...
3 сентября 2025 г., 04:45
Хан Джисон никогда не стремился выделяться. С самого детства он мечтал лишь о тихой, спокойной жизни — как будто где-то там, за серыми стенами его города, могла существовать тихая гавань, где никому не нужно было притворяться.
Ему хотелось любви, настоящей и всепоглощающей, а еще — немного признания. Ведь он был творческим человеком, и это жгучее желание оставаться собой всегда теплилось в нем, как крохотный огонек во тьме.
Но жизнь редко дарит то, чего просят. Всё вышло иначе. Переломный момент — день, когда он узнал о своей принадлежности к роду омег. Тогда-то он впервые ощутил, что впереди его ждет дорога, усыпанная не лепестками, а осколками стекла.
Годы тянулись вязко, один за другим, и Джисон слишком ясно понимал: чтобы выжить в маленьком, будто выцветшем городе с десятками тысяч одинаковых лиц, нужно раствориться в толпе.
А он не мог.
Душа его бунтовала, требовала самовыражения. И вместо серости на его голове засияли яркие краски. Вместо покорности на коже проступили татуировки, сделанные в подпольных салонах, где пахло металлом, дешёвой краской и отчаянием. Пирсинг звенел маленькими нотками свободы — даже если приходилось платить за него синяками и шепотом сплетен.
Тогда Джисон по-настоящему узнал вкус буллинга.
Сырой запах школьных туалетов, куда его заталкивали; звон ударов, отдающийся в костях; унижения, липкие, как грязь на подошве. Новый камушек в ухе оборачивался разбитой губой. Новый цвет волос — ледяной водой в лицо и смехом тех, кто считал себя сильнее.
Поначалу он пытался сопротивляться — говорил учителям, жаловался. Но вскоре понял: жалобы тонут в равнодушии. Здесь, в этом городе, эмоции не имели значения. Нужно было не жить, а выживать.
Сам город будто отражал это правило. Сырой, затянутый туманом, он жил усталостью. Дома, серые и обшарпанные, глядели пустыми окнами, словно вымершие. На окраинах улицы казались заброшенными, и только в центре еще теплилась жизнь — пара торговых центров, кафе с переслащенным кофе, шумный клуб, где люди пытались утопить тоску в дешёвом алкоголе, и дворец культуры, отживший своё.
Здесь было несколько школ, один колледж — и дорога, ведущая в никуда. Те, кому не хватило смелости или таланта уехать в столицу, оставались тут. Работали на фабриках, автомастерских, в серых офисах. Становились частью механизма, лишенного цвета.
Но Джисон верил, что его дорога иная.
Музыка стала его спасением. Гитара отзывалась стальными струнами на каждое прикосновение, голос рвался наружу, словно крик в пустоту. В этом мире, где всё было серым и мертвым, музыка оставалась единственным, что держало его на плаву.
Семья... В сущности, её почти не было. Он жил с отцом — суровым альфой, с руками в машинном масле и взглядом, острым, как лезвие ножа. Тот не умел заботиться, а может, просто не хотел. Когда-то у Джисона была семья, был папа — омега с мягким голосом и теплыми глазами. Но однажды он исчез из их жизни так же стремительно, как и любовь.
Ссора посреди ночи, слёзы, громкие слова, которые маленький Сони услышал, спрятавшись в дверном проёме... Поцелуй в лоб — и пустота. Навсегда.
Долгое время он не понимал — как любимый человек может так легко отвернуться? Но боль постепенно сгнила, как старый шрам, оставив лишь привычное смирение. Здесь все смирялись.
Счастье и чудеса были для других. Здесь люди жили привычкой, необходимостью, и только иногда — воспоминаниями.
Отец воспитывал его в строгости. Узнав, что сын — омега, стал еще жестче, будто хотел выковать в нём броню. Джисон старался его любить, старался не расстраивать. Но душу нельзя запереть в клетке.
Однажды, за ужином, он осторожно заговорил о своей мечте. Хотел поступить в один из лучших музыкальных университетов, уехать отсюда, вдохнуть настоящую жизнь. Ответ был короток и жесток:
– Нет, — и глухой стук кулака по столу, заставивший посуду дрожать.
Разговор был окончен.
Но мечта жила. Она цеплялась за него, как единственный луч света во тьме. Он продолжал верить — в музыку, в себя, в то, что любовь всё-таки существует. Хотя иногда казалось: в этом мире любовь — не больше чем красивая иллюзия.
***
Переход в выпускной класс для Джисона ознаменовался новым цветом волос — глубоким синим, похожим на холодное небо перед грозой. На брови поблёскивал небольшой металлический шарик, в ушах висели кольца и крошечные камушки, словно маленькие огоньки упрямства в бесконечной тьме. Под одеждой скрывались татуировки, каждая из которых была его личным шрамом и криком. Самой любимой — дорожка из кнопок play, pause и skip на запястье. Иногда он подносил к ней пальцы, словно нащупывая пульт управления своей жизнью. В эти мгновения он воображал, будто может поставить всё на паузу — вдохнуть, переждать, а потом снова нажать play и идти дальше, как ни в чем не бывало. Осень в этом году дышала на город особой мрачностью и тоской. Листва, еще недавно золотая, теперь сгнила под ногами, перемешавшись с грязью и дождевой водой. Воздух был холодным, пропитанным сыростью, и в нём висел запах ржавого железа и мокрого асфальта. Небо — низкое, свинцовое — давило на плечи так, что хотелось спрятаться и не вылезать. Люди ходили с серыми лицами, усталыми и неприветливыми, словно сама погода вытянула из них остатки жизни. Джисон же отвечал этому миру своим «боевым раскрасом». Чёрные тени на веках, подводка под глазами — они придавали его взгляду колкость и усталую дерзость. Он знал, что в школе его за это будут бить. И был готов. Когда в туалете на него снова обрушивались кулаки, когда вода стекала с волос и дорожками размывала макияж на лице, он лишь мрачно усмехался. В следующий раз он вернулся с водостойкой подводкой. И продолжил краситься. Так мальчик, мечтавший в детстве о тихой жизни, превратился в школьного изгоя-бунтаря, дерзко бросавшего вызов правилам. Но то, что он был омегой, всё лишь усугубляло. Альфы отпускали мерзкие шуточки, хватали за запястья, предлагали «уединиться» в открытую. Никто не заступался. Никто и никогда. Первую течку Джисон запомнил слишком хорошо. Один старшеклассник, потерявший страх, затащил его в кладовую со швабрами и ведрами, закрыл рот ладонью и попытался сломать его тело и волю. Но спасло его тогда чудо. Или, может быть, случайность, судьба, сама жизнь, решившая не позволить окончательно сломаться. В дверь кладовки, где всё происходило, вошёл Ли Феликс — самый светлый человек их школы, если не всего города. Учитель, отправил его за новой тряпкой для доски, сунув в руки связку ключей. Кто бы мог подумать, что один из этих ключей откроет запертую изнутри дверь… Феликс повернул замок и, толкнув створку, замер. Его глаза расширились. В тусклом, пыльном свете лампы он увидел картину: Джисон, прижатый к стене, со спущенной форменной рубашкой и стеклянным взглядом. Над ним — старшеклассник, уже стянувший ремень и готовый сорваться окончательно. – Скажешь хоть слово — убью, — прорычал тот, вскинув на Феликса глаза. И, чертыхнувшись, пулей вылетел из комнаты, оставив после себя запах дешёвого дезодоранта и липкий страх, пропитавший воздух. Джисон сполз по стене на холодный пол. Его руки дрожали, губы беззвучно шептали что-то