Воспитание

Кровать под ними скрипит, но им всё равно — это лучше, чем полная тишина, бесстыдно оголяющая все чересчур реалистичные звуки, от которых хотелось бы спрятаться в идеальную картинку из порно: туда, где нет шероховатостей на теле, оставленных тупой бритвой; где смазка с приторным запахом не стекает по бёдрам, образовывая лужу на простыне, потому что люди хотят друг друга до невозможности и не нуждаются в ней; а самое важное — туда, где женщинам не нужно ломать голову над тем, какой размер игрушки подойдёт обеим, потому что все на всё согласны, главное — помнить, что тебе за это заплатят. Но в этом мире их держит не только невозможность выбраться в другой — они здесь по собственному желанию. Ведь если постараться, можно найти массу удовольствия в обычном пятничном вечере, наслаждаясь как минимум тем, что день недели не имеет значения, поскольку судьба преподнесла гибкий график работы.  Удивительную гибкость сейчас демонстрирует и Маша — она встаёт в незамысловатую планку на локтях, вдавливает живот в матрас, тянет ягодицы кверху, и рассматривает Таню через плечо, отмечая про себя, что в глазах той всё ещё читается болезненная забота, заставившая её в течение пятнадцати минут возиться с ремешками, потому что «я не прощу себе, если что-то пойдёт не так», будто речь шла о чём-то действительно серьёзном, а не о достижении нескольких оргазмов с последующим отходом ко сну. После первых пробных движений между ними возникает молчаливое согласие, означающее, что их обеих всё устраивает, и только когда силикон выскальзывает, не выдержав такого количества лубриканта — они тихо смеются, скрашивая неловкость разговорами. — Я даже не спросила, как ты хочешь… — Таня укладывает её на спину, словно считывает всю натужность положения. — Прости… — Прости или проси? — Маша легко смеётся, подразумевая готовность и к тому, и к другому. — Говори смелее. В следующую секунду её щека вспыхивает сотней уколов, пронизывающих кожу от скулы до мочки уха, а ладонь, задержавшаяся у лица, ложится рядом, упираясь в цветастую наволочку. Она жмурится, пытаясь прогнать звон в ушах, оставшийся от глухого звука, и смеётся, целуя Таню в запястье, окольцованное краснотой, не успевшей сойти после прошлой ночи. — Ещё. Та мотает головой, будто вся её инициатива угасла в этом ударе, но на деле ей просто требуется чуть больше времени: не чтобы осмелеть — с этим, как правило, у неё не возникает проблем, — чтобы войти в неё заново и перестать думать о необходимости что-то поправлять, а заодно освободить вторую руку, найдя ей занятие поинтереснее. Маша стягивает с себя ночнушку, порванную в нескольких местах и предназначенную для случаев, когда просмотр фильма плавно перетекает в связывание и обездвиживание. Грудь, обдаваемая её собственным дыханием, покрывается мурашками, но те быстро капитулируют перед напором Тани, вновь взявшейся за удовольствие любимой женщины. На этот раз она двигается быстрее, особо не церемонясь и не размениваясь на вопросы, ответом на любой из которых станет «да нормально мне, нормально… давай уже». Ладонь, до этого покоящаяся на мятой наволочке, перемещается к шее, сразу находя идеальный угол наклона — так, чтобы давить всеми пальцами одновременно. Таня тянется за поцелуем, но чувствует, что ей практически насильно приходится разжимать чужие губы, поэтому отстраняется. Глаза вновь вспыхивают болезненной заботливостью, хватка ослабевает, а толчки становятся менее интенсивными. — Что-то не так? Я могу остановиться. — Всё в порядке. Просто… — Она просовывает руки между их телами, хватаясь за ремень, будто миссионерская поза — самая экстремальная и требует страховки. — Давай поиграем? — Я думала, что мы уже…  — Да? И какой же у нас сюжет? — Самый реалистичный. «Возьми свою жену так, чтобы никого не разбудить». Слышала о таком? — М-м, жену? — тянет, обнимая её ногами настолько сильно, что пятки оставляют вмятины по бокам. — И где же твоё кольцо, невеста? — Ты про тот круглый вибратор? — мурлычет ей в ухо, на последнем слове прикусывая мочку и оттягивая её до судорожного вздоха. — Могу принести, но учти — ты не