Седмица - Белые ночи
21 января 2026 г., 18:14
А над Питером то дождь, то туман. И он засунул руки в карманы, Застегнул воротник тугой. Пролететь бы чайкой во мгле, Заглянуть бы в окна к тебе, Моя королева Марго. Ветер по волнам хлопает, Лодки жмутся в берег скрипя. Не напишет так ни один поэт, Чтобы передать, как я жду тебя.
Очень часто находилась Лэйн во фрустрации от того, что узнавала всё с запозданием. Даже простое письмо могло месяцами блуждать по миру: сначала ждать отправления почтового парохода, затем — разгрузки в порту, после чего ещё неделями лежать в мешках на сортировочных станциях. Телеграммы, хоть и считались чудом прогресса, часто капризничали: грозы обрывали телеграфные провода, весенняя распутица тормозила ремонтные бригады. Газеты жили своим несовершенным ритмом. Вести о восстаниях, переворотах и скандалах могли дойти до столицы за два-три дня — если повезёт, — но чаще опаздывали на недели, потеряв по дороге точность и детали. Если к опозданию мировых новостей можно было привыкнуть как к неизбежной реальности, в которой жили все её современники, то невозможность быть осведомлённой о планах и передвижениях одного конкретного генерала приводила Лэйн в расстроенные чувства. Порой граничащие с бешенством. Опираясь на логику и здравый смысл, чертила у себя в сознании схему его дней: рассвет он встречал коротким объездом караулов или прогулкой вдоль набережной, после завтрака — служебные рапорты и плац-разводы, ближе к полудню — визит в офицерский клуб на Мойке, где обсуждали политику за крепким кофе. После обеда он наверняка закрывался в своём кабинете, где тонул в книгах и табачном дыме, вечером просматривал письма, иногда посещал театр. Ужин поздний, обычно в одиночестве, а может с адъютантом, и затем — снова кабинет, в котором лампа часто горела до рассвета. Но когда её предположения оказывались неверны, и не появлялся Дмитрий Саныч там, где ему было положено появиться, то начинала Лэйн злиться на саму себя, упрекая в ошибочности своих догадок. Знала, что в высшем свете даже жёны не всегда осведомлены, где находятся их мужья в тот или иной час, но у них хотя бы было право требовать отчёта. У Лэйн такого права не было. Дмитрий не был ей ни роднёй, ни мужем, ни суженым. Потому приходилось узнавать, догадываться и находить информацию самой. Её покровитель не раз говорил о ценности сплетен — не пустых слов, а тонкой сети, опережающей и телеграф, и газеты. Уверена Лэйн, что именно его протекция открывала ей двери туда, куда без имени и положения не пускали — на ранние завтраки в голубых гостиных, на послеобеденный кофе или прохладное вино и ленивый разговор. Именно там, в женском круге, защищённом титулами и безупречными манерами, искала Лэйн ответ на свой вопрос. В тёплом полумраке салона у известной светской дамы Варвары Николаевны Оболенской; раскладывая пасьянс в доме вдовствующей княгини; на приёмах у прочих именитых горожан — всюду, где за шёпотом светских любезностей прятались настоящие новости. — А что же генерал Островский? Неужто при первой возможности снова сбежал в Ротков? В Сибирь дремучую? — спросил кто-то. Искала в интонациях, в паузах, в уверенности тех, кто знал — или думал, что знал— всё. — О, нет! — отозвалась графиня Елизавета Карловна Волконская. — Он сосед мой. И видно мне, как в окнах его кабинета горит свет допоздна. И в этот миг Лэйн обрадовалась так ярко, что сама удивилась силе своей реакции: на мгновение грудь её наполнилась теплом, пальцы дрогнули, а улыбка вспыхнула непрошено, как луч солнца, заблудившийся среди жёлтых петербургских домов. Убедилась Лэйн в правдивости этих слов, когда в тот же день разглядела на Невском генеральского адъютанта — высокого поляка. Знала, что генерал не уехал бы без своей тени. Ах, если бы не все эти правила приличий, Лэйн шагнула бы к нему прямо на проспекте, остановила бы жестом ладони, справилась бы о генерале Островском — но в том и парадокс века: ей следовало ждать, пока новости сами не придут к ней. Однако всё стало ей ясно пару дней спустя. Лэйн тогда прогуливалась в саду Летнего дворца и делала это под руку с единственной дочерью военного атташе — Кирой Донауровой. Она была её ровесница. Барышня новой формации, для которой честность шла впереди манер: прямолинейная, Кира не умела умалчивать правды и не заботилась, что тем самым ранила чувства других. Очень она нравилась Лэйн. И если бы обстоятельства её пребывания в столице были иными, то непременно бы стала водить с ней дружбу. Прохаживались они меж строгих рядов лип, воздух был свеж, а белые скульптуры богов и нимф молчаливо хранили все услышанные разговоры. Кира делилась очередной сплетней, превращая чужие судьбы в острые каламбуры. Лэйн подняла глаза и на другом конце аллеи увидела совсем не того, кого хотела бы заметить. Князь Рэйн был не в мундире, но она узнала его мгновенно: по светлым кудрям, по самоуверенности, пронизывающей весь его облик. Она не выдала ни малейшего волнения, смотрела прямо перед собой. «Делай вид, что рассеяна, даже когда замечаешь главное, — учил Лэйн покровитель. — Делай вид, что спокойна, даже когда внутри поднимается буря». Но взгляд её всё-таки вернулся к князю. Когда он повернулся боком, то стало видно: правая рука была перевязана и прижата к груди, и белая повязка резала глаз на фоне тёмного сюртука. Лэйн едва заметно нахмурилась, пытаясь угадать, что же могло произойти: падение с лошади? охота? или… неосторожный выстрел на стрельбище? Между тем Кира уловила направление её взгляда скорее, чем Лэйн успела отвести глаза. — Ммм, кажется, его подстрелили, — протянула дочь атташе лениво, почти насмешливо. Лэйн резко повернулась к ней, и в ответ на вопросительный взгляд американки Кира хитро ухмыльнулась. Уголки её губ приподнялись, а зелёные глаза опасно блеснули. — Естественно, я не могу знать наверняка, — начала она издалека, как бы невинно продолжая прерванный разговор, — но я видала достаточно ранений. Кира перевела взгляд на князя, к которому они с каждым шагом подходили всё ближе. — Ты только посмотри, как у него уложена рука, — вполголоса продолжила она. — Высоко, плотно прижатая к груди, так перевязывают не ушиб и не случайное падение с лошади, а рану. Князь тем временем о чём-то оживлённо говорил с пожилой баронессой и молодым офицером в мундире лейб-гвардии. Он чуть наклонялся к ним, что-то объяснял, усмехался — и, конечно, не замечал, что его пристально изучали две пары зелёных глаз. — В теории это может быть колотая рана от шпаги, — добавила Кира. — Но Рэйн — прекрасный фехтовальщик. С его талантом и умением он не подставился бы так глупо… Тем более в районе плеча. Кира почти с удовольствием комментировала каждый его жест: — То, как он идёт, видишь? Разворачивается всем корпусом, а не плечом. То, как бережёт правую сторону… Так ходят люди, у которых каждый шаг отдаётся болью в суставе. Лэйн слушала внимательно, не перебивая. Её взгляд то скользил к перевязанной руке князя, то возвращался к лицу Киры, пытаясь сопоставить слова с увиденным. — Так, может, это… несчастный случай? — предположила Лэйн. — Какая-то нелепая случайность? Кира скривила губы и выразительно закатила глаза. — Шальная пуля чаще бьёт в ногу, бедро, бок, иногда — в кисть, — спокойно пояснила она. — А дуэлянты целятся в корпус, но не в сердце. Очень часто пуля попадает именно в плечо, ключицу, верхнюю часть грудной клетки. Это больно, кроваво, но… прилично с точки зрения чести. Лэйн от этих слов буквально замерла на месте. — Что?.. — прошептала она. — Дуэль? — Князь Рэйн — известный бритёр, — протянула Кира уже почти лениво, как неоспоримый факт. Она лёгким уверенным движением вновь взяла американку под руку, возобновляя неспешные шаги по аллее. — Не важно, был ли это поединок или очень неудачное геройство, — тихо хмыкнула Кира, бросив последний насмешливый взгляд на перевязанную руку князя. — В любом случае, фехтовать как прежде он уже не сможет. Лэйн толком и не помнила, как закончилась её прогулка с Кирой. В памяти остались лишь обрывки: зелёные глаза под вуалью, чей-то смех у беседки, шорох гравия под ногами, лёгкое пожатие руки на прощание. Всё остальное словно смазалось — ведь мысли её уже были не в Летнем саду. Ей ничего не стоило сопоставить факты. Увиденное. Услышанное. Оказавшись в апартаментах на Литейном, где, наконец, можно было снять шляпку, стянуть узкие перчатки и остаться наедине с собой, Лэйн опустилась в кресло и начала перебирать в уме все возможные варианты. «Возможно, всё это совпадение, — она старалась мыслить здраво и логично, — и то, что Дмитрий не появляется в обществе, и то, что у Рэйна ранена рука… никак не связано…» Но её воображение упрямо подбрасывало другие картины. Перед глазами раз за разом вставал прошедший приём у военного министра. Тогда Лэйн почти физически ощущала на себе взгляд генерала — тяжёлый, обжигающе-внимательный, который будто просчитывал расстояние между ними, шаг за шагом. Она помнила, как кожа на затылке покрывалась мурашками, как в груди поднималось то странное чувство предвкушения — не страха, не смущения, а именно ожидания первого шага Островского. Как будто весь зал, музыка, разговоры, звон хрусталя существовали лишь для того, чтобы в какой-то момент он подошёл и сказал ей то, что наконец изменит положение дел. И тут же вспоминались слова Рэйна — липкие, неприятные, словно грязь. «Пускать кровь — вот что весело. Уверен, вам понравится». Даже спустя несколько недель Лэйн испытывала негодование, стоило этим словам всплыть в памяти. Пальцы сами собой сжались в кулак. Ах, если бы не задание, которое поставил перед ней покровитель… Если бы не необходимость оставаться в рамках приличия, собирать сведения, соблюдать светские правила — она с большим удовольствием отвесила бы князю звонкую пощёчину прямо при всех. И не пожалела бы ни о взглядах, ни о шёпоте, ни о последствиях. В памяти вновь отпечатались глаза Дмитрия, его взгляд, которым он проводил её, когда она покидала Красную гостиную. «Но ведь не выдала я себя никак… — Лэйн закусила губу до боли. — Не мог же он вправду услышать слова князя…» Она отчётливо помнила, как натянула маску безразличия. И всё же… Что, если этого оказалось недостаточно, чтобы сокрыть это недоразумение? Лэйн