Amor fati

— Он не изменится, ты же понимаешь? — спрашивает Чонвон Сонхуна, когда Джейк выходит покурить. — Так и будет блядовать со всеми подряд. Ночь подходит к концу, и бар почти опустел — остались только они с Чонвоном, Джейк, то и дело бегающий на улицу, и Джей за соседним столиком, уже давно дремлющий с открытыми глазами, но не собирающийся уходить без Чонвона. — Да. Понимаю, — говорит Сонхун с холодным спокойствием и опрокидывает в себя шот виски. «Действительно?» — выразительно молчит Чонвон. Сонхун смотрит в стену. Чонвон качает головой и отворачивается. Джейк возвращается через пару минут. От него пахнет сигаретами и уличным туманом, в чёрных волосах серебристо блестит изморось непрекращающегося последние несколько суток осеннего дождя, а в глазах он прячет последнее лето детства, закончившееся так давно, что впору было бы его забыть. Его голос неуверенно-мягок, когда он говорит Сонхуну: — Поедем домой? — Да. Пора бы, — Сонхун невольно улыбается, глядя на него. Конечно, он не изменится, — думает Сонхун с предельной, ледяной ясностью, какую иногда дарит алкоголь. — Но какая разница, с кем ещё он будет спать, если потом он будет возвращаться. Любовь к Джейку похожа на первый по-настоящему весенний день. На глоток свежего воздуха после тяжёлого удушья. Как будто Сонхун долго-долго шёл в темноте и вышел к свету. Как будто он был болен всю жизнь и вот наконец-то поправился. Разве может это чувство причинить вред? — спрашивает он себя. — Или быть ошибкой? В полутьме предрассветных сумерек он просыпается с бешено бьющимся сердцем и хватается за Джейка, а тот, даже не просыпаясь, обнимает его в ответ. — Это просто кошмар, — шепчет Джейк сквозь сон, вялыми пальцами гладя его по волосам. — Это просто… Он замолкает на середине фразы, дыша ровно и глубоко, и Сонхуну вдруг кажется, что Джейк на самом деле знает, что ему приснилось: эта спальня, эта же кровать, только Сонхун в ней один. Когда это происходит в первый раз, Сонхуну больнее, чем он ожидал. Он сидит перед включённым без звука телевизором, в качестве анестезии — виски. Сонхун пьёт по глотку каждый раз, когда что-то невыносимое подступает к горлу, пьёт как лекарство, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия, и к тому времени, когда Джейк всё-таки возвращается, Сонхун всё ещё почти трезв, зато измотан просто вкрай. Джейк пахнет гелем для душа, заискивающе смотрит этими своими напоминающими о лете глазами и зачем-то врёт несуразицу о том, что задержался на работе, а телефон разрядился, и он не мог ни позвонить, ни вызвать такси. Сонхуну всё равно. Ему больно, но облегчение, что эта пытка — пытка ожидания — закончилась, перекрывает всё остальное. Он ничего не говорит. Идёт в ванную умыться холодной водой — на душ нет сил, и ложится спать лицом к стене. Через какое-то время Джейк ложится рядом. Он касается плеча Сонхуна, осторожно, проверяя, не оттолкнёт ли тот его. Сонхун не отталкивает, и Джейк прижимается к его спине, тычется носом между лопаток и обнимает так, будто любит. Сонхуну хорошо и хочется плакать от боли, но в полусне он забывает, почему ему должно быть больно. Объятия Джейка напоминают ему старый дом, в котором Сонхун жил и был счастлив когда-то в детстве, а потом его семья переехала, и через несколько лет он узнал, что дом снесли, стерев напоминание об этом времени и о счастье, ему сопутствовавшем. — Ты сопьёшься, — говорит Чонвон. В его ледяном тоне нет ни капли жалости; глаза, при этом, полны сочувствием. Сонхун пожимает плечами и заказывает ещё водки. — Блять, да остановись уже! Чонвон бьёт ладонью по столу рядом с его рукой. Сонхун бросает на него безучастный взгляд и продолжает пить. Потом, в какой-то момент он осознаёт, что Чонвон ушёл, и уже давно. «Наплевать», — говорит он сам себе, борясь с тошнотой. Он возвращается домой под утро — Джейка всё ещё нет. В сереньких сумерках зарождающегося дождливого дня он сидит в кресле в гостиной, прислушиваясь к тишине. Горло саднит после долгой