Жамевю

Гробовая тишина меня ждёт,

Я хочу спросить у Бога: «За что

Этот голос изнутри меня рвёт

И кидает мою душу на шторм?»

Это карма моя в дверь.

Да, я бешеный волк, но

Только карма моя злей,

Она валит меня с ног.

Так как надо – Нервы

      Еще пару дней назад, когда Саша только ступил на порог квартиры, Вася уже целовал его в уголок губ, тепло улыбаясь. На нем был Сашин фартук с надписью «Целуюсь лучше, чем готовлю» и мука на носу, которую он пытался стереть рукавом, но в итоге размазал ее еще сильнее. Максимов тогда рассмеялся, рассматривая мужчину, Саша только покачал головой, но взгляд задержался на его губах дольше, чем хотелось бы признать; оставил работу за порогом, погрузившись в домашнюю атмосферу. На кухне горел свет, по всей квартире витал аромат яблочной шарлотки, которую Василий хотел приготовить еще с того момента, как увидел рецепт в тиктоке. Саша не удержался от подколки:              - Ага, - фыркнул Максимов. – Фартук врет.       - Проверишь? – прищурился Василий, а в глазах уже мелькали искорки.       Саша только закатил глаза, но шагнул ближе, чувствуя, как сладкий запах яблок и корицы вплетается в их разговор.       — Проверю, — буркнул он, и всё равно не смог сдержать улыбки, когда Василий склонился ближе.       Сейчас же его встречала лишь темнота и тишина, и Максимов вдруг поймал себя на том, что ищет глазами свет на кухне, ставший привычным за годы. Только вот некому было его зажечь; нет больше того, кто ждал с работы, журил за опоздание на ужин, наполнял квартиру уютом, был домом. Ему даже послышался скрип стула, будто Вася поднялся из-за стола, — но, моргнув, Саша понял, что это лишь холодильник гудит. Никто не поцелует, не обнимет, не щелкнет по носу, чтоб не хмурился.       Дом перестал им быть, замер в ожидании, погрузился в молчание, будто в вакуум. Это резало не хуже ножа. Саша чувствовал себя осиротевшим, потерявшим опору. Он снял пальто, повесив на крючок у двери, механически разулся, как будто Вася всё равно сейчас крикнет из комнаты: «Сашка, ты опять грязь натоптал!» — но тишина только плотнее окружила кольцом. Не было привычной жизни вокруг, смеха и радости, любви, наполнявшей дом.       Каждая вещь напоминала о Василии. Фотография в рамке с их первого совместного отпуска в Таиланде, после которого они вместе сочиняли достоверную легенду, скорее оправдание одинаковому загару и счастливым лицам; футболка на спинке кресла, что Вася надевал, пока был дома; носки с динозаврами, которых уж точно не должно было быть у серьезных мужчин, да Тучков купил их, когда ездил в Москву в командировку. Сказал тогда: «Сашка, как только их увидел, сразу о тебе подумал! Они такие же вредные, как и ты». Максимов съязвил что-то в ответ, но подарок принял, и крепко-крепко обнял, говоря без слов о том, что любит. Теперь же носки торчали нелепым клубком из ящика, и от этого в груди словно что-то сжалось, не давая вдохнуть.       Мужчина зашел на кухню, стянув по дороге пиджак, бросил его на кресло, поверх Васиной футболки; не мог он на неё смотреть, а убрать не хватало сил. Закатал рукава рубашки, поставил кипятиться чайник, разбавляя гнетущую тишину. Посмотрел в окно. Глубокая ночь, мог уже который час спать, обнимая Тучкова, да судьба-сука, сломала идиллию. Не дала ей и шанса, растоптав. Максимов вернулся в коридор, беря забытые в кармане пальто сигареты. Надпись «Курение убивает» крупными буквами прямо на пачке вызвала у мужчины смешок. Не курение убивает. Далеко не оно. Зашел в спальню, подобрал с кровати Васину красную кофту; стиснул в руках, зарылся носом, вдыхая родной аромат, нещадно выветривающийся с каждым днем. Хоть запри в барокамере, чтобы сохранить его. Ткань была холодной, чужой, но в памяти сразу отозвалось тепло, каким она была, когда её носил Вася. Вместе с толстовкой и сигаретами мужчина захватил с собой кружку. Ту, в которую каждое утро Василий наливал Саше идеально сваренный кофе с ложкой сахара. Сколько бы Александр ни пытался сварить похожий, у него никогда не получалось. На все вопросы Вася отвечал шутливо: «Секрет фирмы, Сашка!», щелкая по носу.       Усевшись на подоконник и распахнув окно пошире, Максимов затянулся ментоловой сигаретой, закрыв глаза. Знакомый привкус, аромат, исходящий от толстовки, дарили ощущение того, что Василий сидит рядом. Пока глаза закрыты особенно просто представить. Вот он, никуда не пропадал, и никто в него не стрелял; последние два дня просто ночной кошмар. Погладит по голове, прошепчет что-то на ухо, обнимет и Саша снова заснет. Дуновение прохладного ветра разрушило желанную иллюзию; вернуло в реальную жизнь, суровую, со своими законами и правилами, веришь ты или нет.       Сигарета тлела между пальцев, пепел осыпался прямо на подоконник, только Максимову не было до него никакого дела. Он смотрел в даль, на знакомые улицы, по которым они с Тучковым возвращались с работы; гуляли под покровом ночи, чтобы никто не узнал, не понял, что они вовсе не друзья, а что-то большее, когда в квартире становилось тесно. Воспоминания бередили душу, выворачивали наизнанку; Саша не заметил, когда по щекам покатились горячие слезы. Он никогда не позволял себе плакать; с детства ему твердили, что мужчины не должны плакать, что слезы – признак слабости. Но в этот момент ему было все равно. В череде дней, среди окружающих его людей, не мог позволить себе дать слабину. Сейчас слезы стали необходимостью; они лечили душу. Их горечь странным образом приносила облегчение, словно с каждым вздохом становилось легче дышать. Впервые за два дня он почувствовал себя живым, не собранным до скрипа.