буквально подскочила с места, не в силах больше сидеть, и начала ходить по комнате — от окна к камину, от стола к двери. Шуршали юбки, тихо поскрипывал пол, а внутри словно раздирали на части новые, несвойственные ей чувства. Привыкшая мыслить холодно и расчётливо, вдруг ощутила ответственность, тяжёлую, как свинец: её действия, её присутствие, её игра могли привести к дуэли, к крови, к ране, от которой мужчина уже никогда не сможет держать шпагу так, как прежде… Страх и вина переплетались внутри: где-то между лёгким кокетством, заданием покровителя и чужой фразой родилось нечто, что завершилось выстрелом. Но хуже всего для Лэйн было не знать, что же произошло на самом деле. От недосказанности внутри возникла странная, липкая пустота, которая не заполнялась ни логикой, ни предположениями. В её фантазии вспыхивали короткие сцены, как неудачные фотографии: поле за городом, пистолет в вытянутой руке, вспышка выстрела. Но каждое из этих воображаемых изображений рассыпалось, потому что у неё не было главного — фактов. Она не знала, кто выстрелил первым, кто промахнулся, кто устоял на ногах. И от этой слепоты её бросало то в жар, то в холод. Сильнее всего Лэйн терзало, что она не знала, что с Дмитрием. Эта неизвестность приводила её на грань паники. Мысли метались: ранен ли он, тяжело ли, в одиночестве ли сейчас или рядом кто-то есть. Каждая попытка представить его спокойно пишущим в кабинете разбивалась об образ лежащего человека с бледным лицом и перевязанной грудью. Лэйн ловила себя на том, что прислушивается к звукам за окном, к шагам в коридоре, к каждому стуку и шороху этих апартаментов — лишь бы отвлечься хоть на мгновение. Потому что не знать и догадываться было уже невыносимо.⌬⋆⟡⟐⋆⌬
Особняк генерала Островского был из тех старых петербургских домов, что помнили ещё прошлый век. Строгий фасад в классическом стиле, ровные ряды высоких окон, белые наличники на фоне выцветшего охристого цвета стен. Входные двери — высокие, двустворчатые, над ними — балкон с чугунной решёткой тонкой работы. Не нужно было Лэйн вспоминать своё прошлое, чтобы знать: никакая она не дворянка и даже не буржуа. Всегда ощущала внутри полнейшее равнодушие к роскоши; золото, зеркала, мраморные лестницы никогда не производили на неё того впечатления, которое ожидали от предствительниц прекрасного пола. Но этот богатый особняк вызывал в Лэйн уважение и лёгкий страх. Не тот суетный страх перед богатством, а ощущение, будто она стоит перед чем-то тяжёлым, укоренившимся, неподвижным — как каменная глыба, выросшая прямо из петербургской земли. Стоя перед домом Островского, Лэйн вдруг с болезненной ясностью ощутила себя непрошенной гостьей. Ещё по дороге сюда в ней кипели смелость, напор, жгучее желание нарушить все возможные правила этикета и приличий, ворваться в этот дом, настоять, потребовать ответа. Но теперь, когда она оказалась лицом к лицу с тяжёлым давящим фасадом, всё это куда-то улетучилось, будто её внутренний огонь ударился о камень и потух. Почувствовала Лэйн себя маленькой и глупой. Не сильной, не решительной — а именно глупой, нелепой, как та самая Моська, что посмела лаять на слона. Всё в этом доме напоминало ей о том, что он принадлежит другому миру: миру фамилий, званий, поколений, которого ей посчастливилось коснуться. — Мне позвонить в колокольчик и просить, чтобы вас приняли? А, барышня? — нарушила тишину служанка, которой было всего девятнадцать, и оттого в голосе её звучала бойкость, которой Лэйн в тот момент отчаянно не хватало. Была она искренне рада, что взяла с собой служанку в качестве сопровождающей. — Да, Ксения… — тихо сказала Лэйн, глядя на тяжёлые двери. — Попроси. «Раз уж мы пришли — отступать поздно». Колокольчик зазвенел неожиданно громко, и его металлический звон, казалось, разлетелся по всей Мойке. Лэйн ясно понимала, насколько скандально то, что она делает. Для высшего общества это выглядело почти как поступок падшей женщины: приехать к мужчине, в его дом, не имея ни права, ни официального повода. То, что рядом с ней стояла служанка, мало спасало ситуацию. Если уж называть вещи своими именами, приличия требовали, чтобы подобные визиты вообще не случались. Дверь распахнулась, и на пороге возник лакей — высокий плотный мужчина в ливрее. — Сударыня? — спросил он сухо. — Кто вы и по какому делу изволили пожаловать? В этот момент у Лэйн будто отняло язык. Все заранее придуманные фразы рассыпались в голове бессмысленным шумом. Она открыла было рот, но вместо слов получился лишь чуть более резкий вдох. Спасла её Ксения. Служанка шагнула вперёд, вскинула подбородок и норовито выпалила: — Американская барышня моя, мисс Астор, к господину вашему пришла! Ну, так он дома али нет? Лакей смерил их подозрительным взглядом — от шляпки до подола, от строгой складки платья до простенького платка Ксении. Взгляд его задержался на лице Лэйн. Он колебался долгую секунду. Но всё-таки отступил на шаг, отворяя дверь шире. — Хозяин дома, — коротко произнёс слуга. — Прошу… проходите. Как только за ними закрылась дверь, уличный шум сразу оборвался — будто они шагнули из одного мира в другой. Вестибюль встретил их прохладой и глухим эхом шагов. Под ногами — чёрно-белая мраморная плитка, по стенам — строгие панели, над головой высоко тянулся лепной карниз. Лакей, еще раз оглядев Лэйн, кажется удостоверился, что гостья действительно барышня, и, кивнув прислуге помладше, удалился докладывать дальше — по цепочке: сперва управляющему, а уж тот должен был решить, стоит ли тревожить хозяина. Слуга учтиво принял у Лэйн шаль, затем перевёл взгляд на Ксению — по её простому, хоть и аккуратному платью было ясно, что это служанка, а не компаньонка. — Сударыня — сюда, — вежливо сказал он, кивнув в сторону внутренней двери. Ксения чуть нахмурилась, но сама прекрасно знала правила и ослушаться не смела. Она осталась в прихожей, а Лэйн, коротко бросив ей ободряющий взгляд, пошла следом за лакеем. Они двинулись по широкой, но не вычурной лестнице: ступени из светлого камня, перила с простым, но красивым чугунным узором. Лэйн заметила множество картин, украшавших стены. Одни — типичные петербургские виды с набережными и туманной Невой, другие — охотничьи сцены, тёмные леса, всадники, стаи собак. Ещё дальше — строгие семейные портреты, где мужчины в мундирах и женщины в кринолинах смотрели на неё с почти равнодушной важностью. Всё это было как фон, как хронология такой чужой жизни. Взгляд её светло-зелёных глаз зацепился за один портрет. Мужчина в генеральском мундире прошлой эпохи — старый покрой, иная выправка, но тот же прямой, тяжёлый взгляд, что и у Дмитрия. Не полное сходство, а что-то в линии бровей, в сжатых губах, в том, как он смотрел с холста. Сердце неприятно кольнуло. На миг показалось Лэйн, что этот мужчина с портрета видит её насквозь: её нерешительность, страх, дерзость прийти сюда без приглашения. Мисс Астор со слугой вошли в просторную, но не парадную комнату на втором этаже — что-то среднее между гостиной и приёмным салоном. Высокие окна, тяжёлые портьеры, книжный шкаф, несколько кресел, столик. Никакой излишней роскоши, только порядок и тишина. — Сударыня ожидают здесь, — сказал лакей и тихо прикрыл за собой дверь, оставив Лэйн одну. Она медленно присела и огляделась. Оказавшись внутри этого особняка, в его доме, страх никуда не ушёл. Наоборот, стал только острее. Дом, в котором он вырос, в котором, возможно, ещё хранилась память о его детских шагах; дом, где на стенах висели портреты людей, давших ему осанку, взгляд, отвагу и понятие о чести… В этих окнах и в этих стенах было не просто богатство, а его история. И от этой мысли внутри всё сжалось: впервые роскошь перестала быть для неё безличной декорацией и стала чем-то личным, почти интимным, связанным с одним конкретным человеком, которого она так отчаянно хотела увидеть. Лэйн опустила взгляд на свою сумочку, лежавшую на коленях. Небольшая, из мягкой тёмно-синей кожи, с аккуратной металлической застёжкой и тонким ремешком, украшенным скромной вышивкой по краю. Такая, какую приличной даме не стыдно взять с собой на визит или прогулку: ничего лишнего, всё строго, по-европейски. Но сейчас, несмотря на свой размер, сумочка казалась ей странно тяжёлой — будто внутри лежали не пара платков и не крошечный пузырёк духов, а камень. Или её собственное решение. В коридоре послышались шаги. Лэйн подскочила и мгновенно оказалась на ногах. По одним шагам — коротким, суетливым, слегка шаркающим — она сразу поняла, что это не генерал. У него шаги были бы иными: размеренными и тяжёлыми. И всё равно она успела разочароваться ещё до того, как дверь открылась. В гостиную вошёл пожилой мужчина в тёмном сюртуке — скорее всего управляющий. Он остановился в нескольких шагах от неё и оглядел внимательно с головы до пят: светло-серое платье, непроницаемое лицо, прямая осанка. — Сударыня… — произнёс он ровно. — Вы по какому вопросу к его сиятельству? По тону и прищуренному взгляду Лэйн сразу поняла: управляющий настроен не очень дружелюбно. Оттого ещё сильнее выпрямилась, сжала сумочку пальцами и ответила коротко: — По личному. Управляющий чуть сузил глаза, словно прикидывая, насколько далеко она готова зайти. — Сожалею, сударыня, — сказал он безупречно вежливо, но холодно. — Его сиятельство никого сегодня не принимают. Лэйн сжала сумочку в руках сильнее. — Я… понимаю, — голос её прозвучал чуть глуше, чем ей хотелось бы. — Понимаю, что доставляю неудобства. Но дело действительно очень важное. Управляющий склонил голову чуть вбок, хотя он уже всё решил, но вежливости ради сделал вид, что готов выслушать возражения. — Поверьте, мисс Астор, — отчётливо выделил он её фамилию, давая понять, что знает, кто стоит перед ним, — если бы была хоть малейшая возможность вас принять, я бы непременно донёс о вашем визите до его сиятельства. — Так донесите! — вырвалось у неё чуть быстрее, чем следовало. На лице управляющего ничего не дрогнуло. — Боюсь, это невозможно, мисс Астор, — повторил он прежним тоном. Лэйн запнулась, чувствуя, как пересохло горло. Управляющий выдержал паузу и добавил: — Уверяю вас, если его сиятельству будет угодно вас видеть, он найдёт способ уведомить. Лэйн опустила глаза и тихо выдохнула. По выражению лица и по