Во снах

Спертый воздух, темнота, едкий и химозный фруктовый запах, который въедается сквозь слизистую под кожу. Восторженная толпа прыгает и подпевает в такт музыке. Невероятно тесно, тела сталкиваются, трутся друг об друга — пройти сквозь эту живую массу абсолютно невозможно. Известный в широких кругах рок-бар в Токио оказался слишком скромной площадкой для выступающей сегодня восходящей звезды. Виноват ли продюсер, администрация бара или охрана — никому из присутствующих нет дела. Кожа соприкасается с кожей, в глазах мелькает яркий свет, гитарное соло заставляет барабанные перепонки болеть от напряжения — атмосфера настоящей, живой юности и свободы важнее духоты и последствий от низкокачественного дешевого пойла и курева. Сегодня этот бар — единственное место, где можно показать свои истинные эмоции, не прятаться за консервативными масками вежливости и скромности. Чем ближе к сцене, тем больше плотность фанатов. Все стремятся быть ближе, поймать взгляд артиста, получить от него персональное внимание. Особенно оживленными, можно сказать, до безумия оживленными кажутся девушки. Все как одна: кожа, латекс, короткие юбки, чулки, корсеты, яркий макияж и глаза, полные фанатичного восторга. Они пришли сегодня сюда, возможно, даже не ради музыки, а если уж быть совсем честными, то, скорее, ради её автора. Солист группы — тот, на кого всегда направлено основное внимание. Конечно, личность яркая, эпатажная, харизматичная и талантливая, особенно в рок-индустрии. На эту роль никогда не попадают просто так, её можно заслужить только бесконечным очарованием, которое ляжет на толпу потенциальных почитателей сетью и, словно маленьких рыбешек, потянет их всех за собой. И вот сейчас у самого края сцены молодой парнишка с растрепанными рыжими волосами, прилипшими ко лбу из-за пота, исполняет финальное для этой песни гитарное соло. Микрофонная стойка давно валяется на полу, пальцы с бешеной скоростью летают по грифу, руки фанаток тянутся к нему, но не достают буквально на пару сантиметров. Он так близко и одновременно так далеко; мокрая кожа сияет в свете софитов, мышцы напряжены настолько, что на предплечьях и шее выступили вены, глаза, густо подведенные черным, закрыты — солист замер в этом моменте, словно статуя греческого бога, он выкладывается на все сто процентов, отчего между ним и толпой воздух как будто раскалился. Финальный аккорд, и все звуки разом стихают. Парень вскидывает руки к лицу, одним небрежным движением зачесывая назад волосы и прикусывая губу, из-за чего по залу разносится волна восторженного писка. Дав себе пару секунд, чтобы отдышаться, он нагнулся к упавшей стойке и забрал с неё микрофон. ─ Вы — огонь, ребят, ─ голос солиста звучал хрипло и низко, но он всё равно должен был как следует поблагодарить зрителей и попрощаться с ними. ─ Спасибо огромное за то, что были сегодня с нами! Сегодня здесь играли X.Wave: ваш любимый барабанщик Шото, милашка Кей-кун на клавишах, скромный и загадочный басист Сакуса и ваш покорный слуга, гитарист и солист Хару! Последние крики уже режут воспаленный слух, но прожекторы резко тушат, и музыканты поспешно покидают сцену. Черные полы кулис прилипают к телу и мешают протиснуться вдоль узкого коридора. Темнота, прохлада и полуразрушенные каменные ступеньки, ведущие в подвал. Все члены группы молчат и тяжело дышат, потому что в крови ещё кипит адреналин и стук сердца отдается в ушах. Парни быстро буквально скатываются вниз и падают на пыльные диваны рядом с чехлами от своих же инструментов. Тишина резко ложится на них увесистым покрывалом, не давая пошевелиться или что-нибудь сказать. Время, наконец, успокаивается и снова начинает течь в привычном темпе, позволяя немного прийти в себя. ─ Отлично отыграли, ребята, ─ из маленькой дверки в углу, оклеенной кучей плакатов с западными и японскими рок-группами, выкатывается на своих коротких ножках низкий и полный мужчина в сером костюме, пиджак которого уже давно не застегивается на нем. Его длинные черные волосы были собраны в