невнятное. Он не мог дышать. Горло сдавило, будто там застрял крик. Феликс опустился рядом, осторожно коснулся его плеча. Ладони были тёплыми, движения мягкими, будто он боялся сломать что-то хрупкое. И только тогда из груди Джисона вырвался первый судорожный всхлип. За ним — второй, третий. А дальше уже невозможно было остановиться. Он плакал долго, захлебываясь, пока Феликс тихо гладил его по спине, повторяя одни и те же слова: «Всё хорошо… всё хорошо… ты в безопасности…». Отцу Джисон не сказал ни слова. Не потому, что не доверял, а потому что слишком хорошо знал его характер. Суровый альфа не стал бы молчать. Он нашёл бы того ублюдка и убил голыми руками. И, может быть, заслуженно. Но тогда всё рухнуло бы окончательно. Поэтому — тишина. Только новая пачка подавителей, купленных почти в панике. Ещё одного такого он не вынес бы. С тех пор он и Феликс начали общаться. Нечасто, без лишних слов. Но для Джисона это было огромным спасением — иметь рядом хоть кого-то, кто понимает. Кого можно встретить в столовой и обменяться взглядом, улыбкой. Кого можно иногда позвать прогуляться после школы. Кого можно просто знать. Феликс был особенным. Его не трогал никто, и это казалось почти чудом. В этой серой школе он выглядел как чужак: светлые пепельные волосы, лицо нежное, почти девичье, и та редкая доброта, что исходит изнутри. Он не прятал себя, и не прятался сам. Казалось бы — идеальная жертва для издевательств. Но у него была защита. Метка. Яркий знак на шее, который говорил громче любых слов: «тронешь — умрёшь». Джисон догадывался, чья она. И никогда не спрашивал. Ему было достаточно знать одно: Феликс — счастлив. А значит, есть в этом городе всё же кусочек чуда, не раздавленный серостью. И вот — новый учебный год. Последний. Шепот за спиной, злые усмешки, грязные намёки. Но теперь он держался за мечту: ещё немного, и он поступит туда, куда хочет, сбежит из этого серого ада. Город же тянул вниз. Осень казалась нескончаемой. Дождь моросил сутками, превращая дороги в вязкие болота. Ветер срывал листья, будто чьи-то обрывки надежд, и швырял их под ноги. Даже солнечные лучи, когда изредка пробивались сквозь тучи, выглядели не теплом, а насмешкой. В один из таких промозглых вечеров, возвращаясь домой после уроков, Джисон заглянул в любимый маленький магазинчик с винтажными виниловыми пластинками. Там пахло пылью, кофе из старого автомата и чем-то забытым, но тёплым. Для парня это место было как храм, где можно было прикоснуться к музыке, вдохнуть её и на время забыть обо всём. Он знал, что проигрывателя у него дома нет, но это не имело значения. Он приходил сюда за вдохновением. Проведя в магазине пару часов, он понял, что опаздывает к ужину, и решил срезать путь через лесополосу. Но тропинка, размытая дождём, была похожа на рану: грязь вперемешку с листьями хлюпала под берцами, холодная вода заливалась в швы обуви. Он шёл, кутаясь в капюшон, не глядя по сторонам. Но перед ним вдруг выросли чужие ноги. Еще пара сбоку. И еще одна. Он едва не врезался. Сердце холодно ухнуло вниз. – Куда спешишь, конфетка? — знакомый издевательский голос прорезал пространство, как ржавый нож. Чанбин. Тот, кто вместе с двумя другими тенью следовал за ним годами, вытягивая из него жизнь по кускам. Ян Чонин — богатенький омега, неприкасаемый благодаря деньгам своей семьи, Со Чанбин — его звериные кулаки, и Ким Сынмин — вечный молчаливый наблюдатель. Никогда не трогал, но и не остановил, лишь стоял рядом с равнодушием, которое ранило не меньше ударов. Джисон всегда догадывался: причина ненависти Чонина была в том самом старшекласснике-альфе, который когда-то прижал его в кладовой. Парень Чонина. И ревность оказалась хуже любой логики. – Ну как же куда, Бинни? — голос Яна, ехидный и мерзко звонкий, резал по ушам. – Бежит сосать чужие члены. У него же на лице написано. Он стоял, сложив руки на груди, как бог, вершивший свой жалкий суд. Сынмин молча держал над ним зонт, будто прикрывал от того самого дождя, что сейчас превращался в чью-то кару. Джисон тяжело вздохнул. Еще минуту назад он думал о тепле дома, а теперь понимал — добраться спокойно не получится. Он попытался обойти их, но хватка Чанбина сомкнулась на его предплечье железными тисками. – Ну-ну-ну, куда пошёл? — Со прищурился, в голосе глухой металл. – Вроде как тебе вопрос задали. Отвечай. Его пальцы сжали плечо так сильно, что Джисон рухнул на колени прямо в грязь. Холодная жижа облепила колени, брызнула на ладони. Мысли сжались в одну. Уехать… исчезнуть… вырваться из этого города. – Наконец-то встал как надо, — ухмыльнулся Чонин. Его рука больно вцепилась в подбородок Джисона, дернула вверх. – Смотри мне в глаза, шлюшка. Взгляд Джисона был полон ненависти. Он сбросил руку, попытался встать, но поскользнулся и рухнул в грязь уже всем телом. Смех троих ударил громом, словно издевалась сама тьма. Сумка, упавшая рядом, выплюнула наружу его записи. Листы новой песни, те самые, что он писал на уроках, разлетелись по лужам. Чернила размывались мгновенно. – Блять, — прошептал он, хватаясь за промокшие страницы. Но тут на его руку легла подошва. Чья-то нога. Не сильно, не больно. Просто, чтобы напомнить — кто здесь хозяин. Но тут Джисон уловил чужое движение. Тень. Из тьмы перелеска вынырнула фигура. Подол длинного пальто. Лица не видно. Только силуэт. И вдруг — тяжесть ботинка исчезла. – Минхо, — фыркнул Чонин. Фигура молчала. Стояла спиной к Джисону, будто заслоняя его от всего мира. – Лучше не лезь, — процедил Ян. Но в ответ — лишь тишина. Чанбин напрягся, собираясь продемонстрировать силу, но Чонин резко остановил его жестом руки. В его голосе сквозила ледяная насмешка: – Не знаю, зачем ты решил встать на его сторону. Жалость? Хочешь играть в героя? Но вмешиваться я не советую. Дождь внезапно хлынул стеной. Капли били по земле, по лицам, по спинам. Сынмин сильнее наклонил зонт над своим хозяином. – Уходим. Я не собираюсь промокать, — презрительно бросил Ян. Его взгляд ещё раз пронзил и Минхо, и Джисона. И троица скрылась в ливне. Джисон рухнул к своим листам. Бумага размокла, слова стекали черными ручьями, превращаясь в грязные пятна. Его сердце сжималось. Всё, что он любил, его творчество — утонуло в луже вместе с ним. Человек в пальто присел рядом, помогая собирать то, что уже невозможно было спасти. Джисон поднял глаза — бледная кожа, чёрные волосы, пустые тёмные глаза. Лицо без единой эмоции, холодное. Вспышка памяти — да, он видел его в школе. Новенький. Слухи, что долго был на домашнем обучении. Но сам Джисон никогда не интересовался. – Спасибо, — хрипло выдохнул он. Тишина. Ответа не последовало. Но вместе с тишиной пришёл запах. Среди сырости, дождя и грязи прорезалось что-то другое. Пряное. Тягучее. Сандал? Бергамот? Ноты, что ласкали нутро, пробирая до мурашек. Альфа. Но не такой, как все. Его запах не раздражал, а убаюкивал, дарил странную уверенность. И это пугало ещё сильнее. Собрав остатки, Джисон поднялся. Когда посмотрел снова — незнакомец уже уходил, скрываясь в ливне. – Эй! Подожди! — сорвался с его губ крик. Он бросился следом, спотыкаясь в грязи. - Минхо! Фигура замерла. Джисон нагнал, весь мокрый, грязный, жалкий. – Почему ты помог мне? — сорвалось с губ. Минхо посмотрел прямо в глаза. Темные, холодные, безжизненные, как бездна. – Помогаешь мне — становишься изгоем. Понимаешь? В его взгляде не было ничего. Ни жалости. Ни сочувствия. Только пустота. Но несмотря на эту пустоту, Джисону удалось заметить кошачий разрез глаз. Такой красивый, что на миг забылись все слова. Минхо отвернулся и пошёл прочь. Джисон не последовал за ним. Сердце сжалось в знакомом выводе. Я просто был слишком жалок. И он снова остался один. В грязи. В ливне. В собственной тишине.***