мучительной рвоты, и все органы внутри как будто поменялись местами. Сквозь вкус зубной пасты проступает что-то кислое, и Сонхун думает, что нужно почистить зубы ещё раз, но у него нет сил встать с кресла. В замке тихо скребётся ключ. Он начинает крутиться, запинается (Джейк так и не запомнил, в какую сторону открывается замок), потом поворачивается обратно. Дверь открывается и закрывается почти бесшумно. Сонхун слышит, как Джейк разувается. Вешает куртку, звонко задев висящие на крючке ключи Сонхуна. Пережидает какое-то время и крадётся через квартиру. Увидев Сонхуна в кресле, он вздрагивает от неожиданности. — С добрым утром, — Сонхун морщится от того, как хрипло, с каким-то астматическим присвистом звучит голос. — Привет?.. — неуверенно отвечает Джейк, осторожно улыбаясь, пытаясь угадать, что у Сонхуна на уме. — Прости, я задержался… — Да хватит уже. Сонхун опускает голову на руки, вдруг чувствуя себя таким тяжёлым, таким усталым. Джейк стоит в дверях и ждёт. — Ничего не говори, — произносит Сонхун, и Джейк идёт в спальню, но, почему-то не дойдя, сворачивает и обнимает Сонхуна за плечи, прижимаясь лицом к его спине между лопаток. — Сонхун?.. Я люблю тебя. — Не надо. Сонхун пытается высвободиться, но Джейк целует его в затылок и гладит по волосам так ласково, что у Сонхуна на глаза набегают слёзы. Каждая ночь, когда Джейка нет рядом, что-то ломает внутри, а его нежность делает только хуже. Сонхуну вдруг кажется, что если бы не эти нежные объятия, не полные раскаяния глаза наутро, он бы уже давно привык, ему стало бы всё равно и больше не больно. — Не будь со мной так добр. Я не могу выносить этот контраст. — Я люблю тебя, — тихо и как-то безнадёжно повторяет Джейк и уходит в спальню. Сонхун остаётся в кресле, наблюдая за медленным бессолнечным рассветом, но в итоге сам приползает к Джейку. С раскалывающейся головой и какой-то невнятной болью во всём теле, он забирается в постель, и Джейк уже привычно обнимает его всем своим телом, кутая в тепло, в физическое ощущение любви. Какая разница, с кем он был, — проваливаясь в сон, думает Сонхун. — Лишь бы он всегда возвращался. — Прости, — произносит Джейк раз, наверное, в третий или седьмой — у Сонхуна память и числа путаются в голове, и, может быть, Джейк вообще до этого ни разу не извинялся, только сказал, что встретил другого человека. — Значит, ты больше не любишь меня? — спрашивает Сонхун, понимая, как жалко звучит и выглядит, но не находя сил остановиться. — Прости, — повторяет Джейк. Сонхуну хочется закричать. Разрыдаться. Ударить Джейка. Избить его так, как он никогда никого не бил. Хочется биться головой о стену или сделать с собой что-нибудь на глазах у Джейка, чтобы он запомнил это на всю жизнь. Хочется сказать: «Но ты постоянно встречаешь других», — и тем самым выставить напоказ свою уродливую слабость и невинную жестокость Джейка. Или спросить со спокойной усмешкой: «Он тоже будет терпеть, пока ты будешь ебаться со всеми направо и налево?», — чтобы Джейк, может быть, тоже почувствовал себя ничтожеством. Но Сонхун не делает из этого ровным счётом ничего. В их отношениях, в изменах Джейка и его молчаливом согласии, было мало достоинства. Пусть хоть закончится всё без грязи, — думает он. — Уходи. Просто уходи, — произносит Сонхун, и Джейк исчезает из его жизни, и только тогда Сонхун понимает, что знал, как всё закончится, с самого начала. Он ложится в кровать, всё ещё пахнущую Джейком, лицом к стене. Его больше никто не обнимает, и он никак не может перестать думать о том, как счастлив был, когда Джейк возвращался после своих измен к нему в постель. Дни проходят сплошной бесцветной массой. Они слипаются в недели и месяцы, и иногда Сонхуну кажется, что такой будет вся его оставшаяся жизнь. Ему больше некого ждать по ночам, но он всё равно не спит, сидит в кресле и смотрит телевизор без звука. Виски не помогает, и в качестве анестезии остаются только слёзы. Ему не становится лучше. Он думает о том, что Джейк сейчас где-то, с