***

      Считается, что человек меняется постепенно — через опыт, через годы. Но разве это правда? Разве не хватает иногда одного взгляда, одного утреннего звонка, одной новости, выбивающей почву из-под ног? Не нужны уже ни годы, ни месяцы, ни недели – лишь мгновение, секунда, среди бесконечного потока времени, способная изменить. Взгляды ломаются после резких слов; перетекают в иную форму в течении многих лет, капля за каплей. Существует ли триггер, толкающий человека на изменения? Смерть близкого человека, непростительная ошибка. Но и без триггеров все люди постепенно меняются; «ты» вчерашний – уже не «ты» сегодняшний. Возраст, опыт, окружение – формируют новую личность, которую, оглянувшись назад, уже не назовешь «я».

***

      Снова работа. Те же взгляды. Для Александра они были неискренни: не могут они разделить его чувств; затянувшаяся игра, в надежде спасти утопающего. Не помогут ни они, ни слова их, ни опыт пережитый; не вернут Василия, так стоит ли? Проявят участие, похлопают по плечу – вот и все. Нет в этом никакого смысла!       Или Максимову проще воспринимать сочувствие именно так? Годами выстраиваемый образ, дальше которого он в душу и не пускал никого; почти машина, сбоящая время от времени. Только Тучков вытянул золотой ключик к ящику Пандоры внутри Александра. Чувства и эмоции практически невозможно контролировать, они подобны морю: волны, приливы и отливы, случайные всплески. Они топят, тянут на глубину; не та работа, не то дело, чтобы позволять им перехватить пульт управления. Потеря контроля ведет к уязвимости; найти рычаг давления, прогнуть там, где нужно, становится намного проще. И мужчина точно не готов был вручать всего себя кому попало. Страх утратить статус и положение, отношение людей к нему еще больше заковывали, глубже прятали человеческие проявления. К тому же, эмоциональная вовлеченность в дело – прямой путь к самоубийству и ошибкам.       Под действием Василия Максимов стал постепенно раскрепощаться; Тучков, словно молоточком, слой за слоем скалывал лед, смягчал. Рядом с ним Александр мог позволить себе быть без маски; улыбался чаще, чем привык, язвил почти играючи, а иногда и вовсе терял осторожность. В такие минуты в нём прорывалось что-то опасно человеческое, слишком живое, и именно это пугало сильнее всего. Никто, кроме Тучкова, не видел его таким. И Василий неимоверно ценил такие моменты, не давил, осторожно подталкивал, раскрывал Максимова.       Как только мужчина зашел в офис, на него налетела девушка. Быстро окинула взглядом, кивнула в подтверждение своих мыслей и, пробормотав почти под нос «Соболезную, товарищ полковник», заключила Максимова в крепкие объятия, зажмурив глаза. Александр опешил: похоже, новенькая, не успели еще объяснить, что «товарищ полковник» не отличается тактильностью. Максимов даже не шелохнулся, лишь лицо выражало крайнее удивление, а руки висели по швам. Но внутри будто что-то дрогнуло. Напряжение сходило на нет. Столь неожиданное объятие вывело из строя; дало то тепло, в котором он нуждался в последние дни. Наконец, девушка разжала объятия, прошептав «Извините» и побежала дальше по коридору, в дальний кабинет. Александр тоже поспешил к себе, чтобы заново выстроить образ и залатать раны. Вместе с облегчением порыв чувств принес и тупую боль где-то в районе груди; ныла то ли душа, то ли сердце, еще не собранное по осколкам, так, склеенное наспех малярным скотчем, который вот-вот порвётся.              