тону голоса управляющего было ясно: он не уступит. Давить дальше значило не только выставить себя в смешном свете, но и рисковать тем, что её буквально выпроводят за дверь — ведь в подобных домах всегда находились блюстители тех самых правил приличия, строго следившие за спокойствием хозяев. Она едва заметно кивнула, расслабила напряжённые плечи и подняла светлые глаза на Мирона Гаврилыча. — Что ж… вы правы, — произнесла Лэйн почти кротко, и голос её прозвучал так мягко, что в нём не осталось и следа прежнего упрямства. — Думаю, мне лучше уйти. Управляющий чуть приподнял брови: его искренне удивило, как быстро американская барышня сдалась. Он ожидал слёз, просьб, новых попыток спорить — но не такого спокойного смиренного согласия. Оправив полы сюртука, он кивнул и обозначил рукой направление к коридору. — Я вас провожу, сударыня. Лэйн едва заметно улыбнулась — вежливо, почти благодарно — и молча вышла из гостиной, словно принимая его волю как окончательный приговор. Мирон Гаврилыч остался доволен собой. В мыслях он уже похвалил себя: умело отстоял дом. Сейчас Дмитрию Санычу точно было не до гостей — тем более до той, из-за которой, по его убеждению, такая беда и случилась. Конечно, сам барин ни словом про это не обмолвился, но разве управляющий слепой? Видел, сколько писем писал барин этой самой мисс Астор. Да и нужно ли больше доказательств, когда она собственной персоной появляется на пороге особняка! Мало того, что без приглашения, так ещё и без должного сопровождения. «Нет, всё-таки не чета она моему барчуку…» — сурово подумал он, закрывая за ней дверь. Управляющий повернулся, собираясь сопроводить барышню к выходу, но в коридоре её не оказалось. Пусто. Ни серого платья, ни самой американской мисс. Мирон Гаврилыч нахмурился, шагнул вперёд, огляделся по сторонам — и тут, в другом конце коридора, мелькнул краешек светло-серой юбки и исчез за поворотом. — Мисс! — окликнул он уже громче, чем того требовал этикет. — Вам в другую сторону! Лэйн спешила, почти не чувствуя пола под ногами. Она приподняла юбки платья ровно настолько, чтобы не запутаться в складках и не замедлиться, но не переходила на бег, чтобы не промчаться мимо нужной двери. «Как же легко обмануть мужчин, когда они считают меня леди… — мелькнула у неё мысль, сухая и ехидная. — Как же славно, что они не верят, когда я говорю, что никакая я не барышня. А значит — не обязана жить по их правилам». Она шла сквозь анфиладу комнат, как через череду декораций. Сначала — небольшая будуарная, с низким столиком, диваном у окна и вышитыми подушками. Затем — столовая с длинным застеленным белой скатертью столом и высокими стульями. Дальше — строгая гостиная, где рояль молчал в углу, а над камином висели пейзажи. За ней — ещё одна, более узкая, комната с письменным столом, картами на стенах, шкафом с документами. Сердце билось чаще. Если её расчёты верны, его кабинет должен быть именно на этом этаже — ближе к реке, к свету, к тому самому окну, где, по словам соседки, допоздна горел огонь лампы. Страх по-прежнему сидел в груди — острый, колючий, но поверх него поднималось другое чувство: упорство. Ведь Лэйн приняла решение и теперь просто доводила его до конца. Повторяла про себя: «Мне нужно его увидеть. Нужно убедиться, что ошиблась. А если не ошиблась…» Если её догадки окажутся правдой, если действительно между генералом и князем случилась дуэль, если кровь была пролита из-за неё… Тогда она поступит как должна. По коридору загрохотали шаги — тяжёлые, торопливые, совсем не похожие на её почти неслышную поступь. — Сударыня, стойте! — донёсся сердитый голос управляющего. — Мисс Астор, остановитесь немедленно! Лэйн на ходу обернулась и поняла, что времени у неё почти не осталось. Мирон Гаврилыч шёл быстро, сердито отбрасывая полы сюртука, и каждый его шаг гулко отдавался в стенах. Перед ней было несколько дверей — одинаково тяжёлые, резные, с бронзовыми ручками. Одна, другая, третья — ни по замку, ни по отделке нельзя было догадаться, какая из них ведёт туда, куда ей нужно. Она почти решилась открыть ближайшую — рука уже потянулась к холодной ручке, — когда из самой дальней крайней двери прозвучал голос, которого она не слышала вот уже несколько недель: — Мирон, что там у вас происходит? Голос был глуше, хриплее, но несомненно принадлежал ему. Лёгкая неожиданная улыбка вспыхнула у Лэйн на губах — не от радости, а от того, что фортуна, кажется, всё-таки была на её стороне. Она бросилась к той самой двери, почти бегом преодолев оставшееся расстояние, торопливо, но отчётливо постучала и, не дожидаясь ответа, решительно повернула ручку и вошла внутрь. Не знала Лэйн, что именно увидит, отворив её. По правде говоря, она совсем об этом не задумывалась — не успела представить ни худший, ни лучший вариант. Наверное, поэтому увиденное произвело на неё такое впечатление. Сначала Лэйн в глаза ударил свет. Солнечный — неожиданный, тёплый, летний, — он щедро лился из широкого окна, заливая всю комнату. В лучах этого света стоял Дмитрий. Простая белая рубашка на миг ослепила её сильнее самого света. Ткань казалась сияющей, нереальной, будто не он, а какой-то несуществующий силуэт стоял посреди комнаты. Никогда прежде Лэйн не видела его хотя бы с одной расстёгнутой пуговицей — ни в мундире, ни в сюртуке. Она моргнула — раз, другой, привыкая к свету. При виде генерала в одной рубашке, с открытым горлом, с мягко обозначенной линией ключиц, её охватило такое смущение, что первой реакцией было — отвести глаза. Она опять на него взглянула, и её пленили его глаза. Голубые, ясные, а в тот момент — такие удивлённые, какими она их никогда не видела. Без привычной строгости, без ледяной сдержанности — в них было чистое неподдельное изумление человека, который меньше всего ожидал увидеть её на пороге своего кабинета. Она застала его посреди движения. Казалось, ещё мгновение назад, до того как дверь распахнулась, Дмитрий стоял у письменного стола и намеревался выйти в коридор — посмотреть, из-за чего управляющий поднял шум. Лэйн уже собиралась отпустить ручку двери, которую всё ещё судорожно сжимала, и сделать шаг в комнату, но вместо этого опустила взгляд… и застыла на пороге. Рубашка была не заправлена, ткань мягко ложилась по торсу, открывая больше, чем ей полагалось видеть. Взгляд светло-зелёных глаз скользнул по обнажённой впадинке между ключицами, ниже — по груди, по плотным, туго очерченным мышцам, которые проступали под тонкой тканью: не показная атлетика, а выученное годами военной службы сухое, натренированное тело мужчины, привыкшего к строю, седлу и оружию. Лэйн, конечно, же умом понимала, что под его мундиром не могло скрываться ничего иного. Но одно дело — догадываться. И совсем другое — видеть. Взгляд невольно сполз ниже, к животу. Там, где незастёгнутая рубашка не скрывала подтянутый живот и узкую полосу тёмных волос, тянущуюся от пупка вниз. В этот миг Лэйн просто забыла вдохнуть. О-о-о, мужчин она знала. Знала, как заставить их гореть, как обвести вокруг пальца, как подарить им улыбку — и забрать покой. Сглотнув, ощутила, как горят её щеки. Знала как обмануть их, как использовать, как предавать. Но сама не поняла почему, завидев лишь немного голой кожи (а уж видела она в жизни куда больше!), Лэйн вся встрепенулась. Кажется, хотела что-то сказать — губы чуть разомкнулись, она подняла глаза, готовая выдать любой приличный предлог своего вторжения. Но вместо слов из груди вырвался резкий, судорожный вдох — будто она чего-то испугалась. Только в этот момент заметила широкую плотную повязку, туго охватывавшую правое плечо и грудь. По краю бинта морщилась кожа — припухшая, с жёлтым и зеленоватым ореолом старого синяка. Между слоями ткани виднелась узкая розовая полоса шва, ещё свежая, чуть натянутая, местами влажная от лекарств. На белом бинте темнело несколько маленьких, уже засохших пятен — следы крови или йодной настойки. Именно в этот момент она ощутила на своём предплечье чужую руку. Пальцы легли почти грубо. Мирон Гаврилыч, запыхавшийся от погони, наконец настиг её. — Сударыня, — загремел он у самого уха, — я же ясно сказал, что его сиятельство никого не принимают! Управляющий попытался развернуть её к двери, оттащить обратно в коридор — движение было настойчивым, почти бесцеремонным. Для приличий он всё ещё говорил «прошу», но в его хватке чувствовалось: уведу, хотите вы этого или нет. Лэйн же не успела ни возразить, ни объяснить — только дёрнула рукой, пытаясь вырваться из его пальцев. Она уже открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но не успела. — Мирон, оставь нас, — раздалось из глубины комнаты. Голос звучал ровно и спокойно, но в этой интонации было столько силы, что рука управляющего сама собой разжалась. Лэйн тут же выдернула руку из ослабевшей хватки, будто обожглась, и, как ни в чём не бывало, показательно оправила платье — провела ладонью по юбке, по лифу, выпрямила плечи. Ни взгляда на Мирона Гаврилыча, ни извинений. Сделав несколько шагов, она прошла вглубь кабинета, к окну. Оттуда открывался вид на Мойку — вода тяжёлой серой лентой тянулась вдоль каменных домов, редкие экипажи пересекали мост, и набережная жила своей ленивой будничной жизнью. Лэйн смотрела туда, стараясь дышать ровнее, а за спиной слышала, как Дмитрий отошёл в другой конец комнаты: шаги, затем тихий шорох ткани, приглушенный выдох — он поправлял рубашку и, должно быть, накидывал домашний халат, который небрежно лежал на спинке кресла. Тяжёлые шаги управляющего вновь загромыхали по комнате. Мирон Гаврилыч, ворча себе под нос, собрал с небольшого столика поднос с недопитым чаем или завтраком — чашка звякнула о блюдце, ложечка стукнулась о край. Металл и фарфор на миг нарушили хрупкую тишину кабинета. — Я… принесу кофе, — всё-таки старый слуга нашёлся что сказать напоследок. Он вышел, дверь за ним мягко закрылась, заглушая шаги и звяканье посуды. В комнате осталось только двое: она у окна, он — где-то за её спиной. Лэйн медленно повернулась. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Внешний облик Дмитрия вновь был… собран. Рубашка застёгнута на все пуговицы, а белый ворот лёг строго и ровно. Домашний халат тёмно-бордового цвета — плотный, из тяжёлого поблёскивающего сукна с узкой чёрной отделкой по краям и манжетам. Если бы не знать о ранении, то ничто бы в нём не выдало перевязанное правое плечо. В этот момент солнце, до того щедро льющееся в окно, спряталось за облако. Свет в кабинете изменился мгновенно: тёплое золото исчезло, и на стены легла холодная дымка. Светло-серое платье Лэйн, ещё минуту назад мягко согретое солнцем, теперь отдавало голубизной, подчёркивая хрупкость её фигуры и бледность рук, сжимающих небольшую сумочку. Дмитрий первым нарушил тишину. — Вы… выбрали весьма необычный способ визита, мисс Астор, — произнёс он сухо. — Зачем вы пришли? Голос звучал ровно, почти официально, но за этой напускной вежливостью чувствовалось многое: усталость, напряжение, непривычное для него ощущение уязвимости. Ни тени улыбки, ни малейшей мягкости во взгляде — только настороженность человека, которому меньше всего хотелось, чтобы кто-то видел его таким. И ещё заметила Лэйн лёгкую, плохо скрытую растерянность. В его взгляде ясно читалось непонимание причины её визита. Американка усмехнулась коротко, безрадостно, и опустила глаза на свою сумочку. — Пришла самолично убедиться, — ответила она. — Убедиться? — Дмитрий слегка изогнул бровь. — Убедиться в чём? Лэйн отступила от окна, обогнула кресло и подошла ближе к столу. — Давайте не будем играть, Дмитрий Саныч, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Я знаю про дуэль. Его лицо почти не изменилось. Ни поджатых губ, ни резкого вдоха. Только взгляд потемнел. В который раз убедился Дмитрий, что в Петербурге везде есть глаза и уши. В следующее мгновение он подумал: «Неужели Рэйн? Этот кретин вполне мог позволить себе разболтать, превратить поединок в историю для салонных пересудов». Дмитрий не двинулся с места. В ответ на её слова — тишина. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что он сознательно не собирался объяснять своих решений и поступков. Где-то внутри Дмитрий с холодной ясностью отметил: настоящая дама его круга никогда не поставила бы его в подобное положение. Дворянка не стала бы требовать отчёта о поединке. Она бы приняла к сведению лишь то, что позволено знать: что «между двумя господами произошло недоразумение», что «дело улажено», что «оба живы». Остальное её не касается. Другая бы промолчала. Сохранила бы лицо, сделала вид, что ничего не слышала, не догадалась, не связала. На приёмах — улыбалась бы как прежде, в разговорах — ни намёка. И только в своей комнате, за плотно прикрытой дверью, постояла бы подольше перед иконой, чуть дольше задержала бы пальцы на кресте, немного усерднее прочла бы вечернюю молитву — за здравие одного и за душу другого, если понадобится. Так его учили: мужчины стреляются и отвечают за это перед Богом и собственной совестью, а женщины делают вид, что не знают подробностей, и молятся. А Лэйн всё нарушала: стояла в его кабинете, смотрела прямо в глаза и требовала ответа. — Неужто вы и вправду считаете меня дурой? — чуть повысив голос, оскорблённо спросила она. — Что я не сумею догадаться? Сделала шаг ближе, не сводя с него глаз. — Ваше отсутствие на Троицу. Перевязанная рука князя. То, как вы посмотрели на меня на приёме у посла… Вы ведь слышали оскорбление князя в мой адрес? — спокойно перечисляла Лэйн. — Всего этого достаточно, чтобы понять: вы стрелялись с князем Рэйном из-за меня. Мышца на скуле Дмитрия едва заметно дёрнулась. — Дуэль, о которой вы говорите, — дело чести, а не тема для светской беседы, мисс Астор, — медленно произнёс он. — Я не вижу причин отчитываться перед вами. Лэйн выдохнула, и голос её хрипло смягчился: — Я не стою того, чтобы вы рисковали своей жизнью. И уж точно не стою того, чтобы мальчик сделался калекой. Вы… — Её пальцы сжались в кулак. — Вы испортили ему жизнь. Его военная карьера кончена. На эти слова Дмитрий отреагировал сразу. В голубых глазах вспыхнуло что-то недоброе. — Насчёт его карьеры я бы не спешил с выводами, — отрезал он, делая шаг в её сторону. — И, признаюсь, мне странно слышать столь горячее сожаление о судьбе подлеца из ваших уст. Лэйн вспыхнула, но не отступила. — Я не забочусь о его судьбе, — жёстко сказала она. — Я говорю о том, что из-за меня вы оба… заплатили слишком высокую цену. Лэйн сделала ещё полшага ему навстречу, так, что между ними остался только край стола, и запрокинула голову, чтобы поймать его взгляд. — Кто вам позволял стреляться из-за меня? — почти бросила она ему в лицо. — Какое право вы имели рисковать своей жизнью и проливать кровь из-за меня? Генерал смотрел на неё сверху вниз — высокий, чуть сутулящийся от боли в плече. В этом взгляде было всё: усталость, сдержанное раздражение, упрямство и то тяжёлое обожжённое чувство, которое Лэйн так боялась увидеть. Для Дмитрия её вопросы звучали так чужеродно. Ведь вырос он в таком мире, где мужчина обязан вставать между дамой и оскорблением, где честь — не пустой звук, где поединок — это не про неё, а про него. Для Лэйн — всё наоборот. Она выросла в реальности, где мужская честь часто служит оправданием глупости и крови, где жизнь — важнее кодексов. И в тот момент эти две системы, два мира столкнулись. — Никто, — тихо сказал Дмитрий. — Никто не разрешал. Мужчина на секунду опустил взгляд — скользнул им по лицу Лэйн, по дрогнувшей линии губ, будто что-то хотел прочесть в этом движении. Но тут же посмотрел ей в глаза, словно запрещая себе любую слабость. — Никто в моём присутствии не смеет оскорблять честь дамы. Лэйн чуть качнула головой, усмехнувшись одним уголком губ. — Никакая я не дама, — устало повторила она. — Это всего лишь слова, генерал. Слова, сплетни, грязь — я к ним привыкла. Они меня не трогают. Знали бы вы, сколько обо мне говорят. И вещи похуже. — Никто. Не. Смеет. Оскорблять. Честь. Дамы, — повторил Дмитрий, расставляя ударения на каждом слове так, словно забивал гвозди. «И тем более вашу». — Даже если слухи правдивы? — спокойно парировала Лэйн. Сказала она это неожиданно ровно — без вызова, без истерики, как испытание. Шаг за грань, за которой уже не играют в приличия. Дмитрий на миг застыл. «Говорят, мисс Астор нередко скрашивала досуг князя Бориса». «Понравились вы великому князю. А значит, уже побывали в его…» Что-то в лице генерала напряглось: пальцы правой руки едва заметно сжались в кулак, будто попытался унять боль в плече или силой заставлял себя не ответить слишком резко. — Поединок прошёл по всем правилам, — медленно произнёс Дмитрий, взвешивая каждое слово. — В глазах общества это… Он чуть скривился, словно само слово «общество» показалось ему горьким. Генерал выдержал короткую паузу. Он чуть наклонил голову и, не отрывая от неё взгляда, продолжил: — В моих глазах, мисс Астор… ваша честь чиста. Его слова прозвучали строго, без тени мягкости, но в них было столько веса и внутреннего смысла, что Лэйн невольно сделала маленький шаг назад. Будто горячий сухой ветер ударил ей в лицо. Она всматривалась в него, как будто видела впервые: в ясные голубые глаза, сейчас потемневшие и серьёзные; в тёмные, чуть нахмуренные брови; в знакомую линию носа и маленький шрам над верхней губой, который обычно терялся в строгости его лица, а теперь почему-то бросался в глаза, как немое напоминание о прошлых сражениях. Он замолчал, но в тишине ощутимо висело не произнесённое вслух: «Пока я жив, никто не посмеет…» Стало слишком тихо. Не выдержав его взгляда, Лэйн отвернулась и криво улыбнулась — больше самой себе, чем ему. — У меня нет права запретить вам… — она чуть запнулась, подбирая слово, — защищать меня. Повернувшись к нему спиной, сделала несколько шагов в сторону окна, пока не оказалась по другую сторону стола. Опустила взгляд, разжала напряжённые пальцы на сумочке и медленно открыла её. Тонкие конверты из дорогой бумаги легли ей в ладонь тяжёлой плотной стопкой. Перевязанные узкой кружевной лентой — так, как хранят не чужие письма, а что-то очень личное. Не глядя на него, Лэйн аккуратно положила стопку на край стола. Так бережно как возвращают вещь, которая слишком ценна. — Я… пришла вернуть ваши письма, — негромко произнесла она. — Я не имею права их хранить. Она вздохнула и, как будто набираясь смелости, подняла на него глаза: — Но сделать вид, что их не было, тоже невозможно. Дмитрий посмотрел на стопку конвертов — и вдруг с удивлением отметил, что их много. Больше, чем он сам бы назвал по памяти. А ещё — края слегка потрёпаны, сгибы потемнели, местами бумага чуть залоснилась от пальцев. Это были не непрочитанные письма. Это были письма, которые брали в руки. Которые, возможно, носили с собой. Лэйн продолжила уже тише: — Дмитрий… Я пришла сегодня не за тем, чтобы вы объяснились. И не затем, чтобы вы оправдывались передо мной. Она сглотнула, снова подняла на него свои прекрасные светло-зелёные глаза, и голос её заметно дрогнул: — Я пришла, потому что… с глубокой нежностью я думаю о вашей жизни. Она чуть раскрыла ладони — будто отпускала что-то невидимое, не смея к этому прикоснуться: — И больше не смею подвергать её опасности. Последние слова прозвучали почти шёпотом, но в них не было ни слабости, ни жалости к себе — только странная, зрелая решимость. — Просила бы вас не искать со мною встреч, да только… — попробовала улыбнуться, сделать голос чуть веселее, — такой возможности не будет боле. Попытка прозвучать легко провалилась: на последних словах голос предательски дрогнул. Лэйн тут же отвела взгляд. Упрямо смотрела куда угодно, только не на него: то на край стола, то на корешки книг в шкафу, то на узор ковра под ногами. — Думаю, отец закончил все свои дела В России, — быстро заговорила она, машинально поправляя юбку платья, разглаживая и без того ровную ткань. — А даже если и не закончил, то я свободна в своих передвижениях. И раз сезон подходит к концу… — она чуть дёрнула плечом, — то я могу вернуться домой. Слова полились быстрым, почти сбивчивым потоком. Говорила она так, будто ставила точки не только в фразах — будто сама себе подтверждала: «Да. Это всё. Так будет. Так правильнее». Лэйн бездумно протянула руку к стопке писем и кончиками пальцев коснулась верхнего конверта. Всего на мгновение. Шершавый край обжёг её не хуже огня. Не успев себя одёрнуть, она подняла взгляд на Дмитрия. Мужчина всё это время не сводил с неё глаз. Стоял, немного опираясь бедром о край