пыльца фей

Феликс глядит на Чонина полностью расфокусированным взглядом, и в тёмной радужке Чонин может буквально разглядеть осколки звездного света, их будто рассыпали волшебные существа, прислуживающие Феликсу. И сам он был похож на волшебное существо, производящее наркотики одним взмахом своей руки — пыльца с полупрозрачных крыльев сыплется на стол из темного дерева, превращаясь в две белоснежные дорожки. Лаковая поверхность покрыта мелкими царапинами, и Чонин вглядывается в каждую, думая о том, что любая из них хранит историю важного или просто делового диалога Ликса с кем-то из друзей Чанбина, с самим Чанбином или… Интересно, а общался Феликс здесь с какой-то девушкой? По вызову? Любой из тех, кто клали ему аккуратные наманикюренные руки на плечо? Чонин поднимает подбородок, будто в замедленной съемке, не сразу замечая, что его дергает Феликс. Заставляет посмотреть в свои до одури блестящие бодростью глаза. Чонин снова приклеивается к мелочам, к веснушкам, рассыпавшимся по лицу, словно бело-серый порошок по столу. — Это отличный товар, правда? Я вижу, что ты чувствуешь. Чонин чувствует. Правда, сам не знает, что: желание докопаться до любой мелочи, рассматривать её со всей ненавистью к давно закрытому внутри ОКР или… сползти взглядом на губы, приоткрытые в улыбке. Они у Феликса просто потрясающие, ужасно красивые, ровные, словно выточены для обложек вог и космополитен, и сам он ужасающе прекрасный, словно не существует в реальности. Точно суккуб-искуситель, и Чанбин, познакомив их, так проверяет Чонина на прочность. Чонин отказывается проверяться, когда его, сухие и тонкие губы, соединяются с пухлыми, прохладными губами Феликса. Чонин сразу же чувствует их необычную, мягкую текстуру и вишневый привкус гигиенической помады. Его мозг снова скрупулезно делит реальность на детали, стараясь проанализировать каждую, и под действием наркотиков это делать так просто — теперь Чонин понимает, почему многие используют их, чтобы работать эффективнее. Чонин ощущает кожей, как медленно и судорожно выдыхает Феликс, через стол углубить поцелуй почти невозможно. И эти нежные прикосновения воспринимаются как-то медленно и быстро одновременно — это как в детстве наматывать плёнку из кассет на барабан и разматывал назад, и фильм проигрывался туда-обратно, туда-обратно- Чонин кладет руку в перчатке на чужую щеку, гладит, мычит что-то невразумительное. Это так приятно — целоваться с волшебным существом. Феликс первый отодвигается, улыбается так коварно и удовлетворительно, совсем уж светло, и Чонин легко обманывается белыми волосами, в свете солнца выглядящих, словно золото. Феликс весь похож на ненастоящее и сказочное, будто вселенная выдумала его, чтобы свести Чонина с ума. И когда они сидят рядом, когда на столе вновь стёрта очередная дорожка, а головы повернуты друг к другу, отблеск солнца ложится на поцелованную им же кожу. — Ты красивый. Обивка дивана слишком мягкая и алая. Как органы. — Ты тоже.