неаккуратный хвостик на затылке, а в глазах читался неподдельный восторг. ─ В этот раз народу навалило сильно больше, чем мы ожидали, но бар справился, хвала небесам. Работников я отправил по домам, чтобы они нам дальше не мешали. Понимаю, вы тоже устали, но официальный фанклуб устраивает афтерпати, где вас тоже ждут. Выпьете, развеетесь. Не забывайте, что общение с фанатами тоже часть вашего продвижения. Участники тут же оживились, вставая с диванов. Мысль о выпивке, паре сигарет и доступных девочках из фанклуба дала им второе дыхание. Всем, кроме Хару. Тот, словно не слыша распоряжения продюсера, продолжал лежать, спрятав лицо в сгибе локтя. Волосы уже подсохли и застыли на голове в беспорядке, а молния на кроп-топе была наполовину расстегнута, оголяя медленно вздымающуюся грудь. Всем своим видом солист показывал, что эта идея его ни капли не привлекает, и ведь на то были свои причины… ─ Сакуса, Шото, Кей, идите на третий этаж, вас там уже ждут. Оставьте нас наедине. Даже не смотря на мужчину, Хару мог ясно представить его выражение лица. Господин Хатаке занимается продвижением их группы уже два года, за это время все участники успели достаточно сблизиться с ним и с его стилем управления. Он имел свои соображения насчет мира музыкальной индустрии, и, в принципе, они работали. Количество фанатов X.Wave за два года выросло до нескольких десятков тысяч только на родине, группа даже отыграла пару концертов заграницей и выпустила пять студийных альбомов. Со стороны могло казаться, что всё идет просто замечательно, но изнутри ситуация выглядела иначе. Рыба гнила, и гнила, как принято, с головы. Хатаке прикрыл дверь, создавая в подсобке идеальную тишину, и пересёк комнату. Его тень нависла над солистом, всё-таки заставляя того открыть глаза. ─ Хару, завязывай. Ты хорошо выполняешь свою работу на концертах и в студии, но каждая встреча с фанатами для тебя почему-то равна катастрофе мирового масштаба. Ты был инициатором создания группы, ты обратился ко мне за помощью с продвижением, ты написал львиную долю всех песен, и я знаю, что ты любишь свою музыку и работу. Так в чём дело?! Ты можешь мне объяснить? Голос продюсера уже срывался на крик. Такие конфликты с лидером стали слишком частыми, и это ему не нравилось. Мужчина чувствовал, как контроль над его самым талантливым подопечным от него утекает, точно песок сквозь пальцы. Уж лучше бы Хару подсел на траву или таблетки, но не погружался дальше в это поганое состояние, когда он просто сидит, молчит, витающий в собственных мыслях, и рушит всю концепцию продвижения. ─ Либо ты рассказываешь, что происходит, либо встаёшь и идёшь к остальным. Судьба твоей драгоценной группы в моих руках, так что не тебе здесь устанавливать правила, не забывай условия своего контракта, сопляк. Солист ничего не ответил, лишь встал, застегнул топ и двинулся к выходу. Он даже не посмотрел на продюсера, было слишком противно это сделать. Хатаке знал его больные точки и открытые раны, на которые можно надавить, чтобы заставить что-то сделать. Все, кроме одной, самой глубокой и болезненной, которая уже долгие годы беспрерывно кровоточит, заставляя парня медленно умирать. Именно по этой причине Хару так не хотел подниматься сейчас на злополучный третий этаж, так не хотел оказываться в толпе фанклуба, ведь там сегодня точно был он. Ноги не слушались, каждый лестничный пролёт давался с трудом. Сердце, которое, казалось, сбавило обороты после концерта, начало вновь разгоняться и сотрясать своими ударами. Уже на втором пролёте Хару услышал приглушенные бетонными перекрытиями басы, узнавая в них песню из их первого альбома, и неосознанно ухмыльнулся. Конечно, что же ещё слушать на вечеринке в честь X.Wave? Только самих X.Wave. Возможно, он гордился бы собой, если бы не слишком яркие воспоминания. Лирика к этой песне писалась четыре года назад на ковре в комнате Шото, с банкой пива в руках, глубокой ночью после того, как друг насильно вытащил его из дома, где Хару мог валяться сутками в тяжелейшей апатии. У