стола. Лицо собранное; ни тени мягкости, ни намёка на улыбку. Но в голубых глазах — тяжёлое, упорное внимание, от которого хотелось либо спрятаться, либо шагнуть к нему ближе. В этом взгляде был и укор, и усталость, и странная молчаливая привязанность. Лэйн на миг показалось, что она обожглась не письмами — а именно этим его взглядом. — Дмитрий, я… — вырвалось у неё. Она сама толком не знала, что собиралась сказать. От его молчания вокруг них образовывалась пустота, которую хотелось чем-то заполнить: ещё одним объяснением, оправданием, просьбой о прощении. В эту секунду чувствовала себя Лэйн полнейшей дурой — с дрожащим голосом, с этим нелепым желанием уйти и желанием остаться. Дверь кабинета вежливо, но отчётливо постучали. Дмитрий не успел ответить — дверь приоткрылась, и на пороге показался Мирон Гаврилыч с подносом. Аромат свежесваренного кофе, тонкий звон чашек — всё это показалось Лэйн почти спасением. — Дмитрий Саныч, кофе для вас и для сударыни, — произнёс управляющий, переступая порог. Взгляд его тут же зацепился за фигуру Лэйн, и недовольство, тщательно спрятанное до этого под выученной вежливостью, мелькнуло на старческом лице слишком явственно. Лэйн тут же отвела глаза, будто её поймали за чем-то неприличным. Сжала пальцы в кулаки — так, что ногти впились в кружева перчаток, и на короткий миг собрала все остатки храбрости, чтобы всё-таки закончить начатое. Она сделала шаг в сторону двери, повернулась к генералу, стараясь выпрямить плечи: — Прошу, не гневайтесь, Дмитрий Саныч, — сказала она, заставляя себя улыбнуться. — Всё к лучшему. Улыбка вышла слишком спокойной, почти светской — только глаза выдавали, насколько ей сейчас плохо. Не дожидаясь ответа, Лэйн аккуратно обошла Мирона Гаврилыча и вышла в коридор. Оба мужчины невольно проводили её взглядом. Мирон Гаврилыч — с раздражением и тайным облегчением: ушла-таки. Дмитрий — с тяжёлым вниманием. Управляющий, всё ещё держа поднос в руках, перевёл взгляд на барина. И успел заметить, как тот смотрит ей вслед — не как на назойливую гостью, не как на источник хлопот, а так, что у старого слуги неприятно ёкнуло сердце. — Что с вами сделала эта барышня, а, барин? Дмитрий закатил глаза и отвёл взгляд от двери, словно силой отрывая себя от того места, где только что стояла Лэйн. — Никакая она не барышня, — произнёс он тихо, на выдохе. Он обошёл стол и взял в руки стопку писем, вернувшихся к нему. Подержал их в правой ладони, большим пальцем машинально проведя по кружевной ленте. Показались они ему тяжелыми, и от их веса заныло раненое плечо — тупая, тянущая боль отозвалась где-то глубоко под повязкой. — И ничего она не делала, — добавил он после паузы. Дмитрий негромко втянул воздух, открыл верхний ящик стола и аккуратно положил письма внутрь. Опустился в кресло и потянул к себе чистый лист и чернильницу. Писал Островский быстро, уверенным, слегка угловатым почерком. Поставил точку, подпись, потряс лист, чтобы быстрее высохли чернила, и сложил его пополам. Из кожаной визитницы вынул свою карточку и вложил внутрь. Мирон Гаврилыч всё это время стоял с подносом у стола, выжидая. Наконец Дмитрий поднял взгляд: — Передашь это слуге, — сказал он ровно. — Пусть немедленно отвезёт на Литейный проспект. Лично в руки. Управляющий поставил поднос на край стола. Взял записку с карточкой, бросил беглый взгляд на имя адресата — и неодобрительно посмотрел на барина. — Так кофе оставлять или забирать? — переспросил Мирон. — Унеси. Управляющий поджал губы, снова взял поднос, аккуратно, но с выраженной обидой. Повернулся, направился к двери и уже в проёме, полушёпотом, полуворчанием отпустил: — То принеси, то унеси… Господи помилуй…⌬⋆⟡⟐⋆⌬
Лэйн шла тем же коридором, по которому минутами раньше убегала от управляющего, только теперь шаги её были чуть быстрее, чем подобало бы приличной гостье. Та же анфилада комнат промелькнула по сторонам: узкий кабинет с картами на стенах, светлая столовая с накрытым столом, аккуратный салон с консольным столиком и фарфоровой вазой. Всё то же, только воздух внутри какой-то плотный, вязкий, будто дом запомнил её присутствие и теперь медленно выталкивал наружу. На лестнице Лэйн опустила глаза, не желая вновь взглянуть на портреты, смотревшие с высоты стен. Она живо представляла эти лица: прямые носы, волевые подбородки, холодные голубые или серые глаза, тяжёлые генеральские и полковничьи мундиры, тёмные сюртуки с орденскими лентами. В каждом из этих изображений угадывала черты Дмитрия — линию рта, посадку плеч, поворот головы, — и от этого становилось только неуютнее, словно сам род Островских молча осуждал за то, как она осмелилась войти в этот дом. Почти физически чувствовала Лэйн на себе тяжёлый взгляд того самого мужчины в генеральском мундире с портрета на повороте. Глаза его как будто проводили её до нижнего пролёта и в раздражении гнали прочь. Девушка невольно ускорила шаг. Войдя в вестибюль, она увидела, как Ксения, до того сидевшая на краю стула у стены, тут же вскочила. По строгому выражению лица лакея было ясно: девчонка успела получить пару замечаний о том, как следует вести себя прислуге в подобном доме. Лэйн же буквально пролетела сквозь вестибюль, не задерживаясь взглядом ни на зеркале, ни на мраморных плитах пола. Если бы лакей вовремя не поспешил бы — ловко шагнул вперёд и распахнул тяжёлую дверь, — она бы вполне могла сама схватиться за ручку, окончательно нарушив все правила приличия. — Доброго дня вам, сударыня, — сухо пожелал лакей, но в голосе у него сквозило то самое сдержанное неодобрение, адресованное тем, кто пришёл без приглашения и уходит без поклона. В ответ Ксения одарила его косым взглядом и, коротко хмыкнув, звонко цокнула каблуками по мрамору и последовала за своей госпожой. На улице Лэйн будто вынырнула из воды. Воздух показался холоднее, резче, но вместе с тем и чище. Стало легче дышать, грудь перестала сжимать невидимая петля, однако шаг она не сбавила — наоборот, пошла быстрее, словно всё ещё чувствовала за спиной тяжесть каменных стен. Гнетущее ощущение не отпускало: будто сам особняк остался позади не домом, а живым существом, которое насмешливо и недобро взирало ей вслед из каждого своего окна. — Барышня, погодите… вы так спешите, — Ксения подобрала юбки, стараясь не отстать. — Вам бы сесть, отдохнуть… вы ж побледнели вся… Лэйн не отвечала и не оборачивалась. Не поднимала глаз выше мостовой. Брусчатка, колёса редких экипажей, блеск луж, в которых отражались дома — всё что угодно, только не фасад за её спиной. Чувствовала, знала, что с высоты второго этажа, из окна того самого кабинета, где допоздна горит свет, смотрел на неё чей-то… хотя очень даже известно чей взгляд голубых глаз. Наконец, свернув за угол, Лэйн остановилась. Плечи её чуть вздрогнули, дыхание сбилось. Нащупала рукой холодную каменную стену и опёрлась о неё ладонью — камень был шершавым, влажным от утренней сырости, но эта твёрдость под пальцами неожиданно успокаивала. Ксения тут же нагнала её, почти налетев сбоку, и, запыхавшись, шагнула вперёд, заглядывая Лэйн в лицо. В серых глазах служанки читались тревога и заметное возмущение всем происходящим. — Барышня, давайте домой, вы побледнели… Лэйн закрыла глаза на пару вдохов, заставляя себя дышать ровнее. Летний воздух обжёг лёгкие, а сердце продолжало колотиться, как после бега. — Уже лучше, — выдохнула она тихо, отлипая ладонью от стены. — Ксения… Посмотрела на девушку — взгляд её зелёных глаз стал немного рассеянный. — Возвращайся на Литейный, — сказала Лэйн мягко, но твёрдо. — Погулять хочу. Служанка тут же поджала губы. — Да не дело вам одной по городу шататься, барышня, — возразила она, в голосе слышались и испуг, и упрямство. — Чай не в Америке вы… мало ли кто… — Я пройдусь пешком, — перебила её Лэйн, стараясь говорить спокойно. — Хочу побыть одна. — А ежели с вами случится что? — воскликнула Ксения, чуть приглушая голос. — Что я господину скажу, коли спросит? Скажет: куда смотрела, отчего от барыни отстала? Лэйн невольно улыбнулась краешком губ — устало и криво, но по-настоящему. «Если бы ты только знала, девочка, куда этот «господин» меня отправляет…» — промелькнуло у неё в голове. Если бы Ксения хоть на миг представила, что именно требовалось от её американской барышни для «успешного выполнения задания», как аккуратно это называл покровитель, — то поняла бы, насколько смешно прозвучали слова о том, что господин будет спрашивать и беспокоиться о Лэйн. Забота мистера Астора о безопасности «дочери» была такой же условной, как и её роль: пока Лэйн играет как положено — покровитель позаботится о репутации, о визитах и приличном сопровождении. Стоит выйти за рамки сценария — и никакая дрожь в голосе Ксении, никакие «барыня, не стоит» уже не будут иметь значения. — Со мной ничего не случится, — уверенно произнесла Лэйн, чуть тронув служанку за рукав. — Скажешь, что я поехала за покупками. Или в гости. Это будет недалеко от правды. Я не задержусь. Голос её стал чуть ниже, твёрже — это была уже не просьба, а мягкий приказ. Ксения сжала губы ещё крепче: было видно, как внутри у неё борются долг и послушание. — Не нравится мне это, барышня… совсем не нравится, — проворчала она, но всё же кивнула. — Ладно. Только вы… вы правда недолго, да? — Правда, — ответила Лэйн, опуская взгляд на мостовую. — Иди. Оставшись одна, она на миг замерла посреди переулка, потом неторопливо огляделась. В Петербурге Лэйн жила не долго, безвыездно всего несколько месяцев, оттого названия улиц путались, собирались не в карту, а в кашу из русских звуков. Но пространство она читала куда лучше слов. Дом Островских, угол улицы, линия мостовой, по которой уходили экипажи, — всё это складывалось в привычную схему. С вновь обретённой уверенностью, которая возвращалась к ней всякий раз, когда она невзначай использовала забытый навык, Лэйн выбрала направление и вышла на более широкую улицу, откуда в просвете между домами уже виднелся купол Исаакиевского собора. Июньский Петербург стоял влажный и светлый: воздух ещё прохладный после ночной сырости, мостовая блестела от недавнего дождя, а от реки тянуло свежестью. Солнце то пряталось за мягкими облаками, то выходило, подсвечивая фасады и детали лепнины так, что весь город казался театральной