Следующий день в школе начался так же, как и сотни до него. Однообразный круговорот — уроки, столовая, насмешки в коридорах. Всё как всегда, всё предсказуемо. Словно заезженная пластинка, где у Джисона не было права ни на паузу, ни на перемотку. После обеда он снова сбежал туда, где мог хотя бы на время перестать быть мишенью — в библиотеку. Тихое убежище, пахнущее пылью и страницами. Здесь можно было спрятаться, раствориться в словах. Хоть ненадолго. Хан достал листы с испорченной песней — жалкие полупрозрачные обрывки вчерашнего вдохновения. Половину удалось спасти, остальное утонуло в грязной воде вместе с его надеждой. Теперь он изо всех сил пытался воскресить утраченное. Сев на широкий подоконник, он надел наушники и уткнулся в текст. Мир исчезал, растворяясь в ритме, пока слова в его голове складывались в строки. В этом трансе он не заметил, как пролетело время. Звонок вернул его в реальность слишком быстро — пора было возвращаться в ад повседневности. Собравшись, Хан спрыгнул с подоконника и поспешил к двери, в спешке задевая кого-то плечом. Удар оказался сильным — тело напротив было крепким, тяжёлым. В ту же секунду в его голове вспыхнула паническая мысль: «Сейчас убьют. Прямо здесь». Но это был не Чонин. Не Чанбин. Не Сынмин. Это был Минхо. Такой же мрачный и непостижимый, как и вчера вечером, только без длинного пальто. Теперь он был в обычной рубашке и жилете. И всё равно — взгляд его оставался холодным, чужим, словно из другого мира. – Чувак, извини! — поспешно заговорил Хан, размахивая руками, будто защищаясь. – Я тебя вообще не заметил! Минхо смотрел прямо, пристально. Без слов. Его глаза были пусты, как колодец, в который можно заглянуть, но никогда не увидеть дна. Он даже не поморщился, просто развернулся и пошёл к выходу. – Эй, погоди! — Хан кинулся следом, пытаясь догнать. – Почему ты всё время молчишь? Знаешь, это реально стрёмно! Но в ответ была лишь тишина. Минхо шёл уверенно, словно Хан не существовал. Будто перед ним была тень, не человек. – В чём твоя проблема? — голос Джисона дрогнул. – Вчера ты помог мне, а сегодня сам избегаешь! Это что, какая-то игра? Альфа замер. Повернулся медленно, словно механическая кукла. Его бровь чуть приподнялась, глаза впились в парня. – Ну наконец-то! — выдохнул омега. – Ты хотя бы заметил, что я тут. Может, хоть слово скажешь? И тогда — на миг, крошечный, почти неуловимый миг — в его глазах мелькнуло что-то. Растерянность? Тень боли? Минхо показался Джисону не ледяной статуей, а потерянным котёнком, выброшенным в мир, где ему не место. Но это исчезло так же быстро, как возникло. Лицо снова стало каменным. Он отвернулся и пошёл прочь. Хан остался стоять посреди коридора, вцепившись в ремень своей сумки и чувствуя, как сердце гулко стучит в груди. Что с ним не так? С тех пор они начали сталкиваться всё чаще. В коридорах, в столовой, на заднем дворе школы. Минхо всегда был там — словно тень, которая случайно пересекает твой путь. Но неизменно молчал. Хан же, напротив, отчаянно пытался пробить стену тишины — шутками, болтовнёй, даже подколами. Всё без толку. Единственное, что изменилось за это время — Минхо перестал убегать. Однажды, набравшись наглости, Хан подсел к нему в столовой. Схватил поднос, плюхнулся напротив и, жестикулируя руками, начал тараторить о том, как прошёл его день. В самых мельчайших подробностях — что ел на завтрак, кого встретил в коридоре, какую песню услышал случайно в наушниках у старшеклассника. Минхо слушал, не отрывая взгляда. Даже вилка с едой замерла в руке, пока он, слегка прищурившись, наблюдал за этим шумным парнем с ярко-синими волосами. И в этот момент Хан вдруг почувствовал странное спокойствие. Будто рядом с ним не могло случиться ничего плохого. В глубине души он знал — Минхо его не обидит. Его запах был особенным: сдержанный, обволакивающий, внушающий доверие. С тех пор он сам стал подходить к нему чаще. А ещё рядом с ним никто не осмеливался к нему лезть. Ни косых взглядов, ни подколов. Словно все вокруг считали, что он принадлежит этому альфе. Или просто побаивались самого Минхо. Но в любом случае это к лучшему. Но можно ли было назвать это дружбой? Или хотя бы настоящим общением? Нет. Минхо оставался каменной стеной. За всё то время, что Хан насильно навязывался в его компанию, он не произнёс ни слова. Абсолютная, пугающая тишина. – Язык проглотил? – Или дар речи потерял? – Немой как рыба в аквариуме! Знаешь, тебе точно можно любой секрет доверить, никому не проболтаешься! Хан бросал подобные шуточки легко, не думая о том, что скрывается за молчанием. Был уверен почти полностью — у Минхо просто тяжёлый характер. Ну не хочет он болтать, и ладно. Но ведь не прогоняет же. Иногда реакция всё же проскальзывала. Сначала растерянная, а однажды — почти человеческая. Джисон в очередной раз пересказывал какую-то нелепую историю про видео с YouTube, размахивал руками, эмоционально менял интонацию, а под конец, не дождавшись никакой реакции, саркастично добавил: – Ну, нет слов — одни эмоции? И вдруг уголки губ Минхо дрогнули. Лёгкая, быстрая, почти неуловимая усмешка. Но она была. Для Джисона это стало маленькой победой. Он уже привык к этой странной, односторонней связи, к молчаливому присутствию, которое стало частью его дней. Пока однажды не узнал кое-что. После школы он пригласил Феликса прогуляться до музыкального магазина и выпить кофе. Тот, конечно, согласился: музыка тоже была его тихой страстью. Они устроились в потертых креслах с облезшей тканью, запах карамельного сиропа вперемешку с жжёным кофе висел в воздухе. Хан сделал глоток сладкого напитка и, не удержавшись, заговорил: – Слушай, ты случайно не знаешь такого парня? Минхо зовут. С чёрными волосами, всегда с таким... холодным лицом. Феликс нахмурился, задумался всего на миг и кивнул: – А, Ли Минхо. Кажется, новенький. – Ага, — оживился Хан. – Мы вроде как общаемся... хотя общением это сложно назвать. Представляешь, он за всё это время не сказал мне ни слова! Ни одного! Странный какой-то... Феликс резко поднял на него глаза. Его взгляд стал серьёзным, почти тревожным. – Джи... — начал он медленно, будто боялся ошибиться. – Но он ведь… не может говорить. Он типа немой. Слова ударили громом. Хан как раз сделал большой глоток кофе — и тут же поперхнулся, едва не захлебнувшись. Кофе брызнул наружу, он закашлялся, утирая рот рукавом. Феликс поспешно похлопал его по спине и сунул салфетку. – Ч-что? — прохрипел Хан, вытирая брюки и пиджак. – Немой? Ты серьёзно?.. – Угу, — кивнул Феликс. – Мне Хёнджин рассказывал. Говорят, он