двери третьего этажа его ждал Кей. На нём с двух сторон повисли какие-то милые девчонки, хихикая и шепча что-то на ухо. Все трое уже чем-то обдолбаны. Клавишник был самым молодым из них, всего восемнадцать лет от роду, поэтому слава быстро ударила ему в голову. Парень мечтал о жизни настоящей рок-звезды и получил её, по уши завязая в болоте деструктивного образа жизни. Хару мог бы сделать ему очередной выговор, но сам был не лучше и явно не мог служить примером хоть кому-то. Внутри его встречает та же духота, смешанная с запахом алкоголя и курева. В тесной квартире, принадлежащей хозяину бара, теснилась куча нетрезвой молодёжи, которые жаждали познакомиться с кумирами поближе. Солист начал, аккуратно пригнувшись, пробираться вглубь. Где-то на полпути его схватили за запястье и потянули в сторону. Ощущение относительно просторного места и возможность вздохнуть свободно позволили Хару наконец-то отдышаться и оглядеться. Из толпы его выловил Шото. Барабанщик сидел на огромном диване в окружении нескольких мужчин, на его коленях сидела миниатюрная милая девушка с ярко-красными следами на шее, а на столике перед ними стояли наполовину пустая бутылка текилы и ящик пива. Как видно, зря он времени не терял. ─ Эй, бро, ты как? Разобрался с Хатаке? ─ Шото приглашающе кивнул на пустое место с собой. Хару тут же плюхнулся на него и взял со стола свежую стопку текилы, осушив её одним глотком и поморщившись от горечи. ─ Ничего нового, ты и так знаешь всю эту историю, ─ рюмка тут же наполнилась снова, видимо, друг велел своим знакомым споить его. Машинально солист опрокинул и её в себя, сегодня хотелось забыться, напиться в стельку и ничего не чувствовать. Метод проверенный и надёжный, он пользуется им уже не первый год. ─ Что-то великолепный Като Хару раскис сегодня, ─ кто-то из компании на диване позволил себе колкость, пару человек вторили тихими смешками. ─ Развейся, дружище, тут такие классные ребята сегодня пришли. Поболтай с кем-нибудь, склей девчонку. Тут любая готова тебе дать за твоё смазливое личико и строчку «You will be mine» хриплым голосом на ушко. Вокруг снова раздался хохот, но Хару не было никакого дела до пьяных идиотов, пытавшихся острить своими пошлыми шутками, чтобы обратить на себя внимание. Ага, конечно, девчонку... Рука музыканта потянулась к холодной банке пива. Он уже чувствовал жжение алкоголя, разливающиеся изнутри, и ему хотелось ускорить этот процесс, пока на глаза не попалось одно конкретное лицо. Он не успел. Толпа как назло расползлась по углам, разбившись на группки и парочки, открывая взор на противоположную часть этой злачной квартирки. Замочек банки щёлкнул, и прохладная пена потекла по пальцам вниз, пачкая джинсы и обивку дивана. Руки задрожали, и в горле тут же пересохло. Нет, Хару не был готов видеть Умути сейчас. Вроде так близко, но в то же время невыносимо далеко. Снова это щемящее чувство в груди и холодный табун мурашек по спине — ощущения, что являются предвестниками нового витка личной пытки, нового круга ада. Он пришёл сюда давно. Солист видел его сидящим за барной стойкой во время концерта — как всегда в отдалении от шумной и безумной толпы, но всё ещё слишком рядом, чтобы держать его внимание на привязи, как агрессивную бойцовскую собаку. В этом был весь Умути. Ходить где-то в поле зрения, наблюдать, бросать мимолётные взгляды, но никогда не подходить, не касаться, на говорить. И вот сейчас Хару старался не смотреть в тот угол, пытался делать вид, что ему всё равно, улыбался новым знакомым и крупными глотками вливал в себя алкоголь, но это было слишком тупой и очевидной актёрской игрой. Каждый раз, запрокидывая голову якобы от смеха, он неосознанно поворачивался именно туда, выглядывая из-за чужих спутанных тел до боли знакомую фигуру. Умути сидел на высокой кухонной табуретке, закинув ногу на ногу. Его пиджак и галстук, наверняка из очень дорогой ткани, валялись на столе, а рубашка была расстегнута на первые несколько пуговиц, очки в толстой черной оправе съехали на кончик