декорацией. Пока она шла к собору, подстраивая шаг под ритм улицы, мысли её на секунду отвлеклись. За последние три года Лэйн ни разу по-настоящему не потерялась — ни в столицах, ни в захолустных городишках, где ей доводилось останавливаться. В каждом новом месте карта как будто сама рисовалась у неё в голове: повороты, площади, колокольни, линии рек. Стоило один раз пройти по улице — и путь ложился невидимой линией в воображении. «У тебя картографическая память, Лэйн, — подметил когда-то покровитель. — Всегда ты умела не просто запомнить дорогу, сколько сохранить в себе схему города. Будто носишь атлас у себя в голове». Всякий раз, когда покровитель вскользь упоминал её прошлую жизнь — о том, что они были знакомы, вели общие дела, что у девушки был «опыт» и «таланты», которые она, мол, просто забыла, — Лэйн испытывала странное смешанное чувство. С одной стороны, лёгкое головокружение, как у человека, который смотрит на чужую биографию и пытается представить себя на месте другого. С другой — упрямое тихое знание: кем бы она ни была тогда, она всё равно осталась собой. Лэйн не помнила лиц, дат, подробностей, но упрямство, способность ориентироваться в любом городе, холодная трезвость мыслей в критических ситуациях, лёгкая ирония на языке и привычка идти туда, куда «не положено», кажется, были с ней всегда. Она миновала несколько кварталов, и впереди показался Исаакиевский собор во весь свой тяжёлый гранитный рост. Лэйн подошла ближе, к подножию широкой лестницы. Над головой — мощные колонны, над ними — фигуры святых, медь, потемневшая от северного воздуха. Она подняла взгляд вверх и неожиданно встретилась глазами с каменной Девой Марией. Статуя стояла высоко над площадью в нише собора. Казалось, что она смотрит прямо на неё — не строго, не укоризненно, а с едва заметной мягкой улыбкой. Три года назад, очнувшись в общей палате парижского госпиталя, Лэйн тоже увидела над собой Деву Марию — белую, гладкую, с тонкими складками каменного одеяния, прижимающую к себе младенца. В те дни девушка проводила долгие часы, не отрывая взгляда от этого спокойного лица, и надеялась не на чудо, а обращалась к здравому смыслу. Если отбросить романтические истории и романы, приходила простая трезвая мысль: на что вообще могла рассчитывать молодая женщина в её положении? Украшений на ней не было. Бумаг, писем, карточек — тоже не нашли. Никто не приходил, не спрашивал, не предлагал вознаграждение за сведения. Значит, с точки зрения мира она была никем: неизвестной больной, очередной «pauvre petite» из общей палаты. Понимала Лэйн, что вариантов у такой девушки немного. Если повезёт, её могли бы оставить под опекой благотворительного общества или при госпитале: сестры милосердия, врачи, благочестивые дамы, время от времени посещавшие палату, могли бы попытаться «пристроить бедняжку». Тогда ей светила роль сиделки, помощницы в прачечной, ученицы в мастерской при каком-нибудь приюте. В лучшем случае — скромная комната на мансарде и работа до изнеможения, чтобы заработать на хлеб. В худшем — перевод в дешевый ночлежный дом, где никто не спрашивает, есть ли у тебя прошлое, пока ты можешь платить за койку. Можно было обратиться в полицию. Но что бы это изменило? Без документов, без имени она становилась для чиновников очередной «inconnue», статистической единицей. Да, дорогое платье, которое было на ней, когда её нашли, могло навести их на мысль о буржуазном или даже аристократическом происхождении. Но без родни, которая бы подняла шум, это была лишь странная деталь, а не ключ. Оставался ещё мир, который всегда распахивает объятия перед молодыми женщинами без защиты: кабачки, дешёвые кафе, артистические подвалы, где из таких «заблудших» делали певичек, танцовщиц, любовниц. Париж знал множество историй о девушках, потерявших всё и нашедших себе место в тени афиш и зеркал. Но это был не выход, а медленное падение. Делать выбор Лэйн так и не пришлось: несколько дней спустя за ней пришли. Он вошёл в палату не как родственник, отчаянно ищущий пропавшую дочь, а как человек, привыкший входить в любые комнаты так, будто имеет на это право. Мужчина лет пятидесяти с лишним, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, в безупречно сидящем чёрном сюртуке, который на фоне больничных коек казался почти неприлично дорогим. На манжетах поблёскивали запонки. Пальцы были тонкие, ухоженные, с лёгкими чернильными следами у основания ногтей. Его серо-стальные глаза смотрели внимательно, без лишней мягкости. Учтивость в его манерах была безупречна, но ощущалась как спектакль. Он сел рядом с её койкой, не прикасаясь, не повышая голос, и очень вежливо, почти по-отечески, предложил то, от чего отказаться было невозможно. Имя, документы, кров над головой. Лечение, опеку, возможность «встать на ноги» — и жизнь, в которой у неё снова будет место. Всё звучало разумно, аккуратно, так как должно. Стоя у подножия Исаакия, под взглядом каменной Девы Марии, Лэйн слишком хорошо понимала, насколько узок был коридор, по которому ей пришлось пройти между нищенской койкой, подмостками кабаре и той ролью, что назначил покровитель. Никогда не сомневалась Лэйн в том, что раньше они были с ним знакомы. Хоть она и не знала настоящего имени этого мужчины… или забыла его. Однако убеждалась в этом всякий раз, когда он ставил перед ней задачу. С первого взгляда непосильную. Часто тексты, с которыми ей приходилось иметь дело, сами по себе ничего не обещали: обветшавшие письма, богословские трактаты, проповеди, записки секретарей, телеграммы, дневники. Но на дороге такие вещи не валялись. Не находились в открытых архивах, а прятались в частных коллекциях, в закрытых кабинетах, в сейфах, ключ от которых лежал под подушкой хозяина. Расшифровка была лишь половиной дела. Сначала до текста нужно было добраться. Быть вхожей в дома, где его хранили. Сесть за нужный стол, пройти по нужному коридору, дождаться, пока дверь в кабинет останется незапертой. Войти в доверие к тем, кто привык не доверять никому. Слушать, как между вздохами и тостами случайно прозвучит фамилия, название редкого фолианта или монастыря. Иногда этого удавалось добиться разговорами, улыбкой, умело поданым интересом к книгам и «древностям». Чаще — только через соблазнение. Через ночи в чужих спальнях и кабинетах. И пока чьи-то руки блуждали по её телу, Лэйн ловко занималась другим: делала оттиски ключей, запоминала нумерацию страниц, рисунки печатей, расположение полок. Прогуливаясь дорожками Александровского сада, Лэйн почти не замечала, как менялась перспектива: то деревья отступали, открывая вид на Неву, то снова закрывали город зелёной стеной. Вереница городов, имён, комнат всплывала перед внутренним взглядом: Париж с его госпиталем и первым шифром; Рим с монастырской библиотекой, в которой пахло пылью и ладаном; Берлин с сухими, как перегоревшие спички, чиновниками и их аккуратными цифрами. Лондонские клубы с тяжёлыми креслами и сигарным дымом, венские салоны, где музыка смешивалась с политическими слухами. В каждом месте была бумага — письмо, книга, оплаченная квитанция, записка, — и роли, которые ей приходилось примерять, чтобы до этих текстов добраться. Все задания, какими бы разными они ни казались, были связаны одной целью. Уже три года Лэйн и её покровитель бежали по следу одной-единственной книги. То фрагмент латинской цитаты всплывал в торговой переписке из Марселя. То примечание на полях монастырского каталога намекало, что нужный том когда-то покинул библиотеку. То шифрованная записка какого-то чиновника в Берлине содержала лишь одну странную фразу о «рукописи, за которую платят слишком дорого». Каждое письмо, каждая добытая из чужого дома информация, каждый расшифрованный код добавлял ещё одну точку на невидимой карте. Лэйн могла не помнить, кем была раньше, но отлично знала, кем стала теперь: человеком, который идёт по следу книги, стоящей дороже чужой судьбы. И всё бы ничего… Лэйн тяжело вздохнула. Только сейчас заметила, как гудят ноги от долгой ходьбы: лёгкая боль в стопах, тяжесть в мышцах, словно она не по саду гуляла, а шла по мокрой дороге уже много часов. Юбки тянули вниз, корсет давил под рёбра, и от этого хотелось не присесть, а, наоборот, идти ещё быстрее, разорвать эту скованность шагом. Да, только… Она резко развернулась и взяла курс туда, где за деревьями угадывался шумный людный Невский. Должна была догадаться, что всё закончится именно так. С того декабрьского приёма, когда впервые увидела генерала Островского: высокого, собранного, сдержанного, с этими внимательными глазами, которые будто сразу оценивали — не платье, не причёску, а её ложь. Уже тогда в глубине души что-то тихо шептало: этот человек не для игр. План, который всегда работал, был до смешного прост. Необходимо было попасть в его дом. Не столичный, а тот, что в Роткове, куда Островского назначили губернатором. Нужен был не только доступ к его кабинету, сейфу, бумагам. Самое главное — время. Время, чтобы «ожидать» генерала, пока он вне дома. Время, чтобы спокойно войти туда, куда не допускают гостей. А для этого сперва следовало заполучить его… Нет, не доверие. Скорее, особое отношение… И разрешение находиться в доме губернатора Роткова. Ей следовало сделать то, что она делала десятки раз до этого. Вскружить ему голову, позволить ослепнуть от страсти… Шла Лэйн по июньскому Невскому сквозь шум экипажей, шорох шёлковых юбок и гул голосов, словно пробиралась по руслу широкой людной реки. Справа — витрины, в которых вспыхивали отражения барышень и офицеров; слева — фасады с лепниной, вывески на французском и русском. Запах кофе, табака, пыли и Невы, тянущей прохладой с конца проспекта. Она шла и думала, как же было ей наплевать на других последние три года. Скольких Лэйн обманывала, скольких подставляла, скольким разбивала сердца, не задерживаясь ни на одном мужчине дольше, чем того требовала задача. «Так что же изменилось сейчас?» — спрашивала она себя и не могла понять, в какой именно точке всё пошло не по плану. Не должен был граф Островский в неё влюбляться. Не должен был генерал из-за неё стреляться. Не должен был Дмитрий рисковать жизнью из-за неё. Как же было прекрасно, спокойно и просто тогда, когда она не чувствовала ничего. Не отдавая