***

Их познакомил Чанбин. Чонин не из робкого десятка, но даже ему было сложно сжимать пистолет и стрелять в человека. Жизнь в бедном районе научила его выдержке, драке без правил, красть без свидетелей. Но он ещё ни разу не убивал. Стрелять в должника и алкоголика, но живого человека со своей историей, жизнью до долгов, избиений и маргинального образа существования невероятно сложно. Чонин видит, как стекает одинокая капля пота на перекошенные в ужасе губы, как расстегнутая рубашка мнется, и пятна пота расплываются на полоскам, наполняя затхлый воздух квартиры тошнотворным запахом мужского пота. Именно так пахнет страх и отчаяние: как грязная квартира погрязшего в долгах, как его сальные, немытые волосы. Алые пятна мгновенно брызжут на шоколадное пальто Чонина, и он едва заметно кривится, когда их маленькая россыпь попадает на щеку. Он ненавидит чужую кровь, и запястье трясется, пока Чанбин не сожмёт его в своём, с улыбкой обнимая Чонина сзади. Он даже не дёргается, позволяет. Сейчас не до выебонов насчет касаний. — Молодец. Ты умница, — хрипло, но твёрдо хвалит его Чанбин, похлопывая по плечу. Крепко так, абсолютно спокойно — он-то точно не первый и не последний раз видит мёртвого никчёмыша, для Чанбина ничего из того, что не принадлежит его семье, не имеет значения. Ни чужая жизнь, ни чужие страдания. Бытие несправедливо и тяжело. Чонин уяснил это с раннего детства, родившись в семье наркоманов. Ему приходилось выживать, как умелось, и пути было всего два: либо он попадает в тюрьму, либо в нужную компанию, чтобы зарабатывать деньги. Любовь к точности и деталям сыграла на руку ему, как начинающему, но крайне искусному вору. Чонин работал по найму до тех пор, Чанбин, с которым судьба свела на одной из сделок, стал главой своей семьи после смерти отца. Чонин знал, что лучше места для него не будет, даже если он никогда не сможет стать частью «семьи» по-настоящему — хоть Чонин считал Чанбина братом и мог доверить собственную жизнь, они не были родными, а нововведения мафиози не любят. Изменить что-либо в устоях столетней давности тяжело. Чанбин сам взялся научить Чонина всему, что знал сам. Так он и попал на своё первое задание по выбиванию долгов, трясясь и увиливая от вопросов про кровь или стрельбу. Чан — правая рука Чанбина — всю дорогу до задания смеялся и рассуждал о том, как давно не выполнял подобную работу. Для них с Чанбином это происшествие было неким увеселительным процессом, а Чонин со всех сил сжимался на заднем сиденьи автомобиля, боясь наговорить или наделать глупостей. — Дальше будет легче, — говорит с улыбкой Чанбин, вытирая с щеки Чонина кровь влажной салфеткой. Он слишком медленно оттаивает от шока и воспоминаний. От того, как мерзко ощущается жидкость на щеке, тёплая, вязкая. Будто тоже вонючая. Чонина пробирает до мурашек. Они забирают оружие и всё ценное с собой, садятся назад в машину, и Чан везёт их до «своего» района. Чонин бы сказал «их» района. Но предпочел молчать. Бар мафии встречает их полумраком и громким смехом мужчин в костюмах. Чонин никогда не понимал почему все они носят костюмы — от армани, от дольчегаббана. Чанбин говорил, что на деловую встречу нужно приходить исключительно в красивой, официальной одежде, которой у Чонина, естественно не было, и каждый раз он смущенно мычал на предложение купить что-то красивенькое от Чана. Вот заработает и сам себе купит. «Не надо уж, спасибо, хён». И там Чонин впервые увидел его. Ли Феликса. Партнёра по сбыту наркотиков Чанбина, главной звезды бара, который, кажется, принадлежал ему, хотя открыт был на деньги Бина. Чонин слышал о Феликсе многое: что он мастер переговоров; что он безумно дружелюбный и харизматичный гений-обольститель; что он может заключить мир между двумя воюющими странами, до того он солнечный и демократичный человек. Феликс одет в тёмный костюм с тонкими, белыми полосками, и когда они подходят ближе, здороваясь по очереди за руку, на лице Феликса расцветает такая прекрасная улыбка — словно весь персиково-золотой свет мягких ламп бара обращает своё внимание на своего хозяина, единственную звёздочку. Он действительно выглядит владельцем заведения. Чонин едва успевате сглотнуть вязкую слюну от чужой красоты прежде, чем Феликс протягивает ему руку для рукопожатия. — Чанбин многое говорил о Вас! Я так рад встрече, наконец-то увижу его любимого младшего брата. Чанбин