носа, ловя на линзы синеватые блики светодиодных лент. В своём деловом прикиде мужчина так несуразно смотрелся среди всех этих неформалов-подростков, что сторонний человек никогда не угадал бы, зачем и как он тут оказался. Из-за своей тонкой и мучительной связи с солистом X.Wave Умути теперь был здесь не чужим, но и назвать его своим язык не поворачивался. Хару чувствовал, как постепенно мутнеет сознание, как замедляются его движения и пустеет алюминиевая банка в руке. Здравый смысл, что раньше так усердно строил бетонную стену плотины, под негой опьянения просто сдался, падая на дно под шквалом эмоций. Контролировать себя больше не представлялось возможным, взгляд упёрся прямо в заветного человека в полутьме и ни на секунду не спускался с него. Было уже безразлично. Да, заметят, да, поймут — пусть. Солист знал, что мучает себя, но не мог отвернуться. Дрожь пробирала тело, а челюсти сжимались до боли и онемения, когда чья-то очередная хрупкая и нежная женская рука касалась мужского плеча сквозь тонкую ткань рубашки так, словно имела на это право. Кто угодно мог вот так вот приблизиться, коснуться, просто поговорить, полюбоваться обворожительной улыбкой, но не сам Хару. ─ Я отойду ненадолго. Парень бросает это через плечо, когда уже подрывается с места. Шото и его обкурившиеся дружки даже не успевают понять, что их покинули, когда рядом остаётся лишь пустое место на диване. Внутри кипел огонь и не давал больше играть роль безвольной куклы. Прикусывая губы и сжимая кулаки до побеления костяшек, Хару пробирался сквозь вялые тела. Словно лазерная точка прицела снайперской винтовки, его внимание было сосредоточено на Умути, и как будто не было толпы поклонников вокруг. Неправильная рок-звезда получилась — вместо десятка готовых на всё фанаток при любом раскладе выберет бледного офисного клерка, живущего в командировках между Токио и Сеулом. ─ Господин, не желаете выйти на перекур? ─ в два последних шага солист сокращает оставшееся расстояние и бесцеремонно врывается в середине беседы. Он не в том настроении, чтобы размусоливать извинения, он пришёл забрать своё, по праву принадлежащее только ему. ─ Так давно не виделись, расскажешь, как прошла коммандировка, Умути-сан… Сильные пальцы с многолетними мозолями от гитары до боли сжали худое запястье. Хару потерял контроль над своим телом и словами окончательно, ему хотелось рычать от накрывшей с головой ревности, хотелось вырвать мужчину из цепких изящных рук и прижать к себе на глазах у всех присутствующих. Собственник, что всё это время был заперт в самом глубоком и тёмном подвале, при первом же ослаблении контроля вырвался наружу. Умути чувствовал, как рука немеет в стальной хватке, боковым зрением видел, как от шока округлились и засияли глаза девушек — сам Като Хару почтил их компанию своим вниманием, а, собственно, на это тут все и надеялись, покупая билет. Мужчина понимал, что не пойти ему не позволят, что он сам решил сюда прийти, хоть и знал, чем это может грозить. Его потянули за собой, буквально стаскивая со стула под пристальными взглядами окружающих. Нет, музыка резко не выключилась, да и большинство были всё ещё увлечены оставшимися участниками группы и своими компаниями, но непривычное внимание к его персоне пробралось Умути под кожу ледяными иглами. Он мог видеть лишь спину Хару, пока тот, ныряя в темноте, вёл его в неизвестном направлении, видеть вздувшиеся от злости венки на чужой шее. Впервые за последние два года они были так близко друг к другу, и младший слишком сильно изменился за это время, теперь от него прятаться бесполезно. Взрослый, сильный и более упрямый. Они вышли из квартиры, и дверь с грохотом захлопнулась, окончательно отрезая путь назад. Прохлада лестничной клетки отрезвляюще ударила в лицо и заставила поежиться. Здесь пахло дешевыми сигаретами и сырыми картонными коробками из-под продуктов, которые валялись по углам и гнили здесь явно не первый месяц. Шаги тяжёлой кожаной обуви эхом разносились по пролётам и резали слух, а Хару всё