отчёта своим действиям и повинуясь какому-то внутреннему порыву, Лэйн свернула к двери с аккуратной вывеской и вошла в кондитерскую. Внутри было светло и тепло: большие окна выходили на улицу, отражая Невский и прохожих. На мраморном прилавке стояли подносы с пирожными, корзинки с пирогами, вазочки с безе и марципанами. В дальнем углу несколько столиков с белыми скатертями; на них — фарфоровые чашки, серебряные сахарницы и тонкие рюмочки для ликёра. Публика была самая приличная: у окна сидела знакомая барышня-ровесница в светлом платье, с маменькой, той самой, которую Лэйн видела не раз в одном из салонов. Чуть дальше — две дамы постарше тихо что-то обсуждали. За другим столиком молодой человек пил кофе с девушкой, очевидно, гувернанткой или компаньонкой: она была слишком просто одета для невесты и слишком оживлённо себя вела для прислуги. Лэйн прошла к стойке, не задерживаясь взглядом ни на ком, и заказала себе чашку густого горячего шоколада и маленькое пирожное с кремом. Сделала это почти машинально, как будто тело само знало, чего хочет, чтобы притупить мысли. Достав из сумочки кошелёк, она отсчитала несколько монет и положила их на блюдце. В это мгновение её словно кольнуло: лёгкое приятное ощущение чего-то мещанского. Знала, что в высшем обществе благородным дамам не принято носить с собой деньги, а тем более расплачиваться лично. За них платят мужья, отцы, слуги. Такие моменты приоткрывали завесу в прошлое Лэйн. В ту жизнь, где она привыкла уверенно заходить в заведения, заказывать себе обед и платить за него сама, не оглядываясь на возможные неодобрительные взгляды. Воспоминаний не было, но ощущение очень чёткое: когда-то давно, до госпиталя, свобода стоила ей дороже приличий. Свобода расплачиваться самой, не спрашивая разрешения. Свобода выбирать, в какой город ехать дальше, по каким улицам ходить. Присев за свободный столик у стены, Лэйн устроилась так, чтобы видеть зал и окно. Пока ждала заказ, ей пришлось пару раз кивнуть в ответ на приветствия: кто-то из светских дам узнал её, одна барышня робко улыбнулась, другая переглянулась с матерью и наклонилась что-то прошептать. Как обычно, Лэйн дала высшему обществу повод для пересудов: приличной девушке не пристало одной сидеть в кондитерской, да ещё и оплачивать заказ самой. Но ничего по-настоящему скандального она, разумеется, не делала. И ей, как иностранке, многое охотно списывали на «американские странности», на эксцентричность, на иной порядок вещей «там у них». Когда официант принёс горячий шоколад и пирожное, Лэйн поблагодарила кивком. Пальцы обхватили тёплую чашку, фарфор приятно грел ладони. Поднося её к губам, она вдруг поймала себя на простой спокойной мысли: «Репутация мисс Астор больше не имеет значения». То, что она сказала Дмитрию о своём отъезде… было правдой. Если Лэйн не может выполнить задание — а она не может — значит, ей больше нечего делать в Петербурге. Да и вообще в империи. Она откусила пирожное: мягкий, чуть влажный бисквит, сладкий, почти приторный крем с лёгким ванильным запахом, тонкий хруст сахарной корочки сверху. Сладость ударила в нёбо так резко, что захотелось запить водой, но именно это простое земное ощущение — крошки на языке, сахар на губах — странно закрепило её решение. К собственному удивлению, оно далось ей легче, чем можно было ожидать. Спонтанное — да. Но совсем не безрассудное. Прошло уже три года, и память к ней так и не вернулась. Но Лэйн никогда не была идиоткой. Знала цену тому, что делает, и не полагалась только на благодеяния покровителя. В каждом городе, где задерживалась дольше, чем на пару недель, она неизменно находила дорогу не только к библиотеке и архиву, но и к банку. Где-то в Париже на её имя, чуть искажённое, «Mlle Hélène» лежала небольшая сумма; в Женеве — счёт на другое выдуманное имя; в Лондоне — вклад, оформленный через доверенное лицо, с её подписью внизу длинного формуляра. Каждый раз, получая деньги «на расходы» или вознаграждение за успешно выполненное поручение, Лэйн аккуратно откладывала часть. Не слишком много, чтобы не вызвать вопросов, но достаточно, чтобы за три года на этих счетах накопилось столько, что она могла позволить себе комфортную жизнь. Не роскошную, без собственных карет и салонов, но вполне достойную: приличные меблированные комнаты, платье по сезону, билеты на поезд, возможность уехать туда, куда она решит сама. И прожить какое-то время, пока не придумает, что делать дальше и кем быть, если больше не захочет называться «мисс Астор». Мысль об этом не пугала. Напротив, где-то на самом дне души тихо шевельнулось что-то похожее на… облегчение. Покровитель когда-то объяснил их цель вдохновенно, почти торжественно. — Пойми, Лэйн, — говорил он тогда, мягко растягивая слова, — мы ищем не просто старый фолиант. В этой книге содержится такое знание, такое доказательство, что рядом с ним многие хроники покажутся детской сказкой. Это… почти как Книга Апокалипсиса. Только не о конце времён, а о конце одной власти. Он усмехнулся краешком губ, глядя ей прямо в глаза, и продолжил: — Когда мы её найдём, и ты сможешь расшифровать написанное там, это станет началом нового исторического события. Векторы сменятся, династии пошатнутся, Лэйн. Одно слово, подкреплённое документом, иногда весит больше, чем тысяча пушек. Тогда она только кивнула. Просто цель, просто очередная рукопись. Лэйн не спрашивала, сколько жизней ляжет в основу этого «исторического события». «Как странно… — размышляла теперь она, медленно вращая чашку в руках. — Оказывается, есть человек, чья жизнь стоит дороже этой книги». Покончив с десертом, Лэйн отставила тарелку и взглянула в окно, на Невский. Люди шли туда-сюда: барышни под зонтиками, студенты с папками, чиновники, извозчики, рывками ведущие лошадей. И пока она смотрела на эту обычную, почти безличную суету, внутри поднималось лёгкое, но упорное чувство несправедливости. Столько дорог, писем, ночей, столько времени, потраченного на след этой чёртовой книги, — и теперь Лэйн уйдёт, так и не узнав, что это была за рукопись. Не подержит её в руках. Не увидит шифр, не почувствует знакомое возбуждение, когда чужой код наконец начинает ломаться под её взглядом. «Возможно, если назначат кого-то другого губернатором Роткова… — подперев подбородок рукой, думала Лэйн. — Тогда я могла бы попробовать снова. Когда-нибудь. В другом кабинете, с другим хозяином дома…» Солнечный луч, пробившись сквозь стекло, вдруг полоснул через зал кондитерской, зацепил её столик, край чашки. Тёплый свет лёг на скатерть почти так же, как несколько часов назад прорезал комнату в особняке на Мойке. И в этом свете снова встал перед её внутренним взглядом Дмитрий — в незастёгнутой рубахе, с бинтом на плече, высокий, бледный, с таким удивлённым, даже беззащитным выражением глаз. От одного этого воспоминания захотелось прикрыть лицо рукой, как от слишком яркого солнца, и закусить губу, чтобы не выдать того, что творилось внутри. Да, Лэйн было обидно всё это бросать. Но обида жила где-то на втором плане, глухо, как отдалённая боль в старой ране. Потому что на первом… «В моих глазах, мисс Астор… ваша честь чиста». Не нужно Лэйн вспоминать своё прошлое, чтобы с уверенностью сказать: никто никогда так к ней не относился. С таким упрямым достоинством, с таким странным сочетанием строгости и бережности. Её тело не раз называли красивым, желанным, её ум ценили как удобный инструмент, её навыки — как выгодное вложение. Но честь… её честь, как нечто, что можно защищать собственной кровью, — это было ново. И от этого внутри всё сжималось так, что хотелось то ли рассмеяться, то ли ударить кого-нибудь. Лэйн сжала челюсти так, что скулы заныли, а где-то в глубине возник почти физический скрежет зубов — от одной мысли, что такой человек, как Дмитрий Островский, настолько в ней заинтересован и подставился под пулю. «Какое нелепое расточительство, — думала она зло. — Генерал, граф, человек с достоинством и совестью — и всё это ради той, которая привыкла лгать и раздвигать ноги перед нужными людьми». А какие он писал ей письма… Не пылкие признания, не слащавые восторги, а странно-честные, строгие строки. В каждом письме было больше уважения, чем страсти. Больше внимания к ней, чем к самому себе. Естественно, выучила она их наизусть. Точнее, Лэйн даже не пыталась учить — просто читала, а потом обнаруживала, что может безошибочно, слово в слово, воспроизвести целый лист. Очередное странное умение, на которое травма головы, похоже, не повлияла ни капли: стоило один раз увидеть текст, как он намертво врезался в память, словно аккуратно переписанный на внутреннюю страницу воспоминаний, к которой всегда можно вернуться. «Я уже страдаю заранее за то, что придётся выстрадать. Уверен, вы мне не верите — и, вероятно, справедливо: вы не знаете меня достаточно. Но в душе моей есть, позвольте так выразиться, одна упрямая, почти мистическая струна. Пока её не тронули — я спокоен, непоколебим. Но стоит лишь задеть её — и всё решено. Быть может, ещё не поздно сделать вид, что этого не произошло…» От этих вспомнившихся строк усидеть на месте стало уже невозможно. Лэйн отодвинула чашку, почувствовала, как в пальцах появляется та же дрожь, что и тогда, когда она читала это письмо впервые, ходя кругами по комнате на Литейном, раз за разом возвращаясь к одним и тем же словам. Лэйн медленно отодвинула стул, поднялась. Телу почти физически требовалось движение: идти, наматывать круги, менять пространство вокруг, лишь бы не оставаться в четырёх стенах с голосом Дмитрия в голове. «Привычка обманывать женщин, как правило, отнимает у мужчины способность к постоянству. Со мной, однако, вышло иначе: всё это породило лишь устойчивую тоску по одной-единственной, подобной вам. Я не рассчитывал встретить такую женщину, и тем сильнее ценю ваши достоинства. Ни у кого другого — ни в складе ума, ни в манере рассуждать, ни в характере — я не находил тех свойств, которые столь непреодолимо для меня притягательны. Таких свойств, какие живут в вас». Почувствовала Лэйн, как внутри что-то болезненно сжалось. Взяв сумочку, она кивнула официанту и вышла, торопясь, как будто город снаружи мог заглушить эхо чужого, слишком честного письма. «У меня так мало обычных