кем-то, живёт своей жизнью и ходит параллельными маршрутами в том же городе, что и он. Эти мысли не вызывают ревности, только заставляют скучать ещё сильнее. Он вспоминает дни, которые они провели вместе. Вспоминает их прогулки, дурачества, просмотренные вместе сериалы. Вспоминает, как Джейк пел ему колыбельные и учил петь его, и Сонхуну казалось, что в этот момент оживает какая-то давно забытая часть его души (теперь ей снова придётся кануть в забвение). Вспоминает, как Джейк целовал его в висок перед сном. Обнимал со спины. Дремал у него на коленках, пока Сонхун перебирал его волосы. Вспоминает, как долгими ночами любил Джейка до изнеможения. Как чередовал долгие поцелуи с признаниями в любви. Как ласкал всё его тело пальцами и языком. Как позволял Джейку перевернуть себя на спину и оседлать (поза, ставшая любимой для них обоих). Как дрожал от нежности, глядя в такие моменты снизу вверх на его ангельское лицо. Чонвон говорит, что когда-нибудь Сонхун снова будет в порядке. Джей тоже так считает. Сонхуну это кажется смешным. Эта любовь что-то изменила в нём навсегда. Нельзя продолжать жить, словно ничего не случилось, — думает он, но как жить по-другому, не знает. Нового парня Джейка зовут Хисын. Сонхун узнаёт это случайно, из оговорки Чонвона, а потом видит их как-то в клубе. Они сидят за столиком в углу и смеются, глядя на что-то в телефоне Джейка, склонившись друг к другу так близко, что почти касаются лбами. У Хисына крашенные в красный волосы. Длинная серьга в ухе. Застенчивая улыбка. Сонхун ловит себя на мысли, что они с Джейком похожи, словно два брата. Джейк чувствует его взгляд. Выпрямляется, продолжая что-то говорить Хисыну, и украдкой осматривает зал. Сонхун отходит в сторону, чтобы Джейк его не увидел. Знакомым жестом Джейк нервно проводит пальцами по волосам и начинает поправлять на плечах капюшон, вероятно, думая о том, чтобы надеть его на себя и таким образом спрятаться от навязчивого взгляда, но пока не делает этого. Сонхун смотрит на него как на кадр из своей прошлой жизни. Слишком ярко представляет себя на месте Хисына. Представляет, как хорошо было бы сидеть с Джейком рядом и просто смеяться над каким-нибудь глупым видео. Боль, колючая, смешанная с обидой, сжимает горло и душит сдерживаемыми рыданиями. Взглянув на Джейка в последний раз, говоря себе, что это действительно последний раз, Сонхун вбирает его образ глазами, сердцем, всем собой и быстро, не давая себе передумать, выходит на улицу. Пора забыть его, — говорит он себе. — Пора забыть его и двигаться дальше. Он почти выполняет своё намерение. Почти перестаёт плакать по ночам. Почти находит в себе силы удалить все их совместные фото. Он почти идёт на поправку. Он даже спит в ту ночь, когда в первом часу раздаётся звонок в дверь. Он вздрагивает, как от удара, когда видит Джейка на пороге. — Привет, — заискивающие произносит он. От него несёт алкоголем. — Можно я переночую у тебя? Хисын… он такой строгий. Он разозлится, если увидит меня пьяным. Врёт он всё так же бестолково, но Сонхун впускает его всё равно. Всё понимает, но не может отказать. Джейк разувается, одной рукой держась за стену. Его чуть пошатывает, и он поминутно убирает спадающие на лицо волосы — привычка, проявляющаяся, только когда он пьян. Он чуть не падает, снимая с себя куртку, и Сонхун автоматически поддерживает его под руку. — Спасибо, — широко улыбается Джейк. От него пахнет духами, которые Сонхун подарил ему на Новый год — ненавязчивый запах свежести, зелени и древесной коры, — и этот запах добивает. Сонхун вспоминает, как чувствовал его на коже Джейка, как дышал им с его волос, как этот запах ещё какое-то время жил в его квартире и его постели, когда Джейк уже ушёл. Это оказывается так легко — припереть Джейка к стенке, вжаться в него бёдрами и целовать, целовать, целовать — губы, шею, плечи. — Пожалуйста, без засосов, — шаря под футболкой Сонхуна, шепчет Джейк, и этот момент — как пощёчина и пробуждение ото сна. Оторвавшись от