продолжал идти куда-то наверх, преодолевая этаж за этажом и утаскивая за собой мужчину. Наконец ступени кончились и грязная ржавая пожарная дверь, которой пользовались от силы два или три раза за последние лет десять, слетела с петель от сильного пинка, открывая вид на бесконечные огни ночного Токио. ─ Что ты здесь, блять, забыл? Почему вдруг решил явиться?! Нравится издеваться над чужими чувствами? Оказавшись на крыше, солист бесцеремонно толкнул Умути в стену. Затылок с глухим стуком ударился о камень, с носа слетели очки и через секунду уже лежали тысячей крохотных осколков под тракторной подошвой сапог, укладка растрепалась и распалась на неровные пряди. Теперь старший выглядел далеко не таким презентабельным и холёным, скорее жалким и напуганным. Он не поднимал стыдливого взгляда, пытался сдержать слёзы от ноющей боли, но кожей ощущал жар чужого тела и неослабевающую хватку на запястьях. Хару буквально рычал куда-то в сгиб шеи и не давал двинуться с места. От него сильно пахло алкоголем, и, хоть Умути не видел его лица, он был готов поспорить, что чужие глаза сейчас заволокла пелена. ─ И тебе привет... Давно не виделись. Собрав в кулак последние силы, мужчина рывком вырвал запястья. Тыльная сторона ладони шаркнула по шершавой кирпичной стене, и из-под тонкой кожи проступили капельки крови, но до этой мимолетной боли сейчас не было дела. От неожиданности солист отшатнулся назад, давая возможность пройти. Всё равно бежать некуда. Да, дверь снесена с петель, но её до сих пор охраняет злая собака, которая не намерена дальше бегать за своим ужином. Изящным движением откинув волосы, Умути прошёл к заборчику у края, усаживаясь на него и вытягивая стройные ноги. Ткань узких брюк тут же восхитительно привлекательно растянулась на бедрах, приковывая к себе жадный взор помутневших глаз. Хару стоял у входа под светом маленькой и грязной аварийной лампы. В темноте было не разглядеть, но он открыто сверлил взглядом выпирающие из-под широкого ремня тазовые косточки. То место, где пряталась маленькая татуировка. Мало кто знал о её существовании, и солист был одним из этого узкого круга... Он не только видел, но и смел касаться её губами, кусать и зализывать, выжигая на подкорке самые яркие воспоминания о хриплых стонах хозяина. От всплывающих в памяти картинок стало дурно и пересохло во рту. ─ Ещё раз спрашиваю, что ты здесь делаешь? Натрахался со своей работой и ухажерами из Сеула и решил вернуться? ─ от этой фразы старший лишь поморщился, но так и продолжил смотреть на городскую суету и людей-муравьишек внизу. Обоим было страшно и стыдно смотреть друг другу в глаза. ─ Зачем тогда приходить на мой концерт и сидеть с видом ледяного принца за баром, будто не о тебе, сука, каждую песню поют? Хару всё-таки сдвинулся с места. Он шёл и говорил, неумолимо приближался. Ладони в карманах сжались в кулаки, а голос с каждым шагом дрожал всё сильнее и чуть ли не срывался на то же утробное рычание. В тишине было отчётливо слышно, как шуршит под его ногами песок и как звенят многочисленные подвески и цепи на шее. И вот между ними снова остались какие-то жалкие сантиметры, а Хару продолжал говорить, словно пытался разом выплеснуть всё, что копилось внутри два года. ─ Или хочешь опять потешить своё самолюбие и посмотреть, как я буду падать тебе в ноги? Ты ведь знаешь, что я упаду, и я это знаю. Даже сейчас, после всего, что ты сделал и наговорил, я бы отдал всё за возможность коснуться тебя. Но нет, ты обязательно найдешь отговорку и сольешься. Что у нас там было последние шесть лет? ─ Каждое предложение, которое выдавливал из себя младший, было больше похоже на ядовитый комок обиды и ярости. ─ В четырнадцать лет я был для тебя мелким и тупым ребенком. Я, видите ли, спутал дружескую привязанность и любовь, какой же дурачок, поэтому ты отшил меня — раз. В шестнадцать лет я зализал все раны и снова притащился к тебе, но что там у нас? Ах да, ты поступал в магистратуру, у тебя появилась куча новых друзей и чёртов Хао с юридического