предрассудков, мои мнения столь несхожи с мнением света, что женщина, сотканная из мелочности и раздираемая постоянными рефлексиями, не могла бы мне подойти. В вас я встретил энергию, твёрдость, силу, решительность. Но и это не всё. Характер мой суров, впечатлительность чудовищна, пылкость нередко выходит за пределы разумного. Потому мне была необходима женщина с ясным рассудком, способная хранить тайну, не склонная к пустой жалости, но умеющая смотреть правде в лицо и оставаться спокойной. Я не смел надеяться, что подобные качества могут сочетаться с редким для нашего века внутренним достоинством… и тем более — с тем благородством, которое вижу в вас». Шла куда глаза глядят. Сначала по Невскому — мимо витрин книжных лавок, ювелирных магазинов, мимо шеренги извозчиков, которые лениво переговаривались меж собой. Лошади качали блестящими от пота боками, солнце выхватывало из толпы то чей-то золотой монокль, то красную шаль, то синий фрагмент мундирного воротника. «Я думаю нынче лишь о вас. Быть может, во мне ещё остался некоторый запас воли, чтобы сопротивляться, но вот уже два дня я не вижу вокруг себя ничего, кроме вашего образа. Все ваши чары, которых я так остерегался, теперь окончательно овладели моим сердцем. Я едва дышу, пока пишу вам. Берегите себя: вы в силах сделать меня по-настоящему несчастным, но, боюсь, и вам самой это может стоить слишком дорого. Мною владеет единственная мысль…» Потом Лэйн свернула, даже не сразу поняв, на какую улицу — в узкий проход между высокими фасадами. Здесь было тише: шаги отдавались о брусчатку, по дворам тянуло влагой и щами, из приоткрытых окон доносились обрывки фраз, пианино, детский плач. Вдалеке блеснула полоса воды — Фонтанка — неумолимо напоминая, что этот город живёт на границе воды и камня. «Вы этого пожелали, и теперь я думаю лишь о вас. Политика, служебные дела, общество — всё растворилось, как дым. Вы, вероятно, сочтёте меня помешанным, но я непрестанно вижу ваш взгляд, повторяю про себя ваши слова, вспоминаю ваше одновременно изящное и лукавое выражение лица. У меня, право, есть все основания лишиться рассудка; я был бы безумен как раз в том случае, если бы оставался спокоен. Надеюсь увидеть вас этим вечером. Боже мой, если вы только не самая равнодушная из женщин, то сколько же заставите меня страдать в жизни! Любить — значит страдать, но вместе с тем и жить, а как давно я, по правде сказать, не жил… Быть может, никогда ещё не жил такой жизнью. Ещё раз — до вечера». И именно от этого теперь хотелось Лэйн выть — потому что такой человек позволил себе чувствовать что-то к ней. Не дурак, не распущенный богач, не скучающий дипломат, которому нужно развлечение на пару недель. А человек, который привык отвечать за города, за людей, за жизнь и смерть. Человек, чья подпись что-то значит, чьё имя произносят с уважением даже те, кто его презирает. Лэйн не могла — не имела права — разрушить его жизнь. Не имела права ответить на его чувство так, как подсказывало тело, как просилась каждая частичка её существа, когда она вспоминала его руки, голос, то, как он смотрел на неё в своём кабинете. Не имела права позволить ему любить её по-настоящему. Потому что там, где начиналось настоящее, заканчивался холодный расчёт, а за границей расчёта у неё была только ложь, опасность и задания, о которых он не должен был даже подозревать. Оттого всё становилось вдвойне невыносимо. Именно этого Лэйн хотелось больше всего на свете. Откликнуться. Перестать играть. Просто шагнуть навстречу тому, кто видит в ней не приманку, не шпионку, не чужую игрушку, а женщину, чью честь можно ставить выше собственной жизни. Но стоило ей мысленно сделать этот шаг, как перед глазами снова вставала пуля под ключицей, бинт, бледное лицо и слова покровителя о книге, ради которой она существует. И Лэйн снова возвращалась к выводу, что единственно допустимый выбор для неё — отступить. Между тем Петербург растекался вокруг: мосты, чугунные решётки, дворы-колодцы, редкие клочья сада за оградой. Лэйн ловила себя на том, что всё так же точно отмечает повороты, расстояния, расположение площадей на своей внутренней карте — и в то же время чувствовала себя так, будто эта карта только что лишилась главной точки, к которой вели все дороги.⌬⋆⟡⟐⋆⌬
В Петербурге начался сезон белых ночей. Тот странный северный период, когда город, казалось, забывал, что такое тьма: небо не темнело до конца, просто выцветало до молочного, и можно было бы гулять хоть до утра. Лэйн вполне могла бы так и сделать. Но к вечеру она вымоталась: день, начавшийся с особняка на Мойке, выжег её изнутри не хуже жаркой лихорадки. Когда она, наконец, добралась до Литейного, небо было всё ещё светлым, но в воздухе уже чувствовался вечер: чуть прохладнее, чуть тише. Она прошла мимо знакомых витрин, повернула во двор, миновала коляски и лужи у коновязи, поднялась к парадному подъезду. Каменная лестница, тяжёлая дверь, шершавый металл ручки под пальцами. Больше всего на свете ей хотелось простых вещей: поесть чего-нибудь горячего, снять корсет, лечь и провалиться в сон без сновидений. С покровителем можно было поговорить завтра. Даже если он был дома, ничего не горело так, как её ступни. Она позвонила в колокольчик. Тонкий звук разлился за дверью, и через пару секунд замок щёлкнул. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Ксения. Лицо у неё было взволнованное, глаза блестели, руки сами собой ухватились за передник, будто ей нужно было за что-то держаться. — Барышня! — выдохнула она. — Ну где ж вы ходите-то… вас уже заждались! Лэйн замерла на пороге, одной рукой придерживая шляпку. — Заждались? — переспросила она. Сердце тяжело нырнуло куда-то в живот. — Кто? Ксения смешалась, но глаза вспыхнули ещё ярче. — Так… — протянула она, понижая голос до шёпота, — господин, батюшка ваш… да его сиятельство граф. В гостиной. Последние слова прозвучали почти благоговейно. «Его сиятельство» в их съёмных апартаментах на Литейном звучало почти невероятно. В коридоре было душно, пахло воском и ужином. Лэйн вдруг отчётливо почувствовала, как тонко и хрупко натянута её жизнь между этими двумя мужчинами. Гостиная встретила её той особенной тишиной, которая бывает не от уюта, а от ожидания. Свет был слишком ровным: шторы распахнуты, и белёсое небо белой ночи мягко заливало комнату. Ни свечей, ни ламп ещё не зажгли, и оттого всё вокруг казалось плоским: мебель, картины, зеркальная дверца буфета. Круглый стол был накрыт выглаженной скатертью. На нём — две рюмки и бутылка бренди. Одна рюмка была полной, к другой лишь притронулись — Лэйн безошибочно определила, что пил только её покровитель. Мистер Астор сидел чуть откинувшись в кресле. В домашнем халате без единой складки, безупречно завязанный галстук, серые глаза с тем самым внимательным, чуть усталым выражением, которое она так хорошо знала. Только сегодня в этом взгляде было меньше усталости и больше холодного расчёта. Чуть в стороне, ближе к камину, стоял Дмитрий. На нём был тёмный сюртук, сидевший почти так же строго, как мундир. Правая рука прижата к боку, и только едва заметная скованность в плечах выдавала недавнюю рану. Он выпрямился и повернулся к двери сразу, как только она вошла, словно уже давно услышал её шаги в коридоре. — Лэйн, дитя моё, — первым заговорил покровитель, как всегда безупречно входя в роль. Его голос звучал мягко, ласково, но в этой мягкости звенело железо уже принятого решения. — Ты позволишь представить тебе новость… Весьма важную для нашей семьи. Он бросил короткий взгляд на Дмитрия; тот чуть склонил голову. — Его сиятельство граф Островский просит твоей руки, — продолжил покровитель спокойно, почти буднично. — И я, как твой отец, счёл невозможным отказать такому предложению. Для нас, признаюсь, это большая честь. И этим все было сказано. Любой сторонний слушатель уловил бы в этой фразе не начало обсуждения, а финал сделки. Решено и подписано. Вопрос приданого, положения, будущего — всё уже аккуратно разложено по полочкам между графом и «богатым промышленником». Для человека его круга выдать дочь за титулованного военного, да ещё графа, было бы не просто удачей, а почти триумфом. Лэйн стояла посреди комнаты и переводила взгляд с одного мужчины на другого — сперва на покровителя, с его спокойной довольной улыбкой, потом на Дмитрия, чьи глаза были слишком серьёзны. — Я… — начала она и почувствовала, как голос на миг предательски дрогнул, сорвался где-то в горле. Покровитель тут же подал ей спасительный жест — лёгкую улыбку. — Уверен, ты оценишь, какое это благо, — мягко сказал он, делая вид, что не замечает её растерянности. — А теперь, если ты позволишь… — он повернулся к Дмитрию, словно передавая ему слово. — Я оставлю вас на несколько минут. Жених и невеста имеют полное право обменяться… парой фраз. Он неторопливо поднялся, поправил полы халата, кивнул обоим и направился к двери. Замок щёлкнул чуть глуше, чем следовало, дверь закрылась чуть плотнее, чем того требовали приличия. Какое-то время они просто молчали. Тишина была почти осязаемой. Снаружи, за дверью, ещё слышались звуки: мягкий шорох юбки Ксении, её поспешные шаги по коридору, размеренная, уверенная поступь «отца», удаляющегося к кабинету. Потом всё стихло. Первой не выдержала Лэйн. — Зачем вы это делаете? — Голос её прозвучал тише, чем она ожидала. Не было ни привычной усмешки, ни колкости, за которыми так удобно прятаться. Только усталость и плохо скрытый страх, от которого дрогнул последний слог. Дмитрий выдержал паузу, посмотрел на неё прямо, не отводя взгляд. — Сегодня днём вы вменяли мне в вину, — тихо произнёс он, — что я посмел рисковать своей жизнью без вашего разрешения. Граф сделал шаг ближе. В голубых глазах не было ни тени иронии. — Что ж, — он чуть скривил губы в суровой, почти горькой улыбке, — как только вы станете моей женой, я буду иметь на это весьма веское право. Дмитрий произнёс это ровно, спокойно, как вывод, к которому приходят после долгих размышлений. И в этих словах было всё: и ответственность, которую он собирался взять, и возможность защищать её уже не вопреки, а по праву, и та странная, почти отчаянная нежность, из-за которой он, вероятно, и стрелялся.
Примечания:
💚милости просим - https://t.me/directedbywesanderson