В кабинете, за закрытой дверью, мужчина допустил огромную ошибку - погрузился в воспоминания. Фантомное тепло разливалось по плечам и груди, перетекало по всему телу; заставляло вспомнить, кто был тем, что обнял его в последний раз. Максимов пытался сдержать поток чувств, задушить его на корню; не дать себе утонуть в нем. Ведь начнет вспоминать – сразу утянет на дно, настолько глубоко, что легче пустить пулю в висок — быстро, чисто, без лишней возни.  Стена за спиной уже не была опорой, ноги предательски сгибались. Скатившись, он сел прямо на деревянный пол; подтянув колени к груди, уткнулся лицом в дрожащие ладони. Сейчас он чувствовал себя маленьким мальчиком, который потерялся в толпе; вот и люди вокруг, да все чужие. Нет того, кто вел за руку, напевая по дороге незамысловатую песню, часто крутящуюся по радио.       Опять сдался. Сердце сильнее разума; не поспоришь с ним, не удержишь. Момент за моментом окутывали растерзанную душу, добивая окончательно.       Прогулка под дождем той звездной ночью. Они впервые шли, держась за руки. Выбирали самые нелюдимые улицы, избегали открытые пространства. Проходя мимо старой панельки, услышали романс, нежно разливающийся в ночной тишине. Вася тут же схватил Сашу за талию, другую руку примостил на плечо. Стоял настолько близко, что было слышно его дыхание; подпевал он с легкой хрипотцой в голосе, что будоражила Сашку не хуже бокала вина. Саша только хмыкнул: «Ты бы ещё в караоке пошёл, Серёжу Захарова изображать». Но сам всё равно кружился, упрямо держась за руку. Закружились в свете от фонаря, пока никто не видел; делили счастье на двоих, как привыкли. К концу песни, опьяненные близостью, стояли лицом к лицу, держась друг за друга, будто бросая вызов и ночи, и непринятию окружающих.       Вечер после тяжелого дня. В это раз Саша гремел на кухне посудой, иногда ругаясь, когда что-то шло не так. Пытался приготовить лазанью по бабушкиному рецепту, но где-то просчитался. То ли плиту не так включил, то ли поспешил, однако соус взялся комочками, которые он усердно протирал через сито, злясь на дурацкую плиту. Вася, тихо вернувшись с работы, подкрался сзади и обвил руки вокруг Сашиной талии, положив подбородок на плечо. Максимов вздрогнул, не ожидавший нападения со спины, обернулся и стукнул Василия половником по голове. «Дурак ты, Вась. А если бы нож в руках был?» - злобно прошипел тогда Александр, но все равно поцеловал, корча недовольное лицо. Василий в ответ бархатисто рассмеялся, притянул мужчину ближе, целуя уже куда получилось. Саша для вида рявкнул ещё пару слов, чтоб не расслаблялся, но Вася уже смеялся так, что злость сдулась. На зимних выходных морозным январским утром, Вася предложил посмотреть «Холодное сердце», получив в ответ лукавую улыбку. Оба были в смешных пижамах, которыми обменялись в новогоднюю ночь: у Саши была с красноносым оленем и носками на рогах; у Васи – тоже с оленем, только на рога была намотана разноцветная гирлянда. Фильм смотрели в зале, на новом телевизоре, который не так давно купили с премий, устроившись вповалку. Холодно – вместе намного теплее. Голова на чужом плече, рука где-то на уровне груди, ноги закинули на журнальный столик, абсолютно бесполезный в их квартире, но для ног подходил замечательно. Максимов ворчал, что выглядели как два идиота, но телевизор выключать не спешил.       