раньше был боксёром. Не профи, конечно, но выигрывал бои, даже в городе про него знали. Жил в соседнем посёлке, ближе к столице. А потом... что-то произошло. Он бросил всё, и они с дядей переехали сюда. И именно тогда он замолчал. Никто не знает точно, что случилось, и спрашивать никто не решается. Феликс запнулся, опустил глаза, но всё же добавил: – В общем, ты будь с ним осторожнее. Хан сидел, открыв рот, забыв о кофе и обо всём вокруг. Мысли путались, одна накатывала на другую. Как… немой? Всё это время… а я шутил, издевался? Сердце болезненно кольнуло. Стыд накрыл с головой, горячей волной. Захотелось провалиться сквозь землю. Почему он до сих пор не ударил меня? Почему терпел всё это? Ему стало невыносимо неловко, обидно за самого себя и одновременно за Минхо. Он не знал, как исправить, но чувствовал — должен. – Ликс... — начал он тихо, почти виновато. – А ты не знаешь, где он живёт? Или... можешь узнать? Феликс удивлённо посмотрел на друга, но всё же кивнул. Сунул руку в карман, что-то быстро набрал в телефоне, и через пару минут протянул ему клочок бумаги с адресом. – Так понимаю, прогулка на сегодня отменяется? — улыбнулся он мягко, без упрёка. Хан только кивнул. Извинился, торопливо поблагодарил и поспешил к выходу. Он не знал, что скажет. Не знал, как себя поведёт. Но был уверен в одном — он должен увидеть Минхо. Сейчас. Немедленно. Дом семьи Ли выделялся среди серых, потрёпанных временем построек этого города. Слишком новый, слишком ухоженный — будто бы нарочно отрезанный от тяжелого дыхания остального квартала. Джисон замедлил шаг, сердце гулко билось в груди, отзываясь тревогой на каждый его вдох. Он стоял у крыльца, прокручивая в голове десятки вариантов слов, все нелепые и жалкие. Извини, я идиот? Прости, можешь ударить меня? Хочешь, я тоже буду всегда молчать? С этими мыслями он тяжело выдохнул и прижался лбом к прохладной двери. Он уже почти занёс руку для того, чтобы постучать, но опора неожиданно исчезла, и Хан едва не рухнул вперёд, однако вместо пола его встретило чужое тело. Тёплое, крепкое, чуждо спокойное. Минхо. На нём были простые домашние спортивные штаны и серая футболка, которая отчётливо подчёркивала каждую линию рельефных мышц. Волосы чуть взъерошены, а на переносице сидели очки, отчего его холодное лицо выглядело неожиданно домашним. Он поднял бровь, прожигая Джисона своим немигающим взглядом. Только сейчас омега понял, насколько близко прижимался к нему, и отшатнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Минхо... Я... ну... В общем... Ты дебил... То есть я... Я могу врезать... Боже, нет! Я хотел сказать... Сбивчивый поток слов оборвал звук, от которого у Джисона внутри всё сжалось. Смех. Тихий, почти беззвучный, но настоящий. Минхо смеялся. И хотя Хан не слышал его голоса, он готов был поклясться — это самый красивый смех, который можно было увидеть. – Я дурак. Прости меня. Я не знал... — наконец выдохнул он, отчётливо произнося каждое слово. Минхо лишь приподнял уголки губ и, неторопливо достав телефон из кармана, что-то напечатал. Затем повернул экран. "Ты реально дурак, Хан Джисон =)" Так он оказался в доме Ли — на кухне, освещённой тусклой лампой, где тени ложились на стены тревожными пятнами. Минхо молча двигался у плиты, готовя чай, а Хан сидел на высоком барном стуле, теребя рукав пиджака и ощущая себя маленьким ребёнком, провинившимся перед взрослым. Когда альфа поставил перед ним большую чашку тёмного, пряного напитка, жестом показывая, мол, пей, Джисон почувствовал, как напряжение немного спало. Минхо сел напротив. Сначала просто смотрел. Затем снова достал телефон. "Все в порядке. Расслабься." Хан хмыкнул, пряча растерянность: – Тебе легко говорить! То есть... писать. Это же не ты последние недели вёл себя как кретин... Минхо усмехнулся, в его взгляде мелькнула едкая насмешка. – Почему ты не врезал мне сразу? — вырвалось у Джисона спустя пару минут тишины. – Почему позволил мне грузить тебя своими историями, будто тебе не всё равно? Альфа отвёл взгляд, пальцы забегали по экрану. "Я сам не знаю. Иногда ты и правда несёшь полный бред 😈. Но, что странно, мне это нравится. Мне интересны твои истории." Джисон почувствовал, как губы сами растянулись в улыбке, но она тут же погасла, когда взгляд зацепился за следующую фразу, что ударила по нему холодом: "Я не собирался заводить друзей. Я пробуду здесь лишь год. Потом уеду. Да и кому нужен дефектный друг?" – Ты не дефектный! — резко выдохнул Хан, голос дрогнул. – С тобой... чертовски здорово. Даже когда ты молчишь. Ты будто понимаешь всё. Минхо смотрел на него в упор, в его взгляде было что-то колкое, но вместе с тем тёплое. Хан снова запутался в словах, торопливо добавил: – Конечно, я был бы рад слышать твои комментарии... Почему ты не сообщил мне раньше? Хотел, чтобы я сам узнал и мне стало стыдно? Альфа хитро кивнул и протянул ему телефон: "Мне нравилось, как ты наивно веришь, что человек может столько времени терпеть твою болтовню и ничего не сказать." Хан закатил глаза, но в груди разлилось тепло. Тем вечером они разговаривали долго. В своей странной, рваной манере — медленно, обрывками, словно собирали мозаику из кусочков тишины и коротких фраз. Но каждый новый кусок становился частью чего-то большего — они узнавали друг друга. Хан так и не задал главный вопрос. Минхо — так и не коснулся главной темы. Их молчание об этом было почти ощутимым, как тяжёлая стена, стоящая между ними, но никто не решился её разрушить. Они обсуждали школу, мельком и без особого интереса. Смех всё же сорвался с их губ, когда речь зашла о Чонине, мнящем себя королём — смех лёгкий, но для обоих редкий, будто украденный у серой повседневности. Потом разговор скользнул к личному: оказалось, Минхо тоже любил фильмы ужасов, так же как Хан. Музыку он тоже любил. Когда-то даже пел — но теперь мог быть лишь сторонним свидетелем чужого звучания. И всё это время между ними происходило нечто большее, чем просто разговор. Один слушал, затаив дыхание, цепляясь за каждое слово, как за ниточку к чужому миру. Другой впитывал каждую букву с экрана, будто они были живыми, будто в них заключался целый голос, которого он не мог услышать. И в этой странной, обрывочной беседе ни один из них не чувствовал себя чужим.***