посмеивается и легко обнимает Чонина за плечи, прижимая к себе. Феликс сказал Чонину: — Это правда интересно — то, что Бин благодаря Вам меняет правила в семье. Он сказал: — Какое у Вас модное пальто. Сказал: — Мне так нравится, как смело, но одновременно спокойно Вы выглядите. Они долго свободно болтали, усевшись за барную стойку. Феликс не сводил с Чонина своих прелестных, черных глаз, и Чонин едва мог рассмотреть красивую россыпь веснушек на щеках, которые словно звёзды блестели на скулах. Касания Феликса трепетные, свободные и естественные, и Чонин даже не хотел жаловаться на него Чану, потому что удивительным образом чувствовал себя безопасно рядом. Магия обаяния, не иначе. Волшебный человек. Чонин много выпил. После убийства потряхивало. Нужно было расслабиться. Горький негрони, удивительно вкусный и приятный, разливался жаром по горлу, когда они с Феликсом прогуливались по бару, зашли в туалет, чтобы Чонин умыл лицо. Ему всё ещё казалось, что на скулах осталась кровь, хоть Чанбин и уверял, что стёр пятна. — Я впервые убил человека. — Ох, — Феликс машет в воздухе бокалом с арно, делая глоток и поглаживая Чонина по спине, — Я понимаю… Это неописуемо отвратительно. Его тон не звучал обвинительно или фальшиво. Чонин зализывает рыжую челку назад, надевает перчатки и разворачивается, чтобы обнять Феликса за плечи. Чтобы уткнуться ему в плечо и наконец почувствовать чем он пахнет. Феликс не отталкивает и не возмущается. Удивляется, правда, секунду, а после сразу же обнимает в ответ. Чонину не хватало нежности, а может градус в крови достиг точки невозврата. Или Феликс специально его напоил и соблазнил, чтобы использовать, правда, Чонин не придумал, зачем. Пусть так. Феликс пах дорогой ноткой версаче, которую так любил использовать Чанбин. Но в тоже время это было что-то пряное, сладко-апельсиновое. Как стекающий по горлу ликёр из цитрусовых корок. Какое-то время они обнимались, так просто и ванильно. Чонина тошнило и мир вертелся от опьянения. Когда он поднимает глаза, то сразу же встречается с нежным выражением Феликса. Он выдыхает ему на губы свой собственный запах ежевичного спирта, и Чонин грубовато прижимает Феликса к кафелю, впиваясь в губы резким поцелуем. Бокал с арно летит на пол, когда Феликс заталкивает их обоих в кабинку, закрываясь и усаживаясь на чужие колени. Нельзя, чтобы их увидели или услышали. Стоны у Феликса потрясающе-низкие, такие же, как его бархатный голос. Он весь будто сахарно-приятный, покрытый неведомой Чонину пыльцой, словно фея. Мир удивительно трезвеет, когда Феликс ёрзает на нём, притираясь ближе. Чонин очень своевольно лезет руками под костюм, ощупывая тонкое тело, а Феликс потрясающе лапает его за руки в ответ. В голову Чонина закрадывалась мысль, а что если это проверка? Что если Чанбин таким образом убёрет его из семьи? Когда Феликс отстраняется, и когда Чонин замечает его поплывший макияж, пухлые и красные от длительных поцелуев губы, ему уже становится всё равно. До тех пор, пока громкий стук в дверь не оглушает обоих. Феликс обвивает руки вокруг шеи Чонина, от страха ойкает, и Чонин сжимает его задницу, не позволяя спрыгнуть с колен. — ЧОНИН-АААА, ЧОНИН! ЯН ЧОНИН, ТЫ ТАМ? — блядский Бан Чан. Чонин прочищает горло и максимально спокойно отвечает: — Тебя не учили тому, что беспокоить людей в туалете не очень вежливо? — О, ты тут! — Чан приваливается к двери кабинки, и Феликс окончательно прячет лицо в плече Чонина, — Чанбин ищет тебя уже минут сорок. Мы забеспокоились, что тебе плохо или типа того… Пора уезжать просто. Домой. — А… Хорошо, да, я просто немного перепил, решил освежиться. И спрятаться от толпы. — Ух, интровертик ты наш. Выходи, как просрешься. — Да-да, хён. Иди уже и не мешай, я через минуту выйду. Чан смеётся и вылетает из кабинки, и весь взъерошенный Феликс дрожит у Чонина в руках. — Сначала я выйду и через время ты, хорошо? — шепчет на ушко Чонин, заведённый до ужаса, но стояк, в целом, из-за тревоги и страха неплохо так опустился. Феликс мычит, отстраняясь и оставляя на шее Чонина болезненный укус. Влажный такой. Чонин от неожиданности вздрагивает, склоняя голову. — Хорошо, лисёнок. Ян Чонин, — улыбка у него такая сытая, что страшно становится, — Мы ещё встретимся. А сейчас беги к Бини-хёну. Чонин неловко прощается, поправляет прическу и кое-как выходит из туалета, полностью сконфуженный уезжая домой.