Однажды Вася поддел Сашу тем, что тот слишком часто стал его обнимать. На что получил в ответ целую лекцию о пользе объятий: «Вась, вот ты представь. Во время объятий вырабатывается столько гормонов! Окситоцин, эндо…». Дальше ему договорить не дали, утянули в объятие – проверить теорию на практике.       - Видишь? Работает, — выдохнул Саша, прижимаясь носом к щеке.       - Угу, профессор, — усмехнулся Вася, — только ещё пару опытов — и я точно умру от переизбытка окситоцина.       Максимов резко вдохнул, будто возвращаясь из-под воды. Ладони уже болели от того, как сильно он их сжимал. Откинув голову к стене, Александр несколько раз глубоко вдохнул, возвращая дыхание в норму. Хватит. Бумаги сами себя не разберут. Мужчина поднялся, отряхнул пиджак и пошёл к столу — маска снова была на месте.       Бесконечный поток информации приносил мужчине удовлетворение: постоянный анализ, изучение фактов и сравнение отвлекали от происходящего в жизни, не давали даже секунды мыслям. Бумаги были надёжнее людей: не предадут, не умрут, не исчезнут. Шероховатая текстура бумаги и запах чернил расслабляли, окружали стабильностью и уверенностью. Максимов перебирал все последние дела Тучкова, особо заостряя внимание на датах. Александр предполагал, что между заведением дела и заказом на Василия не должно было пройти много времени; нужно было успеть, пока тот не нашел и не задокументировал то, что никогда не должно было увидеть свет. Посягательства на границы, взломы и кибератаки не привлекали внимания – были довольно безобидны, не хватало в них мотива. Взгляд зацепился за тонкую папку, отличавшуюся от других грифом «секретно». Таких не держали на виду, и именно потому она бросалась в глаза: аккуратно затёртые углы, следы от чужих пальцев на серой обложке — кто-то листал её слишком часто, нервно. Поставки оружия под видом «госзакупок» шли через частные фирмы, получавшие одобрение на самом верху. Чиновник в кресле куда более мягком, чем должно было быть, подписывал бумаги, закрывал глаза на расхождения в документах, получал свой процент. Но именно Тучков сорвал с него покров благопристойности: накрыл канал, через который оружие утеκало на «чёрный рынок». Миллионы обернулись пеплом, а репутация — угрозой для карьеры. Чиновник не простил. Слишком много поставлено на кон, чтобы позволить одному упрямому ФСБшнику и дальше дышать полной грудью. С каждой прочитанной строкой Александра все больше накрывало злостью. Не той привычной, сдержанной раздражённостью, а яростью, от которой в висках стучало. Это было непривычно — он всегда умел держать лицо. Но сейчас каждая цифра в отчётах била по нервам сильнее пули. В то же время он был растерян. Упрямство Тучкова, которое он в нем особенно любил, в конечном итоге погубило. Какой-то чиновник почувствовал себя Богом, решил, что может управлять чужими жизнями играючи, словно в шахматной партии. Ошибся. Он не знал, кого убил на самом деле — и уж точно не догадывался, кто теперь придёт за ним. Александр сжал папку так, что хрустнула пружина скрепки.       Пришло время реванша.