После того вечера они начали держаться вместе ещё чаще. Минхо по-прежнему ходил по школе с тем же хмурым видом, будто вся его жизнь была заключена в этом холодном молчании, но Джисон всё равно находил его — рано или поздно. И начинал свои бесконечные тирады о том и о сём. Сначала он смущался: слишком много говорил, слишком громко, слишком навязчиво — и боялся, что отпугнёт нового друга. Но, к его удивлению, Минхо слушал. Всегда. С тем самым пристальным вниманием, будто вылавливал из его потока слов что-то ценное. И иногда даже смеялся — тихо, редким смехом, который будто был подарком только для него. Почти всегда — лишь тогда, когда они оставались наедине. И теперь они встречались не только в стенах школы. Хан однажды потащил его в свой любимый магазин пластинок, показывал потрескавшиеся обложки, прижимал диски к груди, словно это было сокровище, а потом угощал дешёвым кофе из автомата — от которого тот фыркал и сопротивлялся, но всё равно пил. Они бродили по городу, и вдруг оказалось, что знакомые улицы можно открывать заново, если рядом есть кто-то, кто смотрит на них по-другому. Просто с Минхо было не так страшно, как одному. А ещё — с ним было легко. Не потому что он молчал и не возражал, а совсем наоборот. Он мог остановиться посреди улицы, упрямо нахмурить брови и всем видом показать: «Ты не прав». Мог усесться на скамейку и методично строчить длинное сообщение, которое потом выдавал ему в экран — с точной, противоположной позицией. И Джисону это нравилось. Его упрямство, его честность, его маленькие немые войны. А со временем он понял, что ему нравится в нём всё. Абсолютно всё. В его внешности было что-то притягательное, даже когда он выглядел самым обычным. В поведении — спокойная сила, которой хотелось доверять. И были детали, мелочи, от которых сердце омеги странно замирало: как он хмурил брови перед тем, как чихнуть; как незаметно доставал из кармана маленький пакетик корма, если на пути встречался бездомный кот; как двигался в быту — сдержанно, но будто каждое движение имело вес. Хан начал осознавать: он смотрит на него не только как на друга. Минхо был альфой. Потенциальным партнёром. Тем, кого хотелось выбрать. Это было неожиданно. Он никогда не думал, что здесь, в этом сером городе, захочет кого-то любить. В его планах всегда было: уехать в столицу, и найти там то, что называют настоящей любовью. Но всё пошло иначе. Он влюбился. Случайно. Без спроса. Только рассказывать об этом Минхо он не собирался. Тот ведь ясно сказал: здесь он всего лишь на год. У него наверняка хватает своих проблем. А Джисон не хотел стать ещё одной. И всё же они проводили вместе всё больше времени. Иногда он приходил к Ли в гости: они играли в приставку, смотрели аниме, спорили из-за финалов фильмов. Для Джисона это было почти совершенство. Настолько, что он боялся желать большего. Ведь впервые за всю жизнь у него появился настоящий друг. Хороший. Почти лучший. Феликс тоже был другом, но сейчас всё было иначе. Прошлое Минхо так и оставалось за завесой. Джисон никогда не спрашивал. Верил: однажды тот сам расскажет. Когда придёт время. Но судьба распорядилась иначе. Холодный ноябрьский вечер. Осень выдохлась, обнажив чёрные ветви деревьев, и теперь город выглядел мрачным и вымершим. Воздух был колючим, от каждого вдоха лёгкие обжигало. Минхо стоял на крыльце школы, в своём длинном пальто и чёрной шапке, с небольшим портфелем в руке. Ждал. Джисон задерживался на последнем уроке. Они договорились пойти в кафе, выпить горячего какао, обсудить новую песню, которую Хан написал и хотел показать первым именно ему. Вдруг дверь школы распахнулась. Но вместо Джисона наружу вывалилась пятёрка парней. Громкие, шумные, пахнущие дешёвым табаком. Минхо не знал их. Но они, кажется, знали его. – О, да это же немой! — громко выкрикнул один. Минхо лишь метнул в их сторону взгляд — острее лезвия. Этого хватило, чтобы они остановились. Самый высокий, с тяжёлым телосложением, вышел вперёд. – Ну что, молчаливый альфа, — ухмыльнулся он. – Слышал, тут болтают, будто тебя лучше не трогать. Мол, ты боксёр, опасный. Но я слухам не верю. Хочу проверить сам. Он толкнул его в плечо — не сильно, скорее проверяя реакцию. Минхо не шелохнулся, только смотрел прямо, не моргая. – Ну же, — продолжал тот. – Где твоя ярость? А, кстати… слышал ещё кое-что. Будто из-за тебя твоя мамаша умерла, — его ухмылка стала мерзкой. – Это правда? В следующую секунду кулак Минхо врезался в его лицо. Сухо, резко, без тени сомнений. Парень пошатнулся, схватился за щёку, глаза налились злостью. – Ах ты сукин сын… попал в точку, да? Поэтому ты и… Но договорить он не успел. Ещё один удар — в лицо. Затем быстрый, безжалостный — в живот. Тот согнулся, захрипел, пытаясь отдышаться, а Минхо толкнул его, и тело упало на асфальт. Альфа занёс ногу, собираясь ударить снова. – Минхо! Стой! Голос прорезал холодный воздух. Он обернулся. На ступенях стоял Джисон — в смешной вязаной шапке, из-под которой выбивались синие волосы, в дутой куртке и с гитарным чехлом за спиной. Его глаза были полны испуга. – Успокойся… ты же так убьёшь его… — выдохнул он, подбежав ближе. Взгляд Минхо встретился с его глазами. В них всё ещё бушевала ярость, но под этим огнём медленно проступало что-то другое. Тишина. Усталость. Холод. Лицо снова стало каменным. Он для вида легко пнул уже лежащего парня, словно подчёркивая: «Тебе просто повезло». Затем поднял свой портфель, кивнул Джисону — и пошёл прочь. Хан поспешил за ним, сердце колотилось в груди, а в голове вертелся только один вопрос. Что же так сильно могло его разозлить? Словно нутром почувствовав, что среди людей сейчас оставаться было не лучшей идеей, Хан повел Минхо туда, где точно не будет посторонних глаз: к себе домой. Отец был на суточной смене, и пустая квартира ждала их молчаливым убежищем. Джисон никогда раньше не приглашал друга к себе. Ему всегда было стыдно за свое маленькое, хаотичное жилье — стены, которые слышали его одинокие мысли, комната, где каждый угол отражал кусочек его не слишком счастливой жизни. Но почему-то именно сейчас, именно после всего произошедшего, ему захотелось впустить Минхо в этот мир. Альфа шел позади — медленно, почти вяло переставляя ноги, не задавая ни единого вопроса, словно доверяя ему безоговорочно. И это доверие давило на сердце Джисона и согревало его одновременно. Когда они оказались внутри, омега первым делом поставил чайник, а Минхо тем временем, словно тень, двинулся к его комнате. Там царил привычный для синеволосого хаос: постеры любимых групп закрывали облупленные стены, на полу валялись вещи, а стол был завален книгами и нотными листами. Джисон вернулся с подносом горячего чая, и застал альфу, задумчиво рассматривающего его коллекцию фигурок из аниме. Минхо обернулся, и в его взгляде мелькнула легкая усмешка, когда он кивнул на кровать. Только тогда Хан вспомнил, что не заправил ее с утра. Постельное белье с человеком-пауком бросалось в глаза так нелепо и по-домашнему, что он вспыхнул. – Да, и что? — пробормотал он, стараясь скрыть румянец. – Не всем же нравится скучная однотонность, как тебе. Он поспешно поставил чай на тумбочку и прикрыл постель пледом. Они уселись рядом. Хан предложил включить фильм, но Минхо отрицательно качнул головой. В тишине, лишь под мерное дыхание комнаты, они какое-то время сидели, делая по глотку горячего травяного чая. Минхо скользил взглядом по обстановке, будто собирая в себя каждую деталь чужого мира, а потом достал телефон и медленно набрал сообщение. "Могу я рассказать тебе кое-что?" У омеги ёкнуло сердце. – Конечно, Хо. Всё, что угодно. Минхо поднял глаза. В них будто разлилось что-то ледяное и бесконечно печальное — целый океан боли, спрятанный за его вечным молчанием. Затем он снова уткнулся в экран, печатая. Для Джисона эти минуты тянулись вечностью. Когда телефон наконец оказался в его руках, омега заметил, как пальцы альфы дрожат, а сам он отвел взгляд, уставившись в пол. Совершенно не думая, Джисон крепко сжал его ладонь своей второй рукой, словно