его губ, Сонхун смотрит на него, отмечая, что он совсем не изменился: всё то же далёкое лето в глазах, та же мягкость черт и романтично вьющиеся волосы, — но видя его уже по-новому. Приоткрыв рот, так что между идеальных губ виден кончик розового языка, Джейк тянется за новым поцелуем. — Да ты же обыкновенная блядь, — говорит Сонхун тому, на кого готов был молиться. Джейк не спорит. Он пожимает плечами и улыбается одним уголком губ. — Это помешает нам потрахаться сегодня? — спрашивает он, прижимаясь своим стояком к стояку Сонхуна. Сам себе не веря, Сонхун впивается поцелуем в его губы. Ни на какую нежность его уже не хватает — он набрасывается на Джейка с голодной жадностью. Тащит его в спальню, на ходу срывая с них обоих одежду. Бросает на кровать, куда раньше укладывал так осторожно и трепетно, и забирается следом. Джейк смотрит на него снизу вверх, пошло облизываясь. Он пьяно смеётся и бесстыдно разводит ноги, и Сонхун берёт его грубо, как никогда не позволил бы себе раньше. Джейк стонет в голос — громче, чем когда они были парой, — пока Сонхун трахает его быстрыми, размашистыми рывками. Их тела бьются друг о друга с непристойными шлепками, которые заводят до алого тумана перед глазами. Они больше не думают об удовольствии друг друга — только о своём собственном. Джейк впивается ногтями в спину Сонхуна, кончая раньше него. На его шее и плечах — засосы, оставленные Хисыном, напоминание, что теперь он принадлежит другому, — насколько он вообще может кому-либо принадлежать. В его глазах Сонхун больше не видит лета — Джейк прячет его под ресницами. В его поцелуях — ночь из кошмаров, в которых Сонхун бродит в темноте, потерянный навек. Оргазм, который Сонхун переживает в его объятиях, жёстче и острее всех, которые он испытывал прежде. Джейк уходит незадолго до рассвета, перед этим старательно смывая с себя запах секса. Слушая шум воды, Сонхун спрашивает себя: может ли быть так, что Хисын ничего не знает? Он приходит к выводу, что нет, но почему-то в этом сомневается. Когда за Джейком закрывается дверь, Сонхун обнимает подушку, на которой остался запах его волос, его духов и пота, и рыдает, пока его мысли и чувства не заволакивает безразличная темнота. Наутро к нему приходит чёткое ощущение, что его жизнь распадается у него в руках, но он не жалеет об этом ни капли. Его любовь была раем. Рай обернулся болью и под конец грязью, но его любовь не ослабла и не поблекла, и что-то в собственном бессилии перед ней зачаровывает Сонхуна. Слёзы теперь не помогают тоже, и он снова переходит на виски — он пьёт до полной путаницы в голове, до темноты забвения и напоминающей о свободе лёгкости. Алкоголь не облегчает боль ни капли, но Сонхун и не хочет этого — он вглядывается в неё, как в старый кошмар, загипнотизированный головокружительной глубиной. Он думает о Джейке и больше не пытается с этим бороться. Он гадает, как Джейк проводит время. Часто ли ходит в тот клуб с Хисыном? Изменяет ли ему ещё с кем-то? Что он врёт ему, как убеждает в своей любви и заставляет забыть обо всём остальном? Сонхун провожает эти мысли, словно пролетающих птиц — не пытаясь ничего удержать, не сожалея, странно далёкий от жизни собственной души. Пьяный, он шатается по улицам до изнеможения. Приходит домой и, не раздеваясь, падает в кровать, после чего в каком-то отупении листает совместные фото с Джейком. Когда ему становится нестерпимо больно, он вспоминает ту ночь, что они провели уже после расставания. Он прокручивает её в голове как плёнку — всё так ярко и чётко и случилось как будто не с ним. Он вспоминает Джейка на своей подушке, с разметавшимися волосами и выражением предоргазменной муки на лице. Вспоминает, как вбивался в его тело, в глубине души желая, чтобы Джейк попросил пощады, но тот молчал. Вспоминает их поцелуи-стоны-прикосновения и тот момент, когда ему казалось, что он падает куда-то в темноту, но падает, конечно, вместе с Джейком. Это воспоминание сочетается с болью идеально. Джейк приходит к нему