***

      Максимов поднял все архивные документы, перебрал сотни фотографий с камер наблюдения, проверял адреса и прослушивал звонки. Он был словно хищник, выслеживающий свою жертву; холодная решимость переплеталась с живым азартом. Каждый шаг и действие отслежены и тщательно задокументированы. Нарушения закона: взятки, сокрытие и незаконная деятельность – составляли огромную базу компрометирующих данных, с помощью которых чиновника можно было не просто запереть за решеткой, а раздавить, как червя ботинком. Александра не интересовала законная расправа – люди с такими связями всегда найдут выход из тюрьмы; не удержат их ни стены, ни решетки, ни потеря репутации. Выйдут – оставят еще больший след из переломанных судеб в поисках утечки информации.       Мужчина знал: копнет глубже и завтра уже и сам будет убит, а на его место определят продажного, что будет набивать карманы грязными деньгами да помалкивать. Здесь требовалось действовать решительно, дерзко. Максимов к решению пришел не сразу. Ему пришлось доламывать остатки убеждений резко, хлестко. Пулей навылет, как убили Тучкова. Ни капли жалости к заказчику, боль от потери кричала громче всех разумных доводов. Покарать нужно так же подло и низко, только в этот раз показательно; так, чтобы другие в следующий раз задумались перед тем, как отнимать самое сокровенное.       Он всегда верил, что расплата должна быть по закону, даже когда сам ломал систему изнутри. Но теперь закону он верил меньше всего, его зыбкость и лазейки не внушали более уверенности. Чтобы сохранить Васю, он бы пошёл на всё — но Васи уже не было. Оставалось только дожить его заветное упрямство до конца.       Максимов чувствовал: ещё шаг, и он переступит черту. В этот раз уже не будет пути назад, как в прошлый; эта черта давно растворилась в крови на опавших листьях. Чиновник станет его последним делом, его точкой невозврата. Не ради мести — ради того, чтобы хоть раз мир ощутил ту боль, что обрушилась на него.       У чиновника была запланирована встреча сегодня вечером с партнером, который занимался ввозом контрабанды. Ресторан расположен в самом центре города, что существенно осложняло дело. Пан или пропал. Один шанс. «Кто не рискует – тот не пьет шампанское» - усмехнулся Максимов, выходя из кабинета. В кармане пальто, у сердца, лежала та самая фотография из ящика. На снимке Василий улыбался в объектив так легко, будто впереди не существовало ни угроз, ни тягот службы. Александр сжал пальцами край бумаги, и на мгновение захотелось порвать её, разорвать память, чтобы не тянуло к прошлому. Но именно оно вело его вперёд — шаг за шагом к точке, где всё закончится. Знал мужчина, что больше не вернется сюда. Все его последующие действия и решения будут за той гранью, которую нельзя переступать, подчиняясь закону. Он прекрасно понимал: с этого момента он не офицер, не следователь, не полковник «Максимов из УСБ». Он просто мужчина с пистолетом и болью, которая ищет выхода. Ксива в кармане обжигала, но оставить её здесь просто не мог. Слишком много с ней прошел; своего рода талисман и ключ ко всем дверям. Было больно. Уходить из системы так резко, практически не попрощавшись – тяжелее, чем можно представить. Многие остаются до самого конца, пока она их не выплюнет, как пережеванную жвачку; другие уходили сами – изломанные, покалеченные и смятые ею, без шанса на возвращение; третьих – выкидывали, как из машины на полном ходу. Уйти бесследно невозможно, след остается на человеке навсегда, нерушимый. Мало кому удавалось переломать себя, избавившись от оков; нужен был сильнейший триггер, событие, разделившее жизнь на до и после. Максимов смог, но покидать зону комфорта было неприятно: щемило, тянуло клещами обратно, вновь в круговую поруку, что мажет как копоть.       Сейчас, с табельным в кобуре, надежно спрятанным от чужих глаз, Александр спешил. Он шёл закончить. Без вариантов. Начать последнюю главу его жизни, поставившую крест на карьере. Огни горели на улицах города, смеялись прохожие, жизнь текла привычным руслом. Никто не знал, что в нескольких кварталах от них готовилось решение, которое изменит всё. Максимов шёл туда как на казнь — свою и чужую одновременно.

