Анабиоз

      Кровь багровым водопадом льётся из раны, пропитывает постельное бельё, капает вниз и копится в швах пола, пока серо-голубые глаза становятся всё более блеклыми и теряют цвет окончательно. Кейтлин привыкла всегда действовать рационально и думать здраво, но на этот раз мысли врезаются друг в друга на больших скоростях, сминаются, взрываются и воспламеняют самые отдалённые уголки разума. Мэдди мертва. Рано или поздно это должно было случиться, но не вот так — не в тёплую августовскую ночь, полную рычания моторов и стрёкота саранчи, не после дурманящего разума вечера любви. Кейт думала, что любви. Теперь понимает: отвлечения внимания. Усыпления бдительности. Что плохого может случиться ночью после бурного секса, верно? Верно.       А ещё верно то, что нужно всегда-всегда проверять содержимое тумбочек в спальне, даже если сильно человеку доверяешь.       Она сидит, замерев, и смотрит на труп соулмейта — таймер останавливается, пигментными пятнами чернеет на ещё розовой, но уже мертвенной коже. Год и восемь месяцев. У них было ещё столько времени. Кейтлин ощущает собственное сердцебиение и пульсацию бегущей по крупным сосудам крови — в груди, под ключицами, на шее. Живая. Себя защитившая. «Вот же сука», - взрывается особо громкая мысль, и не согласится с ней не выходит. Хочется очень, но реальность подделать нельзя. Мэдди намеревалась её убить. Вот этим самым ножом, который Кейт всё ещё сжимает в руке и на котором уже остаётся корочка. Душно. Жарко. Окна открыты на щёлочку, и запах не проникает наружу. Скапливается, наслаивается на старательно заменяющуюся кожу. Кейт будто покачивает из стороны в сторону в такт сердцебиению. Простыни набухают, комкаются, тело не желает их касаться. А глаза всё никак не могут оторваться от пустых разрисованных белков напротив.       Когда Мэдди появилась в её жизни — то есть значительно позже раскрытия правды и появления имени на запястье — Кейт была подозрительней грабителя-новичка. Постоянно осматривалась, следила за ней, рядом долго не находилась, а товарищи по полицейской академии всё подшучивали, говоря: «на вашем таймере ещё шесть лет осталось, куда ты торопишься». Оказалось не зря. Просто эти рыжие волосы и обожающий взгляд обманули. Заставили верить в невинность Мэдди. И почти три года они общались, и Мэдди выдумывала способы обойти таймер, и предложения по тому, как остаток времени вместе провести, сыпались вперемешку с признаниями в любви и нежностью в кровати, и Кейт не заподозрила ни-че-го. Если бы не потребность встать в туалет посреди ночи и не отточенные годами обучения навыки по самообороне, она бы больше не проснулась ни-ког-да. Под лопатками рождается дрожь и крыльями накрывает полностью. Как это страшно — осознавать, что тебя спасла случайность.       Как это страшно — понимать, что первым профессиональным рефлексом стало убийство.       Родители, нашедшие друг друга уже после гибели соулмейтов, ничего ей с утра не говорят, потому что Кейтлин так просит. Она хочет побыть в тишине, подумать, осознать. Многие через подобное проходят, но куда проще было бы разобраться с этим на месте, при первой встрече, чтобы потом чувствовать себя до конца жизни говном, а не дурой. С первым смириться можно — оправдать правилами мира, родословной, инстинктом самосохранения и ещё чем-нибудь, всегда найдётся причина, по которой так поступить было бы правильно. А от ощущения, что висела на волоске от гибели по собственной глупости, что была обманута таким простым способом и что тщеславный эгоизм ей друг лучше чистого разума — ни за что. Тем более что умирать ради Мэдди Кейт не планировала. Просто откладывала на потом очевидный исход, и «потом» её догнало.       