Сердечно умоляю

Попробуй задеть мою руку, попробуй уснуть

В этих снах все слова, вся любовь

Я тоже искала покоя, искала свой путь

Дом стоит, свет горит, я ок

      Интак тихо промычал во сне что-то нечленораздельное, а его тело инстинктивно искало спасения или опоры, переворачиваясь к лежащему рядом Джиуну. Ладонь легла на плечо старшего, а пальцы вдруг сжались в судорожной хватке, немедля впившись в тонкую ткань ночной футболки, будто пытались цепляться за реальность. – Чего? - голос Джиуна, сонный и хрипловатый прозвучал скомкано. Черные пряди упали на вспотевший лоб, когда он приподнялся на локте, ведь проснулся от чужих резких дерганых движений. В полумраке его глаза, еще не продравшиеся от глубокого сна, уже выискивали причину тревоги. Может, младшему просто мешает что-то спать? Он прищурился, стараясь разглядеть лицо Хвана в темноте.       Последние дни для Интака стали настоящим испытанием, отчего тот беспокойно дремал. Сон превратился в минное поле, где один неверный шаг - и все погибло: просыпаться от малейшего шороха, а потом уже не смочь заснуть, ворочаться и бормотать бессвязные слова, даже однажды проснуться посреди ночи, облитый ледяным потом.       Хотелось бы сказать, что Джиун уже привык к такому тревожному и измученному сну парню, но каждый раз, видя, как Интак ворочается, сжимает кулаки во сне или внезапно вздрагивает в тишине, сердце его само по себе ныло каждый раз. Привыкнуть к тому, что кто-то близкий и родной живет будто в режиме без кожи, никак не получалось, как ни старайся.       И Джиун понимает, что они вдвоем гиперчувствительные, но только по-разному. Разве что Интак ощущает сразу, громко и всем телом. Не потому что он плаксивый слабак, а потому что весь мир для него чрезмерно слишком острый: яркий свет прямо в глаза, громкий крик в ухо, чужая радость чувствуется на ином уровне, чужая грусть тянет вниз. Его мозг, как губка, полностью в себя впитывал боль, страх и счастье. Там не было кнопок "выключить" или "изменить громкость", и оставалось только одно: долго приходить в себя.       А рядом с Джиуном мир переворачивался: с ним можно было просто быть. В душе воцарялось непривычное, почти пугающее своей новизной спокойствие. Они не соревновались, кто чувствует "сильнее" или "правильнее", а просто поняли языки тела и души, не пытавшись лезть под кожу, исправлять или переписывать друг друга. И именно поэтому мысль потерять это леденящим комком застревала где-то в горле. – Интак... - послышался тихий шепот. Джиун доверчиво уткнулся носом в шею и почти уже решил продолжить сон, как только почувствовал темп чужого сердцебиения - быстрый, трепещущий, как у маленького беззащитного зверька. В этот момент Чхве почему-то вспомнил как всего пару месяцев назад перед первым днем концерта их роли поменялись: тогда не спал Интак, сидя у постели Джиуна всю ночь напролет, потому что старшего мучили ночные кошмары. Весь день был как на иголках - тяжелое расписание, стафф его довел до белого каления, тогда ночью и полезли в голову ужасы. Пустой зал, звенящая тишина: он на сцене, но будто язык проглотил - и ни одного звука, даже музыки не слышно. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Интак тогда не сомкнул глаз, дежурил всю ночь, его пальцы нежно перебирали крашеные пряди Джиуна, а голос, тихий и успокаивающий, лишь иногда повторял: "Я с тобой. Ничего страшного, это всего лишь дурной сон, не парься".       А потом Джиун чувствует теплую ладонь Интака, машинально прижавшую руку парня к собственной груди. – Интак. - горячее дыхание обожгло шею младшего. – Ты в порядке? - Интак вздрогнул от этого жара. Настолько тот промерз, что дыхание на коже казалось обжигающе жгучим.       Интаку не хотелось открывать уставших глаз. Не хотелось столкнуться с чувством вины и стыдом, которые накроют его вместе с утренним светом, поэтому он просто... хотел отлежаться и молчать. Просто отлежаться, промолчать, пусть он думает, что я уже сплю. Обмануть, попытаться сменить тему, промолчать, недоговорить. Взгляд обеспокоенных глаз Джиуна был физически ощутим даже сквозь сомкнутые веки. Интак бы просто продолжил мечтать, чтобы это никогда не заканчивалось: темнота накрыла с головой, успокаивая как колыбельная, а ощущение родного тела рядом грело истерзанную душу после сна. У Джиуна были другие планы. – Я знаю, что ты не спишь. Мы можем поговорить.