факультета. Мелкий и навязчивый я снова остался за скобками — два. На последней фразе голос Хару всё же сорвался. Дыхания не хватало, а язык заплетался, когда приходилось снова вспоминать самые тяжёлые моменты последних лет. Но Умути по-прежнему сидел неподвижно, словно греческая статуя, не реагируя на его слова. Казалось, что это не настоящий человек, а лишь слишком явная галлюцинация воспаленного, влюбленного мозга. Снова молчание, снова тотальное игнорирование, снова приходится изливать чувства в всепоглощающую чёрную дыру мраморного равнодушия. Парень напрягся до дрожи, только чтобы не кинуться вперед, не схватить за расстегнутые полы рубашки и не заставить насильно взглянуть на себя. Он был в полном отчаянии, был готов на всё ради хотя бы капельки внимания мужчины. ─ И что дальше? Маленький глупый Хару днями сидит дома, гниёт в одиночестве, изливая все чувства в стихи и бесконечно обновляет инстаграм такого идеального и прекрасного магистранта токийского университета. Вечеринки, красивые свидания и бесконечно красивый Умути-сан в объятиях кого угодно. Скажи честно, со сколькими ты тогда переспал? И зачем? Чтобы в очередной раз показать, как я ничтожен для тебя?─ по тому, как дрожали уголки губ мужчины, можно было понять, что каждое резкое слово ранит и его тоже. ─ Почему же тогда ты всё равно вернулся ко мне? Два года назад заявился на вечеринку в честь первого сольного концерта X.Wave… В голове тут же всплыли воспоминания той злополучной ночи, которую хотелось то ли выбросить из головы, то ли сохранить в памяти все мельчайшие подробности. Умути тогда выглядел словно ангел, спустившийся с небес. Такой идеальный и одинокий. Он смотрел на Хару из маленькой кучки фанатов у сцены глазами, полными грусти, и по щекам лились чёрные от туши слёзы. Он будто снова резал ножом по сердцу, появившись вот так неожиданно и мимолетно. Оба напились в стельку, оба истекали кровью из раненых сердец, оба решили, что поддаться секундному желанию будет лучшей идеей, чтобы хотя бы временно залатать эту пробоину. Хару получил то, о чём мог только мечтать, — они переспали. Его руки дрожали, боясь как-то не так коснуться заветного тела, а разум туманился от желания, когда старший под ним закатывал глаза от удовольствия. Тогда солист засыпал, прижимая к груди, казалось, уже своего человека, а на утро проснулся один в холодной кровати. Его назвали ошибкой, заблокировали и снова исчезли из жизни — три. ─ Заткнись! ─ Умути перебил его злым шёпотом и, наконец, решил повернуться. В его тёмных глазах стояли слёзы, а губы дрожали. Ещё чуть-чуть — и сдерживаемые всё это время чувства хлынули бы наружу. ─ Неужели ты, блять, не понимаешь? Как ты себе представлял наши отношения, когда тебе шестнадцать, а мне двадцать три, ты в своём уме?! Конечно, я тебе отказывал! Я не мог позволить себе использовать ребёнка. Хару, ты был ребёнком! Я боялся, что сломаю тебя, я не хотел, чтобы ты так рано взрослел... Да, в студенчестве я творил много херни, но не настолько слетел с катушек, чтобы спать со старшеклассниками. Умути под влиянием эмоций срывался на крик. Нервная система не выдерживала такого насилия со стороны собственного хозяина и пыталась хоть как-то получить разрядку. Мужчина оторвался от заборчика и шагнул в сторону Хару, хватая его за воротник топа и подтягивая к себе. Расстояние между лицами сократилось настолько, что оба могли посчитать количество бликов фонарей в глазах друг друга. ─ Я взрослый человек, и тогда уже был взрослым. Я должен был взять на себя ответственность и защитить тебя. Я не мог позволить себе такую вольность. И сейчас твоя карьера и моя работа не позволяют мне сойти с выбранного пути. Ты прав, я должен перестать поддаваться соблазну приходить к тебе. Я должен… Но мужчина не успел договорить, Хару впился в губы Умути так, словно хотел вырвать ими всё: шесть лет молчания, шесть лет пустых постелей, шесть лет ярости, что копилась, как ржавчина на лезвии. Старший отшатнулся, но солист грубо схватил его за волосы на затылке, заставив