Летом всё кажется умиротворённым и праздным, не смотря на рабочее время для большинства, и Кейтлин шатается среди декораций замечательной жизни несколько часов кряду, обходит некоторые не отмытые места и думает, что же теперь будет с её комнатой. Мэдди заберут, пол отмоют, бельё постирают, матрас отдадут в чистку, родители подтвердят, что это убийство соулмейста. Но смогут ли выветрить запах? В убойном отделе, где раз или два за месяц оказываются убийцы, не смогшие доказать свой соулмейтизм с покойным, в комнате для допросов кровь в стены въелась незаметной ржавчиной, и едва уловимый запах заставляет морщиться каждый раз, как закрывается дверь изнутри. Сколько не дезинфицируют, запах убрать не могут. Думается, в её комнате будет так же. Чёртова Мэдди, ну почему нельзя было по-честному проблему решить?       Кейтлин вспоминает все-все приятные, до скрежетание сахара на зубах милые моменты, в которые терялась, оказывалась обезоружена преданностью и смирением Мэдди, не сомневалась в искренности. «Если не сомневаешься в человеке — не хочешь узнать его по-настоящему», - говорилось в одной книге, и тогда Кейт не поняла. Думала, что сомнение — враг любых отношений, они же на доверии строятся. Она вот доверяла. Или просто была достаточно отвлечена собственным комфортом, чтобы думать о жизни Мэдди, о её желаниях и стремлениях. Не грусть — чувство вины Кейт захватывает, коптит сердце, неприятно покалывает кончики пальцев. Не перед Мэдди — перед самой собой, всё-таки могла бы чуть-чуть поинтересоваться и уличить во лжи, в притворстве, и спасти себя. И так спасла, разумеется, но только физически. Психологически ей ещё нужно произошедшее понять, пережить и, если захочется, снова доверять людям, не являющимся семьёй.       Год и восемь месяцев жгут запястье долго, всё время бодрствования, но мысли о Мэдди — ещё дольше. Кейтлин открывает окна настежь, но просыпается от жары, липкого пота и чувства, что за ней пристально наблюдают из темноты. Во сне - если он приходит на смену вечному ощущению беспокойного бодрствования с закрытыми глазами — она видит погони от монстров и стихийные бедствия, становится героиней фильмов ужасов, просыпается по сто раз, не пробуждаясь. Родители предлагают сходить ко врачу и получить рецепт на снотворное, но Кейтлин отмахивается: таблетки туманят разум, а на работе нужна предельная концентрация и скорость реакции. Так и спит, мучаясь, но парадоксально высыпаясь. Всё, о чём думает — о походе к психологу, который на людях с её историей специализируется.       — Почти тысяча человек еженощно — и как только скрывались так долго? — флегматично сетует Стэб, устраивая перепись изъятого имущества и известных бойцов подпольной арены.       — Возможно, они не скрывались — на них просто закрывали глаза, — отвечает Лорис, скучающе перебирая записные книжки, которые не успели сжечь или унести. Хозяин сего подполья развлечений сидит, связанный, вместе с секретарём, который считает часы до своего заключения. Сам же хозяин вновь заводит шарманку:       — Я же никого не заставляю ни драться, ни приходить смотреть, поймите вы, — по которому кругу ведёт он. — Я даю им выбор, и они его делают! Не малые дети, в конце концов!       — По какому принципу ты выбираешь бойцов? — буднично спрашивает Кейтлин, пробегая глазами по таблицам со ставками на последние две недели боёв, и считает купюры не отданных чемпионам денег.       — Они сами приходят!       — Как тебя находят тогда?       Он тушуется, опускает глаза. Знает ведь, что реклама подобных увеселений под запретом, и какой бы ответ он ни дал — кого-то подставит. Либо себя, либо своего бегунка, либо случайного человека. Кейлин мысленно хмыкает. Остатки совести у него всё-таки наблюдаются, раз не свалил тут же на зрителей. Он молчит, и Кейтлин это говорит больше, чем нужно.       — Ответишь — возможно, скосим срок, — вбрасывает Лорис. Работает.       — Бойцы, они… — подаёт голос секретарь. Хозяин пытается его заткнуть, да только руки скованны. — Они сами приходят.       — В бар? — интересуется Кейтлин. Они и сидят-то в кабинете за этим самым баром, считают контрабанду. Подпольные бои — так, дополнительная находка.       — Да, — секретарь сглатывает, голос его дрожит. — Драку завязывают, а кто там им предлагает принять участие — не наша ответственность.       — Конечно, — вздыхает Стэб.       — Как обычно: никто о них не знает, но все в курсе, к кому обратиться за боем, — комментирует Лорис, обнаруживая несколько знакомых имён. — Думаю, мы закончили. Забираем?       Кейтлин кивает, быстро уходит и размышляет вовсе не о работе. Она думает о том, как несправедливо, что у Стэба на таймере ещё двадцать лет, а у Лориса нет соулмейта вовсе. Одному беспокоиться ещё долго не нужно, второму — не нужно и начинать, однако сердце его здоровее от этого не становится. Алкоголь, убитая девушка, жизнь в преступном районе последние несколько лет. У него, однако, был выбор. Есть всё ещё. Он легче. Кейтлин совсем немного завидует.       — Что с ним? — её останавливает вопрос. Притворно-бодрый, как-бы-случайный, будто-мимо-проходящий.       Кейтлин фокусируется на серо-фиолетовом окружении, на заливаемую дождём пешеходную улицу, на единственного человека, в такую погоду и час вышедшего из дома — на розоволосую девушку, слишком, пожалуй, мускулистую, чтобы быть случайной прохожей мимо бара человека, который отвечает за подпольные бои. Кейтлин её осматривает чуть внимательнее. Вернее, хочет осмотреть, но не находит силы отвести взгляд от её глаз — тусклых, неживых, присыпанных голубым пеплом. Почти как у Мэдди. Только та мертва, а эта жива. Перья дрожи шевелятся под кожей (от дождливой мерзлости, проникающей сквозь одежду и нос, никак иначе), Кейт под козырьком словно прячется от слившейся с ливнем незнакомки и прогоняет в голове чемпионов, которым не отдали деньги. Чаще всего — Вай, и это единственное имя, которое может принадлежать как мужчине, так и женщине. Должно быть, ею девушка и является.       — Это закрытое расследование, — говорит Кирамман по методичке, пока вдалеке слышится мигалка и грохот колёс грузовика, который едет за кучей пока ещё не конфискованных вещей. — А вы что здесь делаете?       — Так, мимо проходила, — пожимает плечами девушка, совершенно не обращая внимания на погоду. Одежда уже намокла, висит тёмными тряпками, даже не разобрать, что на ней. Волосы липнут к затылку и лбу, а глаза фиксированы на Кейт, как на добыче. Должно быть, пытается понять, насколько опасна офицер полиции в данный момент.       Кейтлин обводит взглядом возвышающиеся облетевшие стены, закрытые наглухо окна, серое небо.       — Необычный день для прогулки.       — День как день, — отвечает девушка и, окинув Кирамман от головы до ног взглядом, отправляется восвояси.       Кейтлин провожает её, словно призрака, и когда та скрывается в тумане брызг, начинает сомневаться, что видела. В такой час, в подобном холодном душе, в абсолютной тишине, что была до её прихода и сразу после — ничего не указывает на живого. Машины приезжают, забирают людей и вещи. Кейтлин всё смотрит в даль, пока её не окрикивает Лорис. А потом, когда едут в участок, решает заняться подпольными рингами по-серьёзному, потому что у одного хозяина такой боец, как Вай, сражаться не будет — станет скучно; и можно её найти, эту Вай, и убедиться, что она существует, потому что если нет — то мёртвые по земле ходят среди живых, и есть шанс, что и Мэдди тоже. Ходит, Кейт ищет и хочет убить. И тогда ощущение, что кто-то из темноты смотрит не беспочвенное. И тогда им опять всем наврали.       