***

– Мне просто... немного страшно. - сорвался Интак тихим, надтреснутым голосом, нарушив тягучую пятиминутную тишину. – За выступление... За всё.       В ответ он услышал глубокий, трепетный вздох. Джиун не ответил сразу, лишь его пальцы нежные, ласковые, будто боящиеся причинить малейшую боль, стали медленно гладить Интакову ладонь. – А если конкретнее? - Джиун наконец тихо нарушил тишину. – Что пугает тебя больше всего? Думаешь, что память тебя подведет? Не попадешь в ноты? – Всё. - Интак мотнул головой, уткнувшись носом в шею Джиуна. – Просто всё... Как будто сейчас всё рухнет. – Не рухнет. - Джиун отрезал твердо. – Полдела уже сделали: записали, выучили, отрепетировали. Осталось только выйти и сделать, как умеем. Ты действительно хорошо потрудился... – Ты же знаешь... в голове иногда такая каша. – Сейчас я рядом, Интак. - слова, сказанные с непоколебимой уверенностью, были настолько сладкими, что все ненужные грустные мысли мигом из головы вылетели. Такой ответ Джиуновский греет... Сколько же в этом парне тепла, заботы, этой любви, которую он отдает так щедро и не требует ничего взамен? – Не волнуйся, нормально иногда бояться перед таким важным днем. Но сейчас ты в безопасности, ведь я здесь. И завтра тоже буду рядом: из плоти, крови, целый и невредимый, да и остальные будут рядом с тобой.       Это самое ценное, что у него есть.       Интак робко положил руки на спину Джиуна и наконец-то расслабился, пока не обнял его со всей силой, на которую был способен, прижался всем телом к старшему, лицом уткнувшись в его плечо, впитывая тепло и запах. Тогда из его груди вырвался сдавленный стон облегчения, будто скинул с души увесистый камень. В голове лишь одно неукротимое желание, больше похожее на мольбу - пусть это никогда не заканчивается.       Их комната вернулась к состоянию прежнего умиротворения и сладкой тишине. Интак лежал, прижавшись к Джиуну, слушая его ровное дыхание, а потом прозвучал тихий, чуть дрожащий голос, невнятно коснувшийся губами уха старшего: – Я уже говорил, что очень-очень сильно люблю тебя? - теперь в голосе Интака слышалась только усталость и какая-то щенячья искренность.       Джиун невольно улыбнулся в темноту, а его пальцы, гладившие спину Интака, на секунду замерли. – Ты постоянно это повторяешь. - в сонном голосе Джиуна не было ни капли раздражения. – Сегодня ночью, вчерашним утром, позавчера перед сном, перед и после каждого концерта... И знаешь что? – Что?       Чхве чуть приподнялся на локте, дабы хоть чуть-чуть разглядеть лицо Интака в полумраке. – Говори хоть сто раз на дню, ведь я не устану это слышать. - он потянул Интака к себе ближе...       Но Интак опередил это движение. Еще до того, как руки Джиуна успели хоть что-то сделать, Хван сам резко обвил старшего руками и потянул на себя крепко, почти судорожно, опять прижимаясь всем телом, как будто боясь, что тот исчезнет, если хоть на миг отпустишь. Как будто самый страшный из кошмаров наяву исполнится. – Интак, кости... - Чхве кряхтит, сплющенный этим медвежьим объятием Интака. Джиун замолк: переждал момент, пока тело адаптируется к этому почти болезненному сжатию. Нет, ну откуда в нем столько силы? А потом и ладонь, зажатая между ними, медленно выбралась наверх и легла на затылок младшего, вплетаясь в синие, растрепанные сном волосы. – Я тебя тоже люблю, очень, каждым ударом своего сердца.       Хван не ослабил хватку после сдавленного кряхтения, наоборот, руки сжались сильнее, а глухой, отчаянный стон вырвался из груди и утонул где-то в Джиуновой футболке. А потом... ощущение на сгибе шеи Джиуна чего-то мокрого и горячего. Из-под опухших век Интака сочились непрекращающиеся слезы, губы подрагивали - старший замер, а весь его мелкий неначавшийся протест о сдавленных костях, неудобной позе и одеяле, валяющемся на полу, быстро растворился. Ужасно истощенная, беспомощная душа Интака и эти солоноватые капли кажутся намного хуже любого кошмара, ведь Джиун знает это ощущение на собственном опыте: когда нервы сдают, а ты ненавидишь себя за свою предательскую слабость. Если бы Чхве мог забрать хоть каплю боли Интака, он бы не колебался ни секунды, чтобы подарить ему хоть короткое мгновение покоя. Но как можно отнять чужую боль полностью без остатка, не потеряв самого себя? – Устал... - прозвучал хриплый надрывистый голос Интака, пробивавшийся сквозь слезы. – так... устал... – Знаю, - Джиун подвинулся, подставляя плечо под мокрое лицо удобнее, хоть и ребра от протеста уже взвывают. – Все в порядке, выплакивайся. Я рядом. – Ты... - еще один вдох-выдох, прерывистый, дрожащий. – не уйдешь? - младший позволил течению слез просто течь, а телу - наконец обмякнуть. – Куда я денусь? Ты мне очень нужен. - в темноте уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, и он легонько прижал свой лоб ко лбу чужому. – Только... тебе ребра мои не жалко?       Интак не ответил на вопрос Джиуна; послышалось только дыхание, ранее рваное и обрывистое, которое вдруг выровнялось. Оно стало глубже, с легким хрипловатым шумом на выдохе, зато ровным. Пальцы, впившиеся в спину, наконец разжались на миллиметр; все еще не отпуская, но ослабев. Рыдания сменились тихим сопением у самой ключицы, и Интак на грани сил, просто вырубился.       Джиуну оставалось лишь закрыть глаза и терпеть слабую боль в костях, затекшую руку и собственные замерзающие ноги. Но под ним бился ровный ритм сердца и это было намного важнее и стоило намного больше, чем простая мокрая футболка.       За четыре часа в тревожных снах скажи спасибо любимой компании. Но они есть друг у друга, значит, родные руки заново соберут тебя по частям, как бы тяжело ни было. Их двоих обволакивает теплом, как пуховым одеялом, и теперь осталось только это - крепкое, почти болезненное объятие Интака, его горячее дыхание на шее Джиуна и желание хвататься за свое спасение всеми возможными способами, которое, к счастью, никуда не денется.       Этой ночью он больше не проснется так встревоженно.