пытаясь удержать его от распада. Минхо не отнял руки — только продолжал сидеть, затаившись, пока омега читал. "Я не всегда был таким, как сейчас. Раньше моя жизнь крутилась вокруг бокса, только этим и жил. Мы с мамой были вдвоем, отца давно уже не было рядом. Она всегда так переживала за меня перед соревнованиями, хотя пыталась это скрывать. А потом всё рухнуло — мама тяжело заболела. Нужно было много денег на лечение… слишком много. Я полез в уличные бои. Каждый раз возвращался домой разбитым, в крови, и видел, как её глаза становятся всё тревожнее. Она начинала догадываться. Однажды меня так сильно избили, что я оказался в больнице. И когда мама пришла меня навестить… ей стало плохо. Пока я был без сознания, она умерла. Врачи сказали, что болезнь слишком быстро прогрессировала и шансов уже не было. Что дело не в том, что она увидела меня в таком состоянии. Но я не могу в это поверить. Для меня это всегда будет моей виной. Я не спас её. Я только сделал хуже. Когда я очнулся и узнал всё, от шока просто потерял голос. И не могу заговорить до сих пор. Дядя взял опеку надо мной, таскал по врачам, психологам, но все только разводят руками, уверяют, что “со временем пройдёт”. Что стоит только отпустить. Но я уже не верю. И не жду." С каждым словом у Джисона перехватывало дыхание. Перед ним раскрывалась чужая трагедия: запах крови и ринга, тени уличных боев, боль, из-за которой сын возвращался домой избитым, и мать, чье сердце не выдержало. Он читал о вине, которую тот нес, о крике души, что однажды разорвался в тишину и так и не смог вернуться обратно. Губы омеги дрожали, глаза наполнились влагой, и он закусил их, лишь бы не расплакаться слишком рано. Но удержаться было невозможно. – Ты не виноват, слышишь? — голос предательски ломался. – Минхо, ты сделал всё, что мог… Ты прекрасный сын. Прекрасный человек. Он не выдержал — слёзы побежали по щекам. Его ладонь дрожала, когда он дотронулся до лица Минхо, заставляя того взглянуть на себя. В глазах альфы тоже блестела влага, сдерживаемая, но такая же жгучая. Он не плакал, держал в себе. – Ты не виноват… — едва слышно повторил Хан и резко обнял его, уткнувшись в плечо, крепко-крепко, так, будто хотел склеить его разбитую душу своей теплотой. Минхо сначала застыл, но потом медленно, осторожно, будто боясь спугнуть момент, обнял его в ответ. Его руки легли на спину друга, чуть сжимая, чуть поглаживая — неловко, но так искренне. Тишина наполнилась их дыханием. Оба искали опору друг в друге. – Эти придурки что-то сказали тебе, да? — наконец спросил Хан, когда смог отдышаться. Минхо кивнул, отмахнувшись. – Ненавижу… — в голосе омеги зазвучала неожиданная сталь. – Был бы я хоть чуть сильнее… Минхо посмотрел на него — и впервые за этот вечер едва заметно улыбнулся. Он снова взял телефон и написал: "Спасибо, Джисон." – За что? "За то, что ты мой друг." Губы омеги тронула улыбка сквозь остатки слёз. Он пихнул друга в плечо, и тот, чуть смутившись, ответил легким толчком. Вечер закончился иначе, чем начинался. Они заказали пиццу, включили ужастик и смеялись в тех моментах, где обычно только прятались за подушкой. Но внутри Хан всё еще ощущал тяжесть. Ему казалось, что Минхо отдал ему часть своей души — ту самую, что прятал ото всех. Он хотел защитить его. От этого города, от чужих слов, от самого прошлого. Пусть Минхо был альфой, сильным и пугающим для других — но рядом с ним он раскрылся таким хрупким, таким настоящим. И в тот момент, когда Хан уложил голову на плечо друга, он понял: даже в этой серой, несправедливой жизни можно почувствовать себя счастливым. Пусть всего лишь чуточку. Пусть всего лишь рядом с ним.***
Их дружба крепла день за днём, словно невидимая нить становилась толще и прочнее. Помимо встреч, они почти не выпускали телефоны из рук — переписывались часами, закидывали друг другу смешные видео, бессмысленные приколы и иногда такие фразы, которые можно было понять только им двоим. Когда они виделись вживую говорил только Хан, но тишина Минхо уже давно не тяготила их — напротив, казалось естественной частью их маленького мира. Но в стенах школы их союз выглядел странным. Люди оборачивались, переглядывались, перешёптывались за спиной. Все задавались одним и тем же вопросом: Что такой статный, холодный и загадочный альфа делает рядом с фриковатым омегой Хан Джисоном? Особенно омеги — их вокруг Минхо было слишком много. Его молчание почему-то не делало его странным, наоборот, превращало в нечто недосягаемое, будто он стоял выше всех этих признаний, что падали к его ногам день за днём. Он выслушивал их молча, бросал ледяной взгляд и уходил. Уходил — к Джисону. А Хан боролся сам с собой. Он не собирался ревновать, не собирался выдавать чувства, которые предательски вспыхивали внутри. Но каждый раз, когда видел, как очередной мальчик или девочка признаётся Минхо, внутри у него что-то обрывалось. Он готовил себя к неизбежному — что однажды альфа всё-таки выберет кого-то. Не его. Мысль о том, что он мог нравиться Минхо, даже не допускалась. Это казалось опасным, почти кощунственным. Они были друзьями. Слишком близкими друзьями, чтобы разрушить всё это. И, может быть, их обычная жизнь продолжалась бы дальше в том же ритме — если бы однажды не случилось то, что всё изменило. В один из дней Минхо не появился в школе. Никаких сообщений, никаких предупреждений. Хан сначала подумал, что это мелочь, но тревога с каждым часом росла. Он закидывал друга сообщениями весь день, но лишь к концу уроков получил короткий ответ. «Плохо себя чувствую». На следующий день всё повторилось. Ни его друга в классе, ни его ответов на сообщения. Только пустота. Хан чувствовал, как беспокойство грызёт его изнутри, будто холодные когти вцепились в сердце. А вдруг что-то случилось? Решение родилось само собой, как инстинкт. После школы он пошёл к нему. Когда Хан стоял у двери дома Ли с пакетом сладостей и напитков в руках, он вдруг почувствовал странное: будто он оказался там, где его не ждали. Каждый стук в дверь отдавался в висках, будто гулкий набат. Открыл ему мужчина с резкими чертами лица и тёмными волосами. Взгляд — такой же холодный и пронизывающий, как у Минхо. – Эээ… здравствуйте. Я Джисон, друг Минхо. Он… дома? Мужчина прищурился, и Хан сразу понял: перед ним тоже альфа. Но через секунду его лицо смягчилось. – Привет, Джисон. Да, он дома. Ему нехорошо. Хочешь зайти? – Если можно… — смущённо ответил Хан. – Ему прям очень плохо? – Очень, — усмехнулся мужчина, отходя в сторону. – Я Сан, его дядя. Поднимайся. Только постучи сначала, — его улыбка стала шире. – Может, именно ты сможешь ему помочь. Смысл этих слов Хан не понял, но решил не задумываться. Поднимаясь по лестнице, он почувствовал запах. Резкий, сладковато-терпкий, словно воздух сгустился. Сандал, бергамот, ягоды… Он обволакивал, проникал в лёгкие, заставлял тело реагировать. Мурашки пробежали по коже, во рту пересохло. Но он всё равно постучал. Дверь резко распахнулась, и Хан увидел Минхо. Но не того, к которому привык. Кожа болезненно бледная, лоб покрыт испариной, тёмные круги под глазами — словно он не спал несколько ночей. Влажные, растрёпанные