застыть на месте, и тогда пошло что-то неконтролируемое. Они грызли друг друга, как голодные псы, не для удовольствия, а чтобы оставить след, показать то, насколько болезненными были эти годы бесполезных догонялок и пряток в лабиринте собственных чувств. Слюна с кровью на губах, хриплые всхлипы между вдохами. Их зубы стучали, дыхание спуталось в один свистящий узел. Хару лизал раны, которые только что нанёс, язык обжигал, как кислота. Умути ответил тем же: укусил его за нижнюю губу до хруста, и они замерли на секунду — боль пронзила обоих, как током. Тела прижимались так плотно, что рёбра упирались в рёбра и каждый вдох давался с усилием. Солист чувствовал, как дрожат мышцы мужчины. От напряжения или холода — он не знал. Собственные ноги подкашивались, но Хару не отпускал. Узел в животе затянулся до боли, и в конце концов густая волна возбуждения разлилась по телу. Он издал звук, похожий на стон и рычание одновременно. Его руки соскользнули вниз, к пояснице Умути; приподняли его, прижимая к себе так, что тот завис на весу, цепляясь ногами за его бедра. Ткань офисных брюк нещадно скользила по джинсам, но их это не останавливало. Младший лишь сместил положение ладоней, теперь его длинные мозолистые пальцы впивались в чужие ягодицы, заставляя их хозяина протяжно стонать в поцелуй. Когда воздуха перестало хватать и они разъединились, между ними повисла тонкая нить крови и слюны. Тяжелое дыхание разносилось в тишине, оседая мурашками на коже, и эта нить качалась на ветру, как последняя связь, которую никак не порвать. ─ Если ты так паришься по поводу того, что подумают мои фанатки, то я уйду из группы. Прямо завтра. Скажу им всё: что не могу, что не хочу без тебя. Пусть это будет моим концом в индустрии, пусть придётся платить Хатаке неустойку, мне всё равно. Я готов на всё, только чтобы ты остался. Чтобы ты больше не исчезал. Я буду работать официантом, грузчиком, чёрт возьми, буду мыть полы, но буду знать, что ты вечером придёшь домой. К нам домой, в нашу общую квартиру. ─ Прекрати! Ты не можешь так! Это же твоя жизнь. Ты солист, ты рождён для сцены, а не для того, чтобы прятаться ото всех ради меня. Мы должны быть взрослее, думать о карьере. Если ты этого не сделаешь, то сделаю я. Ты не представляешь, какого мне будет каждый день смотреть на тебя и понимать, что из-за какой-то личной прихоти мой любимый человек лишился будущего... ─ Какого будущего? Будущего, в котором мы снова шесть лет не разговариваем? Будущего, где ты снова делаешь вид, что мы чужие? Я не хочу такого будущего! ─ голос Хару совсем охрип, и солисту пришлось перейти на почти молящий шепот. Он снова прижимает чужой лоб к плечу, и речь становится совсем отчаянной. ─ Ты ничего не должен. Ни мне, ни им, ни этому проклятому миру. Просто будь со мной. Пожалуйста. Хватит делать нам обоим больно. Я не могу без тебя, умоляю. Умути замер. Слова Хару повисли в воздухе, растворившись в густой темноте, что спрятала их от чужих глаз на этой всеми забытой крыше. Он чувствовал, как сильная ладонь дрожит на его шее, а пальцы плавно поглаживают затылок. Внутри Умути всё кричало. Голос разума твердил: «Остановись. Ты разрушишь его. Он сияет на сцене, а ты будешь для него только якорем». Но где-то в глубине души гнила шестилетняя пустота, которая ныла каждый раз, когда он видел младшего фальшиво и обворожительно улыбающимся на сцене, но одиноким. Он медленно поднял руку, будто она весила тонну, и коснулся пальцами виска Хару. Кожа была мокрой и холодной, но под ней пульсировала жизнь. — Ты идиот, — прошептал Умути, и голос его сорвался на полуслове. Но в словах не было гнева. Лишь усталая капитуляция. Хару не ответил. Он просто притянул его ближе, обняв так сильно, что рёбра обоих затрещали. Они стояли, прижавшись друг к другу. Два сломанных человека, которые наконец-то перестали убегать. Да, им предстоит пройти ещё слишком долгий путь, состоящий из изучающих касаний, поцелуев, ночных разговоров, ссор и примирений, но ведь главное — это сделать первый шаг, правда?