***

      Придя заранее, Александр продумывал все пути отхода; ему нужно было выиграть хоть немного времени, чтобы красиво закончить свою историю. Почти как в дешёвых романах, что читал когда-то студентом. Только там герои выглядели красивее и умирали реже. Хоть ресторан был и в центре, вокруг него было много вариантов побега: подворотни, сквозные дворы, мелкие улицы, по которым бегала шпана. С наступлением темноты скрыться становилось еще проще – нырнуть в безлюдный двор, оттуда через несколько арок, в это время уже чаще пустых, много семей с детьми жило в тех домах, и он уже у дома. От оружия он избавляться не собирался. Бессмысленно. В любом случае в течение нескольких часов к нему нагрянут с ордером на арест, знал он все правила, время, нужное на каждую операцию, уже было на подкорке – годы службы не прошли даром; выдрессировали, сделали из щенка послушного пса. Его учили сидеть и ждать команды. Иногда били током — неожиданно, чтобы запомнил, кто хозяин. Но он всегда знал: когда-нибудь вцепится зубами в руку того, кто держит поводок. Не учли, что он смог освободиться, выгрызть себе путь на свободу. Надеялись, что не сможет уйти – ошейник лучше тюрьмы; к тому же за годы привыкаешь, перестаешь ощущать его на себе, будто так и нужно. Ослабляли хватку, приучали к послушанию пряником, кнут использовали редко, но всегда неожиданно и жестко. Максимов никогда не считал себя псом, но годы сделали своё: он сам садился по команде, сам втягивал когти. Боролся. Ненавидел, когда ему перекрывали кислород, поэтому умел искать прорехи в системе, прогибая её под себя понемногу, чтобы не заметили. Поводок не хуже петли. Только снимают его не раньше, чем ты перестаёшь дышать.       Сейчас он сидел на скамье напротив заведения, вальяжно раскинувшись и делая вид, что внимательно читает книгу. Шорох колес. Черный тонированный автомобиль. Новый, вероятно этого года выпуска, отполированный и с личным водителем. Припарковавшись, водитель поспешил к задней двери, чтобы помочь чиновнику покинуть транспорт. Появился он. Именно тот, ради которого все затеяно. Блестящая залысина на затылке, черный костюм, ужасно сидящий на полном теле, практически расходящийся по швам. Когда он обернулся, будто почуяв неладное, Максимов рассмотрел мелкие глаза на округлом лице, похожие на поросячьи; вздернутый нос и мерзкую улыбку, предвкушающую многомиллионную сделку. Без охраны. «Настолько смел или самонадеян?» - промелькнуло в голове у Александра, пока рука ложилась на кобуру изнутри. Оглянувшись по сторонам, Максимов встал, достав оружие, и спрятал его под пальто. Заказчик Тучкова, гадкий, кажущийся абсолютным злом, медленно направлялся ко входу. Водитель уже отогнал автомобиль, так что ничего не загораживало обзор. Вокруг было тихо, безлюдно. Удачное стечение обстоятельств или сама судьба велела мужчине вернуть пулю владельцу? Александр, расставив ноги и прищурившись, прицелился. Чиновник был на мушке, будто к его спине была прикреплена огромная мишень с центром между лопаток. Один выстрел и все кончено.       Жизнь за жизнь. Кровь за кровь. Боль за боль.       Рука дрогнула.       «Да или нет. Всё сводилось к этой точке. Либо нажать, либо уйти. Третьего не дано».  Александр отмахнулся от мысли, теперь держа пистолет обеими руками.       Нарекут ли его героем? Плевал он на все титулы.       Освободился от размышлений. Доля секунды была потрачена на метания. Вернул себе холодный, трезвый рассудок. У него остался только один, единственно верный вариант развития событий. Все решено.       Громкий выстрел оглушил, расколол хрупкую тишину ночного города. Пуля разрезала пространственную материю, пока не настигла свою цель. Кровь растекалась по спине и груди чиновника; выстрел пришелся ровно между лопатками, как убили Василия. Мужчина тут же нырнул в пустынный двор. Сердце било в висках, дыхание сбивалось. Но шаг не замедлял. На бегу он коротко усмехнулся — сухо, безрадостно. Как будто поставил галочку в списке дел. Вернул пулю отправителю.       Однако теперь у него оставалось мало времени. Нужно было успеть закончить свою историю.       Всё по кругу. Рекурсия без выхода. Здесь нет базового случая. Либо цель падает, либо он.