волосы, дыхание тяжёлое, хриплое, почти звериное. – Хо… ты в порядке? — голос Джисона прозвучал тише, чем он хотел. Он протянул пакет, не отводя взгляда от чёрных, потемневших глаз. – Я принёс кое-что… Минхо молча взял пакет, и когда их пальцы соприкоснулись, по коже пронёсся электрический разряд. Альфа отдёрнулся, а сердце омеги ухнуло куда-то вниз. – Эй, ты чего?.. — выдохнул он, пытаясь понять, что с другом. И вдруг пазл сложился. Запах. Состояние. Слова дяди. У Минхо был гон. – У тебя… гон, да? Минхо чуть дёрнул лицом, и в его взгляде мелькнула агрессия. Он нехотя кивнул. Достал телефон, набрал всего одно слово и показал экран. «Уходи». Хан застыл. В груди стало пусто, гулко. Слово будто выжгло дыру внутри. – Хочешь… я останусь? Как омега… — слова сами вырвались из его уст, прежде чем он успел осознать их. Глаза Минхо сверкнули — дикие, звериные. Он рыкнул, резко толкнул парня в плечо и захлопнул дверь прямо перед ним. Хан стоял ещё несколько минут, глядя на закрытую дверь, не зная, что делать. Но потом всё же ушёл. На улице было темно, фонари казались тусклыми и холодными. Он шёл по знакомой дороге домой и думал только об одном: Минхо, скорее всего, неправильно его понял. Теперь он точно перестанет с ним общаться. Я потерял друга. А ведь в тот момент Хан говорил искренне. Он действительно предлагал себя. Но его отвергли. Что ж… значит, чувств у Минхо все же действительно не было. Хан слегка коснулся пальцами запястья, нажимая на кнопку pause на своей руке, и остановился, вдыхая свежий вечерний воздух. Хотелось, чтобы мир остановился. Затем нажал на play и двинулся дальше. Оставалось лишь ждать, когда Ли вернётся в школу. Если, конечно, он вообще захочет его слушать. Спустя пару дней альфа действительно вернулся — словно и не было той холодной трещины между ними. В шумной, пахнущей жареной лапшой и кофе столовой он неожиданно подсел к Джисону. Улыбнулся чуть застенчиво, но так тепло, что сердце омеги дрогнуло, и протянул сложенный листок. Пальцы омеги дрожали, когда он развернул его. На белой бумаге, ровным красивым почерком было выведено всего четыре слова: «Прости за тот раз». И этого хватило. Мир стал мягче, светлее, теплее. Омега засиял в ответ, как будто ему вернули не только друга, но и частичку самого себя. Они не обсуждали произошедшее. Не нужно было слов. Всё само встало на свои места. Но ненадолго. Холодный декабрьский воздух висел над городом, когда Минхо позвал друга к себе. В его комнате пахло теплом, электроникой и легким древесным ароматом — смесью сандала и чего-то горьковато-пряного, до боли альфовского. Они смеялись, спорили, шумно играли в приставку, пока внезапно резкая боль не скрутила Джисону живот. Он списал всё на острую пиццу, но, оказавшись один в ванной, понял — нет. Сердце сжалось, дыхание сбилось: на белье проступала липкая прозрачная жидкость. Течка. Слишком рано. Слишком внезапно. Без подавителей. И — у альфы дома. Каждая клеточка его тела словно вспыхивала, требуя, горя. Смазка выступала всё обильнее, ноги дрожали. Он знал, что это будет больно, знал, что без лекарств может стать совсем плохо. Но хуже всего было другое — стыд. Унижение. И это безумное, безудержное желание, усиливающееся от запаха, пропитавшего весь дом. Запаха Минхо. Который теперь к тому же постепенно смешивался с его собственным ароматом - персик и розмарин. Парень всегда стеснялся его, потому что он был необычным. Не таким приторно сладким, как у обычных омег. Мысли становились всё грязнее. Парень кусал губы, стараясь прийти в себя, когда вдруг услышал стук в дверь. – Всё хорошо, — сорванным голосом отозвался Хан, умываясь холодной водой, но когда вышел, мир качнулся. Его тело подвело, и он едва не упал, хватаясь за стену. Минхо оказался рядом мгновенно, горячие ладони легли на его талию. От этого прикосновения Джисона пронзило током. Он встретился взглядом с альфой — и догадался, что тот всё понимает. – Хо... мне нужна помощь, — прошептал он, дрожа, будто от холода. Минхо смотрел на него — долго, тяжело, будто внутри него бушевал шторм. Но вместо слов он поднял омегу на руки и отнес в свою комнату. Усадил на кровать, укрыл одеялом, подложил подушки, будто устраивая гнездо. Затем набрал что-то в телефоне и протянул экран: «Я сделаю чай и схожу в аптеку. Что купить?» Глаза омеги заслезились — от боли, желания, от этого странного, до боли заботливого отношения. Он прошептал название препарата. Когда Минхо вернулся с чашкой, омега уже свернулся клубочком в подушках. Его тело горело, дрожало, и желание разрывало изнутри. Но когда альфа осторожно провел ладонью по плечу, Джисон выглянул из одеяла — с мокрыми волосами, усталыми глазами и таким жалостливым выражением лица, что сердце Минхо едва не выскочило из груди. – Не уходи... пожалуйста, — выдохнул он, глядя прямо в его глаза. Минхо остался. Сидел рядом, пока тот пил чай, не отрывая взгляда. – Я знаю, ты ничего не чувствуешь ко мне... но побудь сегодня моим альфой. Я умру, если ты не... если мы не... — Хан говорил, сбиваясь, кружка дрожала в руках. Его глаза блестели от слёз и желания. Ответа не было. Только короткая фраза на экране телефона: «Я быстро схожу в аптеку. Попробуй поспать». Это обожгло. Но лекарства были важнее. Хан отвернулся и закрыл глаза. Сон пришёл мучительно, прерываемый жаром и влажным липким потом. Когда он очнулся, тело горело сильнее, чем прежде. Боль в животе раскручивала нутро, каждая мышца отзывалась судорогой. Минхо был рядом. Его руки были холодными и уверенными: таблетка, стакан воды, влажное полотенце на лбу. Он выглядел напуганным — слишком живым, слишком настоящим. – Спасибо... — прохрипел Джисон. Но в следующий миг он сам схватил руку альфы. – Минхо... ты мне нужен. Черные глаза напротив расширились. В них мелькнуло что-то острое, почти болезненное. Парень медленно отложил полотенце, достал телефон. На экране высветилось короткое сообщение: «Ты будешь жалеть об этом». Хан замотал головой и сдавленно выдохнул: – Не буду. Я этого хочу. Минхо застыл. Несколько бесконечно долгих секунд он просто смотрел на него — безмолвно, тяжело, будто боролся сам с собой. Затем убрал телефон в сторону и, преодолев внутренний барьер, подвинулся ближе. Он убрал лишние одеяла и осторожно коснулся дрожащего тела — маленького, горящего комочка нервов по имени Хан. Заключил его в объятия, так крепко и бережно, будто держал в руках что-то хрупкое и бесценное. Джисон уткнулся носом в его шею — туда, где запах был особенно сильным. Всё тот же сандал, смешанный с терпкой горечью бергамота. Этот аромат одновременно успокаивал и сводил с ума, разжигая внутри огонь желания. – А ты… ты не будешь жалеть? — голос омеги был едва слышен, дрожащий. Минхо медленно, но твёрдо покачал головой. И тогда Хан сам потянулся и поцеловал его. Сначала робко, будто боялся спугнуть, затем, почувствовав ответ, стал смелее, настойчивее. Поцелуй стремительно перестал быть невинным — в нем появилось то, что невозможно было сдерживать дольше. Через мгновение Минхо оказался сверху. Их губы, руки, тела сплетались, словно пытались стереть границы между ними. Хан чувствовал, как боль внутри по-прежнему