Я выберу тебя снова

Свет шаровой лампы мягко стелился по пожелтевшим страницам, когда едва уловимый скрип двери заставил её улыбнуться, не отрываясь от текста. Она узнала эти шаги — тихие, почти призрачные, от которых по спине рассыпались тёплые искорки. Дыхание сперло в груди, сбивая ровный ритм, что она тщетно пыталась сохранить. Сначала она ощутила тепло от его тела, подошедшего вплотную сзади. Пространство вокруг наполнилось знакомым ароматом: холодная мята, сладость зелёного яблока и что-то неуловимо-тёплое, что принадлежало только ему. Ладони скользнули по её плечам к ключицам с почти церемонной медлительностью, давая ей право отступить. А потом губы коснулись макушки — лёгкое, воздушное прикосновение, от которого её веки сами собой сомкнулись. — Ты зачитаешься до смерти, Грейнджер, — прошептал он, и его голос, низкий и густой, был предназначен лишь для неё, для этих ночных часов в запретном отделе. — А ты будешь причиной моей остановки сердца, Малфой, — выдохнула она, слегка фыркнув и оборачиваясь. Свет лампы смягчал острые черты его лица, а в серых глазах плавала та самая глубокая, бездонная теплота, что заставляла её внутренности сжиматься в сладком ужасе. Он касался её щеки кончиками пальцев, и кожа под ними вспыхивала, будто от касания раскалённого шёлка. — Только не от страха, надеюсь, — пробормотал он. —Нет, — её ответ прозвучал шёпотом. — От чего-то совсем иного. Его губы нашли её губы. Это не был порывистый, жадный поцелуй; это было медленное, почти ленивое соединение, полное такой бережности, словно он боялся её испугать. Словно она была той самой хрустальной совой из лунного камня — его подарком, что тихо ухала, стоило к ней прикоснуться палочкой. Тогда, найдя её на своей обычной скамье, она едва не заплакала от щемящей, восторженной боли в груди. Так всё и началось. С взглядов через зал, из колких ставших пламенными. С мимолётных, затянувшихся прикосновений в толчее коридоров. С первой встречи в пустом классе Зелий, где они не варили снадобья, а разговаривали — часами, выкладывая друг другу по крупице боль, усталость, груз ожиданий. Он стал её тихой гаванью. Его объятия, всегда вопрошающие молчаливым согласием, были крепостью, где таяли все тревоги. Его поцелуи, сначала робкие, а потом всё более уверенные, стирали всё вокруг, оставляя лишь его. Но за стенами их укрытия существовал другой мир. Рон хмурился, видя её рассеянность. Гарри тревожился, полагая, что она переутомляется. Она отдалялась, и каждый придуманный предлог отзывался горьким осадком на языке. Ей не хотелось обманывать друзей, но её вселенная сжалась до промежутков между уроками, до шёпота в ночной библиотеке, до вздохов в темноте. — Мне страшно, — призналась она как-то, уткнувшись лбом в его грудь в уютном гнёздышке, что создала для них Выручай-комната. — Кто-то может увидеть. Они не примут этого. Он притянул её крепче, пальцы вплелись в её непокорные волосы. — Знаю, — голос Драко прозвучал приглушённо. — Мне всё равно. Я буду рядом и не дам тебя в обиду. Пусть весь мир сгорит дотла. — Не говори так, — она отстранилась, заглядывая ему в глаза. — Это неправильно. И по отношению к тебе тоже. Твой отец… — Мой отец, — он перебил её, и в глазах мелькнула знакомая тень, — уже достаточно наруководил мной. Эта часть жизни — моя. Только моя. И я выбираю тебя. Он сказал это с обнажённой, оголённой искренностью, от которой у неё перехватило дух. В его словах не было вызова — лишь спокойная, несокрушимая уверенность. Они не знали, что ждёт их завтра. Не знали, как поведать правду друзьям, как выдержать волну осуждения. Будущее висело тяжёлой, неясной тучей. Но здесь, в этом тихом углу, под его взглядом, что обжигал её даже в самой гуще толпы, в его объятиях, что стали единственным настоящим домом, существовало только сейчас. Он целовал её снова — медленно, так тщательно и бережно, что ноги подкашивались, и она цеплялась за складки его мантии, чувствуя, как каждый мускул в нём напряжен от сдержанной силы и щемящей ласки. Они были двумя частями несовместимого пазла, что всё же каким-то чудом сложились воедино. И пока его губы, словно молитву, выдыхали её имя, Гермиона позволяла страху уйти. Она позволяла себе просто ощущать. Ощущать, как сердце замирает в груди — не от испуга, а от чего-то бесконечно более прекрасного, запретного и хрупкого, что они вдвоём пытались укрыть от надвигающейся бури.