***

      Убив, Максимов расписался в собственном смертном приговоре. Либо камера на два десятка лет, либо пуля в затылок при «случайном сопротивлении. Счет шел на минуты, мужчина играл в догонялки со временем; успеют его арестовать или нет?       Оставив ключи в дверном замке снаружи, Александр вбежал в квартиру. Знал, что даже минута промедления и система его сожрет с потрохами. Для себя он хотел другого конца: выразить протест перед смертью, что вызовет резонанс в обществе. В то же время ему не нужны были чужие слова одобрения или разрешение что-либо сделать; нет для него больше прошлой жизни, где он был «полковник Максимов, УСБ», а по вечерам его всегда ждал дома «полковник Тучков, ФСБ». Судьба – самая настоящая сука.       Максимов, не снимая пальто и туфли, прошел в гостиную. Включил телевизор, чтобы увидеть, удостовериться, что заказчик Василия точно мертв; что все произошло не во сне, порожденным уставшим сознанием. Нет. Пресса как всегда вовремя. Прямой эфир с места события: «…убит. Полиция отказывается давать комментарии, однако, как выяснили наши корреспонденты, выстрел оказался таким же, как был недавно убит Тучков. Неужели в городе орудует серийный убийца? Смотрите продолжение выпуска через несколько минут». Он усмехнулся: «Серийный убийца? Да вы и романтику умудрились продать за копейки» - и выключил телевизор. Время утекало сквозь пальцы, нужно было поспешить.       Мужчина снял кобуру, оставив её и ксиву на журнальном столике. Было прощанием или освобождение? Залез в тайник, расположенный в шкафу, где они с Васей хранили наградные, и достал свой. Блестящий, серебристый револьвер с гравировкой на пластине «А. Максимову за верную службу!». Его вручили в прошлом году, когда он смог удачно закрыть расследование, длившиеся долгие годы. Тучков тогда ужасно им гордился, часто доставая револьвер, чтобы в очередной раз увидеть, что Александра признали и ценили. Когда доставал, всегда наводил на Сашу, с серьезным лицом, на котором проступала улыбка, говоря: «Максимов! Вы арестованы за излишнюю сексуальность! Можете поцеловать, иначе придется применить радикальные методы». Александр сдавался, поднимал руки, а потом позволял себя «наказать» поцелуем.       Максимов не мог позволить воспоминаниям удержать его здесь, в пустой квартире, где нет для него будущего, хоть и хотел. В последние дни он буквально жил ими, единственными, оставшимися от его любви. Не мог больше создать новые, поэтому и погружался в старые, каждый раз разрывающие сердце и душу в клочья.       Положив револьвер в карман, мужчина закрыл шкаф, затем и дверь в комнату. Пройдя в коридор, он бросил последний взгляд на свое прошлое. Ксива с табельным не оставляли, тянули к себе невидимым канатом, который Александр из последних сил разорвал. В груди зияла дыра, словно туда уже выпустили очередь, приносящая уже физическую боль. Тянуло в груди, но Максимов захлопнул дверь и сразу пошёл вниз по лестнице. Не бежал — каждый шаг был отмерен, будто марш. Он уже выбрал путь.       Направлялся на набережную. Туда, где все началось.