через три недели. И потом — ещё через полторы. И ещё через две. В его объятиях — всё то же забытое лето. Рай с изъяном. Их секс похож на исступление, в нём больше нет привычной нежности и как будто нет и любви, но Сонхун продолжает чувствовать её в своей груди, недосягаемую для внешних обстоятельств. Разница между тем, как это происходило раньше, и тем, как они делают это сейчас, не даёт Сонхуну упасть в иллюзию, будто они снова вместе. И всё же — это Джейк, это всё ещё его Джейк, с его нежными губами и сильными ласковыми руками, с его всегда немного застенчивой улыбкой и таким родным запахом кожи, и Сонхуну с ним так хорошо, как он и представить себе не мог. Но потом Джейк уходит, и Сонхун рыдает и каждый раз думает, что больше не выдержит. Боль немного отпускает через день или два, и тогда он ловит себя на том, что ждёт Джейка снова. Это ожидание, и встречи, и расставания — единственное, что ощущается по-настоящему реальным в бредовом течении дней. — Да ты же просто ёбнулся! — высказывает ему Чонвон, откуда-то узнав, что происходит. Они сидят втроём с Джеем на кухне Сонхуна, на столе — наполовину приконченная бутылка виски и рядом ещё одна, пустая. Сонхун не спорит — и вообще ничего не говорит, чувствуя себя слишком уставшим. — Тебе мало было вашего расставания? — продолжает Чонвон. — Ты решил добить себя? Зачем, Сонхун? Зачем? Ты же не надеялся, что он вернётся к тебе… Сонхун против воли усмехается над этой идеей, и Чонвон хмурится ещё сильнее. — Тогда что? Неужели не мог удержать член в штанах? — Это ближе, — замечает Сонхун. — Не совсем оно, но ближе. Чонвон смотрит на него так, словно сейчас выцарапает глаза. Джей предупреждающе кладёт руку ему на плечо и весь подбирается на случай, если придётся их разнимать. Но Чонвон только качает головой. — Тебе же только начало становиться лучше, — удручённо говорит он. Он тоже кажется усталым, и Сонхун вдруг думает о том, что Чонвону сейчас совсем не сладко: недавно умер его школьный друг, а теперь у него болеет бабушка, и, будь Сонхун хорошим другом, он бы поддерживал Чонвона, а не создавал новые проблемы. Но, в то же время, Сонхун думает: он ведь не просил Чонвона возиться с ним. Он, наоборот, хотел бы, чтобы его оставили в покое — это Чонвон напросился к нему вести душеспасительные беседы. — Мне не становилось лучше, — тихо произносит Сонхун. — Я просто начал понемногу забывать. Чонвон бросает на него сердитый взгляд и снова взрывается: — Боже, да все так живут! Нет никакого исцеления или о чём там ещё говорят. Мы просто забываем пережитую боль и идём дальше. Сонхун смотрит на него и видит боль в его глазах, и от этой чужой боли ему хочется плакать, хотя он знает, что нельзя: он может держаться, но не сможет остановиться. Встав из-за стола, он подходит к Чонвону. — Прости меня, — говорит Сонхун тихо и обнимает его. Чонвон удивлённо ахает, но тут же смыкает руки у него на спине. — Прости, — повторяет Сонхун. — Я совсем забыл, что не только мне может быть плохо. Совсем забыл, что не весь мир вращается вокруг меня. Он чувствует на себе взгляд Джея и, дотянувшись до его руки, тянет и его к себе. — Иди сюда тоже, — говорит Сонхун, пряча за шутливой интонацией искреннее чувство, и Джей обнимает их обоих, крепко, молча и тепло. Это тоже что-то вроде анестезии, и впервые за долгое время Сонхун чувствует, что по-настоящему может дышать. Чонвон тихо вздыхает, гладя его по спине. — Кончай бухать, — говорит он, прижимая Сонхуна с Джеем к себе. — И прими уже душ, воняешь. Сонхун кивает. Но, когда они уходят, он не идёт в душ и продолжает пить. Он видит их ещё раз в последний день лета, серый и безрадостный, как конец октября. Впервые после расставания он заходит на одну тихую улочку в центре, где раньше они с Джейком любили гулять. Джейк всё ещё снится ему — снился он и той ночью, на этой тихой улочке, и, наверное, это сон приводит Сонхуна сюда, хотя вспоминает он об этом, только оказавшись там. Во сне светило по-осеннему холодное солнце