выдержишь. — Я не выдержу?! — Да, ты! — дразнит, прекрасно осознавая, к чему её подводят. — Вы же неженка, Мария Генриховна… В следующий момент Маша меняет их местами. Благодаря сцепленным вокруг талии ногам это даётся очень легко: всё, что от неё требуется — просто перекатиться на бок, но не слишком резко, чтобы не покинуть пределы кровати, и оседлать бёдра, только и ждущие этого. Таня заводит руки за голову, занимая позицию пассивного зрителя, с долей скептицизма наблюдающего за тем, что Маша планирует делать дальше. Та не теряет времени — садится до упора, даже не давая себе привыкнуть, и начинает двигаться, нарочно горбясь и сводя плечи, чтобы выдать единичку за двоечку. — Слушай внимательно — это практически мелодия любви, — шепчет, чтобы не заглушать своим голосом звук мокрых шлепков. — А не твои детские шалости. — Это практически самая банальная фантазия любого мужика, — парирует, оставляя на её животе лёгкие царапины, а в голове — пищу для размышлений. — Ты ради кого изощряешься? Мы не кассету для взрослых записываем. Маша замедляется, переставая так внимательно следить за сосками, по её мнению, обязанными стоять двадцать четыре часа в сутки, но продолжает подниматься и опускаться, категорически отказываясь от Таниной помощи. Теперь она нависает над ней — руки упираются по обе стороны от её головы, тело под наклоном, поэтому грудь, вновь покрывшаяся мурашками — уже от чужого дыхания, упирается Тане в лицо. Она проводит языком по ложбинке, вызывая тихое и поражающее своей невинностью «боже, да…», но очень быстро вытаскивает Машу из иллюзии нежности, больно прикусывая кожу с ещё не зажившим ожогом. Та вскрикивает, отвешивая ей хлёсткую пощёчину, и снова начинает неестественно прыгать, будто дразня: лучше я буду подстраиваться под предпочтения извращенцев, чем слушать тебя. Ладонь, ещё горящая от инерции, ложится Тане на лоб, вдавливая её в подушку, но быстро смещается вниз, закрывая и глаза, и нос, и рот, оставляя разве что небольшие зазоры между растопыренными пальцами. — Люблю тебя. Даже когда мне приходится трахать саму себя. — Так может я помогу? — бубнит сквозь мнимое препятствие. — Отпусти. — Размечталась. — Потом не проси меня. Она коварно хмыкает, на ощупь находя Машину талию, и, дождавшись, когда та в очередной раз опустится, резким рывком прижимает её к себе, заставляя замереть в уязвлённом положении. — Что за шутки? — А чего это мы так разнервничались? Посиди, отдохни. Подумай над своим поведением, как говорится. Маша пожимает плечами, будто после стольких лет совместной жизни — в частности, половой, ожидала от Тани чего-то действительно коварного, а не мелкой подлости, повторяющейся из раза в раз. Теперь бёдра двигаются взад-вперёд, принося ей смешанные эмоции: приятное ощущение того, что внутри хоть что-то происходит, и липкое трение кожи о кожу, вызывающее раздражение. Она закрывает глаза, пытаясь найти удовольствие, но понимает, что в тёмной пустоте нет ничего очаровательного, поэтому разжмуривается и вслед за этим убирает ладонь с лица Тани, возвращая ей зрение. — Ну, как жилось под завалами? — Не хуже, чем тебе с этим фейковым чувством наполненности. Много удовольствия ездить туда-сюда? — Побольше, чем в разговорах с тобой. Маша хватает её за подбородок, проводя большим пальцем сначала по верхней, затем по нижней губе, а потом кладёт его в приоткрытый рот, случайно-нарочно царапая нёбо ногтем. — Тебе идёт. Таня хочет снова пошутить про заезженную картинку из порно, но вместо этого просто обхватывает палец, делая то, что кажется единственно верным. Маша, в свою очередь, вспомнив про существование второй руки, без дела лежащей на рёбрах, опускает её ниже, поглаживая себя круговыми движениями — сразу с агрессивным натиском и бешеным темпом, будто компенсируя всё потраченное на бездействие время. — Шах и мат, Танюша, — смеётся, радуясь победе в их негласной битве за оргазм. — Умей проигрывать, сегодня не твой день. Таня, словно в подтверждение её словам, по-детски нелепо давится слюной и начинает кашлять, в миг отстраняясь от игры. Ладони, до этого крепко сжимавшие бока, отдёргиваются: одна ложится на солнечное сплетение, пытаясь выдавить всё удушье, а вторая в страхе комкает рукав футболки, отброшенной в сторону. — Солнышко, ты чего? — Маш… по спине… похлопай. — Может, тебе водички? — Да не надо! Похлопай… говорю. Маша подаётся вперёд, поддерживая Таню под лопатками, и помогает ей сесть в вертикальное положение. После пары лёгких ударов в области позвоночника та перестаёт жадно хватать воздух, хрипеть и инсценировать собственную смерть. — Всё хорошо, бывает, — успокаивает, по-матерински тепло обнимая. — Это мои пальцы такие невкусные? — Прости, что так получилось, — хнычет, прячась в Машиных ключицах. — У тебя теперь, наверное, психологическая травма. — Да брось, мы вместе так давно, что прерванный секс уж точно переживём. — Ты права. И знаешь… травмы должны быть только физическими. — Что? Таня прижимает её вплотную к себе, опережая все вырывания и брыкания. Со стороны это выглядит так, будто две взрослые женщины, безмерно любящие друг друга и уставшие после трудового дня, нашли минутку перед сном, чтобы обменяться нежностью. Почти так. Если не слышать шипящего «ах ты сука…» и не знать, что сейчас они в излишне прямом смысле одно целое — учитывая, что Маша в смятении так и не успела слезть с игрушки. — Вау, браво. Гениальный спектакль. Что дальше планируете? — Знаешь, что делают некоторые актёры со своими фанатками? — Я не поклонница твоего сомнительного таланта. — Но я всё равно трахну тебя. — Как бы не так. Ты же понимаешь, что если отпустишь меня хотя бы на секунду — я отомщу? — Кто сказал, что я тебя отпущу? Наивная… Таня падает обратно на подушки, даже не удосуживаясь рассчитать, произойдет ли столкновение Машиного лба и изголовья кровати. Руки продолжают держать мёртвую хватку, в то время как ноги разъезжаются, слегка сгибаясь в коленях, а таз начинает делать поступательные движения, периодически отрываясь от матраса. — Больно. — Терпи. Маша морщится, пытаясь обернуться, чтобы оценить всю неэротичность такой позы, но шея, вжатая в Танино плечо, не даёт этого сделать. Вязкое жжение внизу начинает нарастать, она кривит лицо, понимая, что в их случае терпеть — значит терпеть, но выносливости хватает ненадолго. — Правда больно. — Правда терпи. Таня продолжает двигаться — причём быстрее и отчаяннее, сама не пребывая в восторге от таких акробатических элементов. — Всё! Хватит! Сочи! Слова раздаются в унисон со скрипом кровати, подобно корявому тексту, наложенному на сомнительный бит, и только последнее заставляет Таню вздрогнуть, добровольно оттолкнуть Машу, и, обеспокоенно схватив её лицо, переспросить: — Что, правда больно? Почему раньше не сказала? — Не могла вспомнить в каком городе мы договорились о стоп-слове. — Дурочка… — Смажь. — Точно? Мы можем просто лечь спать, если тебе плохо. — Я привыкла доводить дело до конца. Таня тянется за изуродованным флаконом, хранящим в себе остатки «ванильно-клубничного десерта с нотками шоколада», и окончательно дожимает его, извлекая чавкающий звук, похожий на тот, что Маша называла «мелодией любви». — Твои барабанные перепонки всё ещё в экстазе? — Ага… — зевает, потягиваясь так, будто решила стать олицетворением слова «беззащитность», представая перед ней в самой удобной для мести форме. — Когда уже я буду в экстазе? — Как ты хочешь? — Как в том отеле с вечно не работающим электричеством… Только без крови, ты же меня не девственности лишаешь. — Будет сделано. Таня помогает ей сесть — теперь медленно и бережно, обеспечивая себе спокойное утро без парализованного человека рядом. Футболка, окончательно смятая под гнётом актёрской игры, летит на пол, как и одеяло с подушками, мешающие им размахнуться. Вскоре на Машиных ягодицах появляются красные отметины, удивительно точно передающие форму женских ладоней, а на Таниной шее распускаются багровые пятна, обещающие напугать её в первом попавшемся отражении. — Я почти… — А я уже. Завидуй молча. — Как это возможно? — Просто меня очень возбуждают неженки. — Ударь меня. — От этого ты не перестанешь быть… — Бей. — Я тебя обожаю. — Ещё. — Она плачет, сдаваясь собственной слабости. — Ещё! Ну, давай! — Тело