грызет его, но на фоне других эмоций она словно отступала в тень. И всё же в сердце стоял страх. Мысль, что для Минхо это может быть лишь акт помощи. Что завтра они снова наденут маски и будут друзьями. А потом разъедутся — и всё исчезнет. Эти мысли были такими мучительными, что слёзы сами выступили на глазах. Минхо заметил. Его губы мягко прошлись по влажным дорожкам, стирая каждую слезинку. Аккуратно, бережно. Когда он убедился, что Хан немного успокоился, его поцелуи скользнули ниже — к шее. Горячий язык коснулся чувствительной кожи, и из груди Джисона вырвался протяжный стон. Персиковые ноты нежно смешивались в воздухе с сандалом. Альфа опускался всё ниже, обводя языком каждую татуировку Джисона, пока не уперся лицом в его возбуждение. Когда его губы коснулись самой интимной части, омега застонал громче, тело выгнулось в ответ, дыхание стало рваным. Его бедра дрожали под руками Минхо, молочные по цвету, мягкие, нежные. Пальцы альфы нашли путь ниже, скользнули меж ягодиц, собрали выступившую смазку. Мир для Джисона перестал существовать. Остались лишь эти прикосновения, жар, желание быть полностью заполненным. – Пожалуйста… — он сорвался на шёпот, ворочаясь на простынях. – Сделай меня своим… хотя бы на одну ночь… Минхо поднял взгляд. Его губы дрогнули в тени улыбки, и он ненадолго отстранился, чтобы достать презерватив. Хан только сейчас понял, что сам не подумал об этом. Ему было всё равно. Он был готов отдаться без остатка. Но Минхо подумал за двоих. Когда альфа раскатал латекс и Хан заметил его размеры, внутри пронеслось только одно. Я хочу его ещё сильнее. Он хотел видеть его лицо, но Минхо мягко перевернул его на четвереньки. И когда вошёл — Хан закричал. От неожиданности. От наполненности. От долгожданного, наконец свершившегося момента. Каждый толчок отзывался дрожью по всему телу. Сначала медленно, осторожно — затем быстрее, сильнее, яростнее. Джисон стонал, подстраивался, терялся в ощущениях. В голове всё ещё крутилось: Он делает это ради меня… не ради себя. И от этих мыслей слёзы снова выступали на глазах. Но Минхо заметил и это. В порыве страсти он наклонился, перевернул его на спину, разведя ноги шире, и поцеловал. Долго, мокро, так, что отнялось дыхание. – Пожалуйста, Хо… войди… — стонал омега, хватаясь за простыни. И Минхо вошёл глубже. Новый угол заставил тело Джисона выгибаться дугой, трястись сильнее, чем прежде. Он излился на живот, шепча имя альфы, с таким отчаянием, будто это было признание в любви. Ли наклонился к нему ближе, так что разнеженный омега смог обхватить его за спину и уткнуться в ключицу, впитывая тепло и запах альфы. Губы Минхо оказались на уровне его уха. – Джи…сон… Сначала Хан подумал, что ему это показалось, настолько он был погружен в волны наслаждения. Но голос был таким тихим, хриплым и невероятно настоящим, что сомнения исчезли. Он чуть отстранился, чтобы рассмотреть лицо Минхо, который продолжал держать взгляд прямо на нем, каждое движение наполнено последними остатками силы. И тогда Хан услышал снова. Услышал то, что и не мечтал услышать. – Люблю… Его тело еще дрожало после оргазма, но сейчас трясло сильнее. Слезы сами катились по щекам, пока он вслушивался в эти слова, пытался запомнить каждый звук. Он смотрел, как Минхо говорит… Впервые сказал что-то такое важное… Впервые смог. Последний мощный толчок — и альфа кончил, заполняя его до конца. Он опустил голову, чтобы отдышаться, и тогда Джисон почувствовал мокрые капли на груди — Минхо плакал. Хан резко прижал альфу к себе и стал гладить его по волосам. Минхо лежал на нем, обхватив руками, дрожал и рыдал, как ребенок. В комнате царило напряжение, переплетенное с облегчением, страхом и невероятной близостью. У обоих было столько всего на душе — боли, стыда, желания, любви — и одновременно с этим становилось ясно одно: счастье выглядит именно так.***
Джисон проснулся за несколько минут до будильника. Ему всегда нравилось это чувство — словно у него есть личное время, украденное у нового дня. Он подходил к окну и смотрел, как просыпается город. Утренний Сеул был особенным: свежий, прозрачный, будто в нем дышалось легче. Солнце медленно вставало, окрашивая улицы в золотистые тона, загорались разноцветные вывески, отражаясь в стеклах новостроек, а ухоженные дворики казались маленькими оазисами среди бетона. Потом по привычке — душ, горячий кофе, яичница. Две кружки: в одну две ложки сахара, в другую — ни одной. Чуть позже на кухне появляется еще один человек. С растрепанными черными волосами и сонными глазами. Подходит, обнимает сзади, целуя в щеку, и садится рядом. – Доброе утро, Ханни, — хриплым, еще не проснувшимся голосом. И так — каждый день. Они все еще были вместе. Каждый день. Позади остались экзамены, выпускной, ссора с отцом Джисона, их знакомство с Минхо, поступление в университеты, переезд в столицу. Позади — все то, что они прошли, хоть и не без слез. Там же, в прошлом, осталась и та первая ночь. То первое утро вместе. Легкая неловкость и одновременно счастье от того, что чувства оказались взаимными. Счастье от того, что Минхо смог заговорить. Они сразу рассказали обо всем дяде Сану, и он тут же повез племянника по специалистам. Психолог тогда сказала: нужно чаще возвращать Минхо в те же эмоции, в то же состояние, что привело к первым словам. И тогда Хан понял — он по-настоящему попал. Но возражать и не думал. К лету речь Минхо полностью восстановилась. Джисон мог часами слушать его голос, такой мягкий, низкий, родной. Он просил его рассказывать что угодно, иногда даже капризничал, чтобы тот читал ему книги вслух. Минхо смеялся и никогда не отказывал. Он знал, что Хан слишком долго ждал этого момента — услышать его голос. После их первой совместно пережитой течки они так и не обсудили статус отношений. Просто были вместе — и этого хватало. Но позже, когда Минхо уверенно говорил длинные фразы, он сам признался: давно чувствовал к другу большее, но боялся оказаться ему ненужным, неподходящим партнёром. Он рассказал, что тогда, во время гона, выгнал его не потому, что чувствовал отвращение, а потому что боялся сорваться. Теперь они жили другой жизнью. Светлой. Настоящей. Каждый шел к своей мечте, но делал это рядом с другим — поддерживая, держа за руку, подставляя плечо. Минхо снова подумывал вернуться в бокс. Хан писал музыку и иногда выступал в университетском кафе перед небольшой, но внимательной публикой. Хан Джисон никогда не стремился выделяться. С самого детства он мечтал лишь о тихой, спокойной жизни — как будто где-то там, за серыми стенами его города, могла существовать тихая гавань, где никому не нужно было притворяться. Ему хотелось любви, настоящей и всепоглощающей, а еще — немного признания. Ведь он был творческим человеком, и это жгучее желание оставаться собой всегда теплилось в нем, как крохотный огонек во тьме. И жизнь редко дарит то, чего просят. Но ему все же подарила.
Примечания:
Спасибо большое за прочтение! 🖤
Буду рада увидеть тебя в своём телеграмм канале) Там можно найти спойлеры к следующим фф, некоторые зарисовки, эстетику фанфиков, а так же просто много контента с минсо и хёнли!
https://t.me/vindemiel