***

      Набережная встретила освежающим ветром, от которого хотелось поплотнее укутаться в пальто, а еще лучше – в мягкий шарф, весь пропахших Васей, да только он остался там, куда уже не доберешься. Спокойный плеск волн и мерный звук непрекращающейся работы на вервях манили к ограждению. Максимов больше не торопился, шел медленно, запоминая все красоты безбрежного моря. Зарево рассвета прорезалось сквозь густые, низко висящие облака, грозящие разверзнуться сильнейшим дождем.       Темнота ночи рассеивалась, но легче от этого не становилось. Солнце вставало как ни в чем не бывало — плевать ему на чужую боль.       Александр уже прошел мимо кондитерской на той стороне улицы, в которой купил тогда торт для Василия, приближаясь к месту, где узнал те новости, расколовшие его жизнь на до и после, а личность на две противоборствующие части. Сейчас в мужчине была странная легкость; он больше не цеплялся ни за прошлое, ни за будущее. Лишь брел по набережной, встречая редких прохожих. Поступь его невесома, более не отягощена она обязательствами и надеждами, верностью нерадивой системе и волкам в овечьей шкуре. Ему не нужно теперь играть роль послушного пса, удерживать идеальность образа. Движение по инерции. Мужчина подходит к перилам, вблизи которых в последний раз набирал Тучкова. Нет в Максимове ни ненависти, ни ярости; буря внутри улеглась, оставив после себя лишь пустыню с обломками былого.       Облокотившись, Александр смотрел вдаль. На отразившееся на воде дорожкой солнце; пытался разглядеть, что там, далеко-далеко за линией горизонта. Может быть, там его и ждет Василий? Такой же теплый и родной, любящий обнимать со спины и щекотать за ребра, как его и запомнил Максимов. Он постоял так ещё немного, слушая, как ветер рвёт с губ чужие слова, которых уже не услышать.       Опустив руку в карман, он достал револьвер. Один патрон – один шанс закончить историю на подходящей ноте, без лишних сантиментов и страданий.       Жизнь, сука, щедрая — дает один шанс и смотрит, как выкрутишься. Всё остальное оставляет философам, у которых пули только в книжках. Бесполезно размышлять о мироустройстве – их забота.       Саша крутил револьвер в руках, наслаждался последними мгновениями, глубоко вдыхая соленый морской воздух. Затем полез в карман у груди, чтобы достать фотографию, которую забрал из кабинета.       Яркие улыбки, искры в глазах, ямочки на Васиных щеках – исчезли безвозвратно. Жестоко даже для судьбы.       Максимову на мгновение послышался голос Тучкова, произнесший почти шепотом: «Сашка...». Александр тут же обернулся, на секунду разжав пальцы от неожиданности. Порыв ветра вырвал фотографию из ослабленной хватки; понес её туда, за горизонт, словно намекая, что мужчину уже ждут там.       Сзади никого не оказалось. Чувства, которые только утихли, вспыхнули с новой силой. Саша больше не сопротивлялся, позволял себе вспоминать все в мельчайших подробностях, сползая на мощеный тротуар.       «Сашка, люблю!»       «С днем рождения! Расти большой, не будь лапшой», а следом «Вась, ну что ты как маленького поздравляешь. Придумал бы что умнее»       «Никуда ты от меня не денешься»       «Как вкусно пахнет, Сашка, ты волшебник!»              «Люблю, люблю, люблю!»       Васин голос окутывал, обнимал, как Василий.       Револьвер у виска, курок взведен, палец на спусковом крючке. В голове одно: «Вась, люблю тебя. Больше жизни».       Выстрел — оглушительный, как приговор, разорвавший только начинающийся день. Сколько же в нём было невысказанного. Револьвер выскользнул из ослабевшей руки и ударился о плитку. На солнце, в яркой вспышке, блеснула гравировка: «А. Максимову за верную службу!». Теперь это была не награда — лишь насмешка.       Но теперь Александр Максимов свободен. Так же, как и Василий Тучков. Если вселенная действительно бесконечна – значит в одной из кучи копий нашей планеты, они действительно счастливы и живы. Хотя, сантименты – плохая идея. Не их это история. Их – злая, жестокая, вечно намеревающаяся всадить нож в спину, да в ней они действительно любимы и готовы порвать любого друг за друга.