дрожит, не успевая за желаниями разума. — Сильнее! Ещё! Ещё! Ещё! — Мамы?.. В дверях появляется Стёпа — их пятилетний сын, притащивший с собой подмышкой какую-то пёструю книжку про звёзды. Все трое замирают. Маша дрожит — теперь не от предоргазменного состояния, а от осознания: всё внутри сжалось настолько, что если Таня попытается — а она попытается — наспех выйти из неё, то шутки про девственную кровь перестанут казаться такими смешными. — А что вы делаете? — Солнышко… — Она разворачивает Машу спиной к нему, практически прикрываясь ею. — Выйди на секундочку, мы оденемся и всё объясним. — Ты её обижаешь? Мама плачет? — Нет, конечно нет. — Но я видел! — Он, вопреки тактичной просьбе, переступает порог и спешно топает к кровати. — Покажи! — Стёпа, стой! — кричит прямо Тане в ухо, будто мстит за то, что она не оценила «мелодию любви». — Если ты меня любишь — вон отсюда. — Но… — И закрой за собой. Стёпа фыркает, бросая что-то вроде «вы злые», и выбегает прочь, но через мутное стекло двери всё равно проглядывает его силуэт, не собирающийся отступать. — Господи, какой позор… — Потом помолишься. Давай я сначала вылезу из тебя, а то мы похожи на слипшиеся пельмени. — Как ты можешь шутить в такой ситуации? Ты понимаешь, что это трагедия?! Что ты собираешься ему сказать? Таня укладывает её на бок, игнорируя все причитания, и гладит по животу, пытаясь придать телу хотя бы иллюзорное расслабление. — Выдохни, я аккуратно. — Ай! — Прости. — Спрячь это! Маша падает лицом вниз, дожидаясь, пока Таня поднимет все раскиданные вещи и даст ей хоть что-нибудь, способное прикрыть до этого дня никогда не смущавшую её фигуру. — Принцесса, а ты не желаешь включиться в процесс? Хочу напомнить — не я орала «давай, давай, ещё глубже!»… — Замолчи. Таня укутывается в простыню, презрительно косясь на Машу, в порыве небывалой скромности натянувшую её футболку поверх своего топа, и без спроса одолжившую у неё спортивки, держащиеся на поясе только за счёт того, что сейчас под ними есть ещё одни штаны. Шкаф, обосновавшийся в полупустой комнате, предназначенной для любовных вечеров, и никогда — для переодеваний, оказывается не в состоянии предложить что-то кроме старой шубы, ставшей лакомством для моли. Поэтому им остаётся смириться со своими нарушающими баланс прикидами и, как бы ни хотелось отсрочить этот момент, впустить ребёнка в комнату. — Я на вас обижен. — Он расталкивает их локтями, втискиваясь между ними. — Вы меня не любите. — Малыш, ну что ты такое говоришь? — Мы любим тебя больше всех на свете. — Тогда почему вы играли без меня? — Котёнок, мы не… — Потому что это взрослая игра. — А какие у неё правила? — Ну, сначала нужно вырасти… Достигнуть шестнадцати лет. — Восемнадцати, Тань. Восемнадцати. — Да. Мама права. Чем позже — тем лучше. Потом надо встретить девочку, которую ты будешь любить. Ну или мальчика. Вообще, есть такое понятие, как о… — Давай без лирических подробностей. — Короче, только когда ты станешь взрослым, найдёшь отношения и съедешь от нас — тогда можно будет заниматься этим. — Ты её понял? — Мгм. — Точно? — Мгм. — Вопросов больше нет? — А как называется эта игра? — Господи… Маша вскакивает с кровати, начиная нарезать круги по всему периметру, терзая свои волосы так, будто они — виновники её превратных предпочтений. — Степаш, — назидательно продолжает Таня, смирившись с временной ролью матери-одиночки. — Есть такие слова, которые детям ещё рано знать. Давай просто забудем то, что сегодня произошло, и никому не будем рассказывать, ладно? — Секрет? — Ты ж моё золото, — смеётся, целуя его в нос, — да, секрет. — Хорошо! А… можно ещё один вопрос? — Какой? — А почему у тебя между ног было как у меня? Ты же девочка… — Маш, теперь твоя очередь!

***

— То есть мама Таня тебя не обижала? Она спасала тебя волшебной палочкой? — Да. — Круто! А с дедом Морозом она знакома? — Это я тебе завтра расскажу, а сейчас иди спать. — Ну можно мне ещё десять минуточек посмотреть мультик? Пожа-а-алуйста. — Десять можно. — Спасибо! А потом ещё десять минуточек! На закусон, да? — Таня… — Маша… — Это всё твоё воспитание.