избавит ее от нескончаемого зуда. Она хотела рассмеяться от облегчения, но из рта вырвались лишь рваные хрипы. Шепот спасителя вскоре смешался, стал неразборчивым, превратившись в тарабарщину из пения птиц и жужжания насекомых. — Хотя многие говорят, что я копия Ориона, я с этим не согласен.       Орион?       Календула распахнула глаза, зацепившись за знакомое имя. Слово. Зуд прекратился, желание содрать с себя кожу и переломать кости (которые теперь казались такими неправильными, излишне хрупкими) отступило на задний план. На первом месте теперь господствовало непонимание, растерянность.       Орион?       Теперь она видела, что ее тело — не ее вовсе. Маленькое, хрупкое. Про-тив-ное. Омерзительное.       Орион?       Календула (или нет? Ее тело — не ее вовсе. Имеет ли она право именоваться «Календулой», если более ей не является? Но, какое бы у неё не было имя, она продолжает быть собой. Она продолжает пытаться все контролировать. По крайней мере, пытаться) вгляделась в силуэт, что держал её на руках. В своего спасителя. Высокий, худощавый, пытающийся казаться старше. Орион?       —… я не стану молчать, если моего будущего ребенка будут поливать грязью несносные болваны. Даже если эти «несносные болваны» правы.       Орион, Орион, Орион. Точно Орион. Живот перевернулся, сердце упало в пятки. Не от восторга, как было обычно при упоминании его имени, а от страха. Она беззащитна, во власти мага, убившего ее. Лена все еще чувствовала на спине фантомное прикосновение палочки. Все еще слышала проклятие, крики на фоне, и это чертово дыхание прямо ей в уши.       — Попалась. Тебе не будет больно, правда. Мне так жаль, Лена. Я обидел тебя, но ты обидела меня сильнее. Ранила. Наш роман был недолгим, всего-то три месяца, но я запомню его на всю жизнь. Клянусь.       — Не трогай меня, умоляю, не трогай меня! Нет, нет!       — Не плачь, ох не надо всего этого. Ты думаешь, я хочу это делать? Нет, я не хочу! Но так велит мой долг перед семьей. Даже если это тяжело. Даже если после этого я буду разбит, а ты… — он провел пальцем по ее челюсти, лаская с такой нежностью, что стало почти что больно. —… а ты будешь мертвой. Я предлагал тебе сбежать, но ты отказалась, предпочитая продолжать это грязное существование, что нельзя назвать жизнью. Ведь для тебя куда лучше помогать своему жалкому старшему брату с его не менее жалкой, ничтожной работой, чем быть со мной? Не отвечай, я и так все знаю. Авада Кедавра.       — Не плачь, ох не надо всего этого, — спаситель, так похожий на ее убийцу, шептал эти слова, вызывавшие в ней дрожь чистого ужаса. Она почувствовала толчок. А потом еще один. И еще. — Все будет хорошо, Деспина. Де-с-пи-на. Сейчас поднимемся по лестнице в твою комнату, и я уложу тебя. Ты очень милый, тихий ребенок. Отец тебя очень сильно любит, как и мать. Они не показывают этого, но я вижу, как сильно ты желанна и любима. Скоро Гриммо двенадцать привыкнет к тебе, жизнь войдет в привычное русло. Подожди немного, — его голос скатился в бормотание себе под нос.       Гриммо двенадцать?       — Тут может быть немного мрачновато, это неоспоримый факт, но со временем ты привыкаешь. Дом привыкает к тебе. Портреты больше не кажутся жуткими, неожиданные ловушки и боггарты пробивают на смех, а не на страх. Ты вырастешь, окрепнешь. Научишься жить со всем мною вышеперечисленным. Только вырасти. Это долгий и нудный процесс, но полезный. А вот и твоя комната, — скрип двери, едва слышное ругательство. — Моргана бы побрала тех, кто ставил эти проклятые двери. Как и тех, кто рожает в предвоенные времена… Кричер! Передай отцу, что Деспина у меня. И налей мне чаю. Я хочу посидеть с сестрой.       Через пару дней Календула узнала, куда попала. После, спустя несколько месяцев, что ее «отец» — мертв. А потом на тумбочке, стоящей рядом с ее кроваткой, появилась знакомая восковая статуэтка.

Золотарник.

      Брат никогда ее не покинет. Он всегда будет оберегать, как и поклялся.