***

Из «семьи» впоследствии его не выгоняют. Больше того — поддерживают ещё больше, ведь Феликс не усмирял свой интерес к Чонину ни на секунду после того, как они расстались. И Чанбин считал это очень хорошим знаком. Это удивительно, но Чонин никогда не брезговал аккуратными касаниями Феликса к себе. Он ненавидел зажимания, и до боли тактильные тучаны буквально выбешивали своей наглостью, а вот Феликс… Был другим. Ощущался совершенно иным образом. Феликс стал приглашать Чонина в гости, и бар он посещал теперь редко. Когда Чонин вновь тестировал с ним товар в его же особняке и огромной, просторной гостиной, когда они прижимались плечом к плечу или когда Феликс закидывал на Чонина ноги и руки, плывя от действия марихуаны, Чанбил начал волноваться, не украдёт ли Феликс Чонина к себе, но… Он даже не пытался. Просто был рядом, когда Чонину необходима была разгрузка и приятная, спокойная беседа после напряженных вылазок в квартиры к должникам. — Вот эта партия такая сладкая, будто пыльца фей, ей Богу. А ты — их королева. Феликс заливисто смеётся с этого сравнения. Очередной раз, когда дорожка стёрта в пыль, и Феликс смотрит на Чонина ужасающе озорным взглядом. Когда вновь прижимается поцелуем к губам, влажно толкается языком и заваливает на диван, падая сверху. Чонин ловит его в объятия, понимая, что доселе никогда не испытывал нежности или любви к человеку. Это была не та любовь, которую он, хоть и скрывал, но питал к Чану и Чанбину. И не та, которую испытывал к котам на улице. Это инородное ощущение нежности, небывалого желания защитить и убежать от всего мира, когда он рядом с Феликсом сводила его с ума. Они ни разу не общались о поцелуях и границах друг друга в романтическом плане, потому что, казалось, понимали друг-друга без слов. Но Чонин вновь расслабленно вглядывается в аккуратный нос и оранжевые веснушки, словно кто-то брызнул цитрусом рядом с лицом Ликса, когда шепчет: — Я буду честен с тобой. Кажется, я влюбляюсь. Феликс не выглядит удивленным, когда отстраняется и удобнее усаживается на бёдра Чонина. На Чонине лишь рубашка, светлые брюки. Феликс одет в домашнее худи и совсем не похож на владельца кафе и мафиози, скорее на нежного подростка с яркими глазами. — Ну, я делал всё возможное, чтобы это пробизошло, — Чонин давится вздохом, чуть краснея, когда пальцы Феликса бегут по груди, расстегивая рубашку, — Так что это неудивительно. Кажется, я наконец-то поймал лисёнка в свои сети! — Феликс, — Чонин хохочет и поджимает губы. Он закрывает глаза, и темнота сыпется на веки разноцветными пятнами. — Это серьёзно, вообще-то. — Да, очень, — Чонин чувствует, как Феликс шепчет это, наклоняясь и целуя в щеку, — Поэтому мы будем встречаться. Так ведь делают люди, когда влюбляются? — Это… Всё немного сложнее, потому что мы не совсем нормальные люди. — Ничего. У нас получится. Главное, что мне хорошо рядом, — Феликс заваливается на грудь Чонина, слушает сердцебиение. Чонин открывает глаза и зарывается носом в блондинистые волосы, дышит цветочным запахом шампуня. — Мне тоже. Очень. Ещё ни разу в жизни я не испытывал чувство дома, но рядом с тобой и Чанбин-хёнон с Чани-хёном это просто. Феликс улыбается, непривычно грустно, рисуя на запястье Чонина кружочки. — Я понимаю. Я тоже чувствую себя частью чего-то большего. И заботливого. Я буду беречь тебя и наше ощущение дома столько, сколько смогу. Обещаю. — Я тоже тебе это обещаю, Ликси, — Чонин поднимает подбородок Феликса и вновь нежное целует его в губы, вкладывая в это всю любовь и трепет, которые только может испытывать его тревожное сердце.