Кейт изучает диллеров и хозяинов разных арен, и вспоминает, вспоминает долго и красочно, как реагировала на объявление о предназначении соулмейтов. «Один из вас должен умереть». У неё весь мир сузился до губ объявляющего, время замедлилось, чтобы Кейтлин по слогам могла это услышать. У-ме-реть. Простите, вам врали, и романтичного ничего не ждите. А у Кейтлин к этому времени уже был таймер, и имя Мэдди, и много лет в запасе, и она думала, что это время до встречи её великой любви, и можно своими делами заниматься, положась на вселенную. Оказалось, нельзя. Оказалось, что вселенная счастливых не любит. Она любит мучить живых из-за собственного порядка. Но — живых.       Мёртвые в её садистские планы обычно никогда не входили — только оставшиеся ходить по земле.       Кейт рыщет, как ищейка, по заведениям в одиночку, не говорит никому, куда собирается и становится зрителем разных боёв. Где меньше народу — там появляется реже. Плывёт вместе с массой людей к самым способным бойцам и ждёт, ждёт, ожидает, когда на ринг выйдет девушка с розовыми волосами. Она не выходит никак. Возможно, всё-таки она была связана только с тем хозяином баром. Возможно, она ходит только по местечковым турнирам — но в это Кейтлин не верит, всё же валькирия с взглядом мёртвого должна появляться исключительно на самых жестоких и ожидаемых битвах. А возможно, Кейтлин сошла с ума и увидела призрака, только с глазами и телом, а не в виде белёсой дымки, обитающей под кроватью вместе с запахом крови.       И вот когда часть рейдов завершается успехом, когда Кейтлин уже почти начинает носить с собой крест и святую воду, когда с самого начала затяжной битвы становится ясно, кто выйдет победителем — вот тогда Кейтлин находит выгребную яму с тремя тысячами зрителей, скандирующих «Вай», и саму Вай, у которой волосы чёрные-чёрные, и только корни розовеют, как цветы среди обломков древнего пожара. Кейтлин вдыхает, но так и не отпускает воздух: Вай укладывает противника с одного удара и стеклянным взглядом смотрит на следующего. Кажется, хочет изобразить злость, скуку, издёвку — остальные быть может и поведутся, но Кейтлин хорошо такой взгляд знает. Он отражался в её зеркале первые дни после убийства Мэдди.       — Забирать деньги сразу — умно, — Кейтлин ждёт её у выхода из кабинета хозяина, потому что сама в него направлялась. Решила повременить.       — Чтобы не вышло, как в прошлый раз, — усмехается Вай. Дождь в прошлый раз заглушал запахи, и они наваливаются всем скопом: и пот, и краска, и кровь, и чуть-чуть алкоголь. Благодаря Лорису Кейтлин его распознает даже сквозь вонь навозной кучи, а тут — так, всего-то терпкая смесь перезрелой сладости, соли и едких соединений.       — Ты свободна? — спрашивает Кейтлин и сама себе удивляется. Ей хочется Вай потрогать. Без пошлости и намёка, просто пощупать торс, руки, ноги, лицо, чтобы понять: из плоти сделанная. Живая. Выжившая.       — Сейчас?       — Хоть когда-нибудь.       — Да, — Вай ведёт плечом и кивает наискосок. — Почему бы и нет.       Заведение, куда они идут — противное место, пропахшее табаком и блевотой, но волнует это лишь Кейтлин. Вай здесь встречают радушно, жмут руки, дают лучший стол и стёбно галантничают с Кирамман, пока не получают по шапке. Кейт думает, как это странно, что из всего байкерски-панковского прикида её удивляют лишь бинты на руках. Грязные, словно вросшие в кожу. Забытые — на запястьях. Вай берёт бутылку пива, и её глаза в полумраке дерева и бетона становятся ещё глуше. Кейтлин к своей притрагиваться боится, учитывая, что подали уже открытой.       — Ты нарочно меня искала? — интересуется Вай. Отсутствие хитрого огонька в глазах не соответствует тону голоса.       — Ты… напоминаешь мне кое-кого, — признаётся Кейтлин и чуть подаётся вперёд. От голубо-серых глаз оторваться не может, как в тот раз, всё выискивает признаки жизни. Только в тот раз Кейт их боялась увидеть. Сейчас — жаждет всем сердцем.       — Вот как, — Вай поднимает бровь и делает несколько глотков. — Надеюсь, кого-то хорошего.       — Соулмейта, — роняет Кейтлин, и их окружает пузырь тишины. Где-то за ним люди пьют, слушают музыку, веселятся. Внутри же лишь шарканье стекла по деревянному столу слышно. Туда-сюда, Вай катает между большим и указательным пальцами горлышко, не до конца поднимая бутылку, и пожёвывает губу. Прячет взгляд. Кейт на мгновение видит каплю на высохшем дне её глаз. — У неё были похожие глаза.       — Травматическая привязанность? — посмеивается Вай. Чуть кивает. Ещё пьёт. Залпом на это раз. — Сколько у вас ещё было?       — Почти два года.       — Хм, дура, — Вай беззлобно улыбается, опираясь о кулак, но смотрит куда-то в даль, в очень неприятную, печальную даль.       — А где твой? — очень неаккуратно спрашивает Кейтлин, хотя никогда тактом не отличалась.       — Где-то, — она прячет проступившую воду обратно в засохшую пустошь и снова пытается выглядеть чуть нормальнее обычного человека. — Ты, надеюсь, не для этого меня позвала?       Кейтлин просыпается на следующий день на матрасе в квартире слишком далёкой от своего дома что по-настоящему, что по духу: простынь потёртая, скоро дыра появится, подушек нет вовсе, зато одеяло добротное, обнимает крепче чужих рук, и воздух парадоксально свежий — парадоксально, потому что от нижнего города никто этого никогда не ждёт. А здесь ветер прохладный, и вылезать из кровати не хочется, не хочется отлипать от размеренно дышащего рядом тела, такого тёплого, живого, существующего. Кейтлин помнит прошедшую ночь в настолько мелких деталях, что стыдно становится, и она отворачивается от Вай, закрывая лицо ладонями.       Кейтлин помнит и дорогу сюда сквозь занавешенные переулки и тяжёлые лестницы, и настойчивые руки, и собственную покладистость, её «а так тебе нравится?» и свои «да!», сдавленные от переизбытка воздуха и крови в сердце, и каждое прикосновение. Её — отдающие жаром под кожей, свои — почти собственнические, требовательные, не пропускающие ни одного участка. Её — желающие, свои — пытающиеся увидеть подушечками пальцев всю Вай, намеренные не допустить, чтобы без её ведома она исчезла, распалась, ушла за ножом. Глупо, конечно, ведь Вай сама — оружие, и синяки на бёдрах тому доказательства. Хотела бы убить — убила бы, да только причины нет: на запястье у Кирамман не её имя.       Кейтлин помнит и заснувшую в расслаблении Вай, её лоб, брови, скулы с ссадиной справа, чуть приоткрытые губы, и свои неуместные мысли о Мэдди в этот момент — мысли о напряжении, которое подолгу не удавалось превратить в истому, и о скованных мышцах под её прикосновениях, и о нежелании вот так рассматривать Мэдди после. И теперь Кейтлин думает: она знала. Знала, что с Мэдди небезопасно, но в юношеской влюблённости подавляла свои опасения. Желала испробовать всё, что, казалось, можно испробовать лишь с соулмейтом. Глупая в общем была.       Кейт успевает помыться, сходить за яйцами и молоком, сделать омлет, съесть его и написать товарищам по работе о том, что ничего не нашла. Вай всё не просыпается. Кейтлин ждёт с растущей тревогой. Голубо-серые глаза на неё не смотрят, лёгкие дышат, сердце бьётся, но Кирамман снова видит пропитанные бордово-красным простыни, застывшее тело и серо-голубую радужку, которая с удивлением, ненавистью и укором направлена на неё. Кейт несколько раз ходит проверять Вай, садится на край кровати рядом с её головой, щупает сонную артерию и считает. Чуть виновато думает: с Мэдди такого не было, её жизнь и благополучие были Кейт безразличны, и рыжая сволочь не переставала напоминать об этом во снах каждую ночь.       Каждую.       Кроме вчерашней.