и мир вокруг казался ясным и хрупким, как кусок хрусталя, далёкий от серой мути, которую он видит в реальности. Сонхун бредёт по улочке, ища конкретно то место, которое видел во сне — вывеску антикварного магазинчика и кованую скамейку с причудливо витыми подлокотниками, — но по пути его настигает дождь, холодный и хлёсткий. Сонхун спасается от него в рыбном ресторанчике, где они иногда ужинали с Джейком, и именно там он видит его с Хисыном. Они сидят у окна, рядом на одном диванчике, Хисын перекрасился в пепельный блонд, а Джейк подстригся покороче, но в остальном совсем не изменился. Удивительно, но сумрачно-серый свет этого дня ложится на его лицо почти так же, как бледно-золотое солнце из сна. Джейк режет стейк на тарелке Хисына, поливает его соусом и ставит перед ним. Хисын смущённо улыбается, говорит ему что-то, и они оба смеются. Сонхун замирает у входа, не в силах пошевелиться, и стоит так, пока Джейк не поднимает на него глаза. Джейк застывает с вилкой в руке и приоткрытым ртом. Выражение его лица, его взгляд — они меняются так драматично и стремительно, что Сонхун понимает: Хисын действительно не знает ни черта о его двойной жизни. Он даже не догадывается, что Джейк изменяет ему и, если узнает, то наверняка расстанется, не раздумывая. План рождается мгновенно. Если сейчас подойти к ним, если сесть напротив Хисына и сказать: «Он не верен тебе. Он изменял мне, пока мы были вместе, а теперь он изменяет тебе со мной», — то Хисын уйдёт. Джейк останется один и, несмотря на всю его злость и обиду, которые, конечно, будут, его окажется так легко затащить в постель — он ведь совсем не умеет быть один. Может быть, после этого они снова сойдутся. И, может быть, на этот раз Джейк останется с ним навсегда, если только Сонхун сможет убедить его, что никто другой не станет любить его и терпеть измены. Эта мысль проносится в голове за считанные секунды — и рассыпается под взглядом Джейка. В этом взгляде страх и мольба, а Сонхун всё ещё любит его, и эта любовь сильнее него. К нему подходит официантка, приглашая пройти в зал. Неловко улыбаясь, Сонхун отвечает: — Нет, извините, я просто искал кое-кого, но, кажется, его здесь нет. Он заставляет себя отвести глаза от Джейка и, боясь передумать, боясь задержаться на лишнюю секунду, выскакивает на улицу, под проливной дождь, которого не замечает. Он идёт куда-то так быстро, как только может. Лицо Джейка с этим застывшим выражением мольбы в глазах ещё какое-то время преследует его, но постепенно выцветает. Дождь всё льёт и льёт. Он падает Сонхуну на лицо чужим остывшим страданием, чьими-то заледеневшими слезами — Джейка, не способного оставаться верным даже тому, кого любит; Хисына, который рано или поздно всё узнает; Чонвона, сидящего где-то со своей больной бабушкой; Джея, мучающегося от невозможности помочь никому из своих друзей. Дождь обнимает его холодом чужих слёз, бесчисленных, обезличенных, и где-то среди них, конечно, есть и его слёзы, и потому на губах иногда проступает вкус соли. Странно, но через эти страдания он впервые за очень долгое время ощущает свою связь с другими людьми — со всеми, кто несёт свою боль в сердце. Он чувствует себя таким цельным и наполненным, что никакое счастье, ничто другое не сравнится с этим. Как будто он вернулся в тот дом, где был когда-то счастлив, и обнаружил его разрушенным, и смог понять, почему так было нужно. Сонхун находит себя на какой-то площади далеко от того места, где начал свой путь. Дождь закончился уже давно, и отражения солнца в хрустально-серых лужах равны осенне-ясному солнцу из сна. Сонхун останавливается. Он понимает, что больше не может — идти, плакать, думать о Джейке. Едва-едва он может дышать. Он говорит себе, что нужно зайти в какое-нибудь кафе и немного согреться, если он не хочет назавтра оказаться в больнице. Нужно уехать из города, хотя бы ненадолго. И нужно написать Джейку, чтобы он больше не приходил. Что Сонхун больше не может — трахаться с ним. Ждать его. Его любить.