Неловкие рецензии

«…Есть, знаете ли, такие спектакли, после которых театр хочется покинуть не через парадный вход, а спустившись по черной лестнице — иначе, не ровен час, встретите знакомого и оба будете вынуждены стыдливо отводить глаза из-за того, что оказались несчастными свидетелями подобного недоразумения. «Барышня-крестьянка» в постановке г-на Гудкова — именно из этой породы художественных неприятностей, и громкое имя артиста Попова на афише не избавляет ее от своей незавидной участи, а, простите, откровенно эту самую участь усугубляет. Однако не будем забегать вперед, о громких именах — чуть позже. Г-н режиссер, похоже, перепутал сцену с дачной верандой и поволок пушкинскую повесть через все уездные сараи. Шутовские реверансы, наигранные вздохи и картонная пастораль — вот наш с вами удел, господа петербургские театралы. Пошлые ходы следуют по свистку, как гимназисты на переменку: тут и внезапные падения (видимо, для смеха), и нелепые подмигивания в зал (очевидно, для сближения со зрителем), и манерные закатывания глаз (вероятно, для лицевой гимнастики). Декорации, надо думать, выписаны со склада какого-нибудь обанкротившегося еще в первой половине прошлого века театришки из глухомани, на сцене которого не ставили ничего новее сочинений г-на Загоскина, а музыка в оркестровой яме служит исключительно для ритмического вздрагивания публики и согревания музыкантов. В то время как в неповоротливой патриархальной Москве на сцене Художественного театра дерзко ставят Чехова, Горького и Ибсена, открывая миру новые имена, приемы и формы, столичный зритель вынужден в очередной раз смотреть на избитое прочтение Пушкина труппой театра «УР». Кстати, никогда не задумывались, что же означают эти две загадочные буквы? Я вам открою секрет: «уррр», — так урчат обрадованные желудки публики, когда та, еле дождавшись антракта, несется в буфет, чтобы за неимением пищи духовной набить животы пищей материальной. «Но позвольте, — скажете вы, — а как же главная звезда постановки, этот бриллиантовый алмаз столичной сцены, непревзойденный г-н Попов?» Ох, друзья, боюсь, тут у меня для вас самые плохие новости. К сожалению, сей прославленный артист, даже несмотря на громкие профессиональные скандалы в прошлом (но мы, конечно же, ворошить былое не будем), до сих пор чересчур высоко ценится в театральной среде и, похоже, давит своим толстым реноме на мнение режиссеров и других служителей муз. Как иначе объяснить такое очевидное обстоятельство, что его атласный плащ героя-любовника уже порядком поизносился, а ни одна живая душа все еще не посмела артисту на это намекнуть? Да, друзья, из устоявшегося амплуа выходить тяжело, а г-н Попов, как это видится со стороны, решил и вовсе не отягощаться. Пигментные пятна скроет толстый слой грима, седину — парик, скрип спины — музыка, и вот уже на авансцену готов вырваться Алексей Иванович Берестов, молодой человек лет двадцати, как сулит нам театральная программа! Впрочем, здесь я несколько погорячился, позвольте принести извинения за явное художественное преувеличение: совсем уж к краю сцены артист Попов, конечно же, подходит редко, чтобы зрители в первых рядах не разглядели, как немилосердно выделяет его глубокие морщины слой белил на лице. Однако же от подмечания откровенно смешной разницы в возрасте с совсем юной выпускницей Императорского театрального училища м-ль Гаврилиной, исполняющей роль Лизаньки, г-на Попова не спасут даже вынужденные меры в виде принудительного отбирания у публики лорнетов и прочих окуляров. Чтобы сбросить несколько десятков лет, разделяющих артиста с героем, он вынужден активно прыгать и скакать, выбивая из дощатого пола пыль, едва ли не лезть на кулисы, сыпать молодцовостью, как крупной солью: щелк — каблуком, щелк — глазом, щелк — здравым смыслом. Однако же скрыть обескураживающую пустоту его актерской игры эти ужимки никак не помогают, потому что соблазнительная ухмылка здесь, знаете ли, заменяет характер. Особо рьяные поклонницы артиста со мной, однако же, не согласятся; зал все еще полнится их томными вздохами от каждой натужной паузы, что выдает наш герой. Оставим же этих восторженных барышень с их убеждениями наедине: как бы не искусала жестокая правда их нежные ручки, которым еще не раз предстоит аплодировать кривляниям г-на Попова. Кто-то же ведь должен! Ну а мне, бессменному ведущему скромной колонки «Неловкие рецензии», изрядно посрамленному лицезрением сей буффонады, остается лишь уповать на то, что г-н Гудков в будущих постановках присмотрится к другим, более молодым и одаренным артистам своей труппы. С неизменным прискорбием, мистер Хэзнатс»

***

Распахнувший тяжелую дубовую дверь швейцар в нарядной ливрее еще не успел договорить все слова пожелания доброго здоровьечка, а Арсений Сергеевич уже бежал по широкой лестнице наверх, бесцеремонно перепрыгивая через две ступени зараз. Благо осудить за несдержанность его сейчас было некому: соседями Антона Андреевича были лишь холостой профессор, светило хирургии, денно и нощно пропадающий в своем университете, и семья отставного генерала, которая по состоянию здоровья генеральши каждую осень проводила в Ницце. На третьем этаже Арсений Сергеевич остановился и, не переводя духа, требовательно потянул тросик возле массивной двери с золотой табличкой «А.А. Шастунъ, издатель». Внутри квартиры звонко рассмеялся колокольчик. Антон Андреевич занимал два этажа в доходном доме на Литейном проспекте, хотя давно уж мог себе позволить собственный особняк; однажды Арсений Сергеевич поинтересовался, почему тот никак не переедет, на что в ответ получил лишь растерянный вопросительный взгляд и недоуменное пожимание плечами. Будто Шастуну и в голову не приходило задуматься над тем, до какой степени он был богат. За дверью послышались торопливые тяжелые шаги, и Арсений Сергеевич уже приготовился так же быстро разобраться с лакеем, как и со швейцаром, чтобы поскорее добраться до хозяина, но остался сбит с толку, когда дверь перед его носом открыл сам издатель. — Арсений Сергеевич? — вид у Антона Андреевича был не менее удивленный. — Чем я заслужил такое счастье? Арсений Сергеевич, пользуясь чужим замешательством, воровато скользнул взглядом по его высокой фигуре. Визит явно оказался несвоевременным: на одном плече у Антона Андреевича уже висело пальто, чуть царапая длинную не закрытую шарфом шею поблескивающим в желтоватом электрическом свете каракулевым воротником, на ногах скрипели высокие ботинки на шнуровке, а свободной рукой он сжимал мягкие перчатки из тонкой замши. Кожа его гладко выбритых щек слегка румянилась — то ли от тепла квартиры, то ли от спешки, то ли от удивления. Арсений Сергеевич непроизвольно сделал глубокий вдох и глотнул аромат дорогого одеколона с цитрусовыми нотами, поверх которого осел свежий запах табака, свидетельствуя о том, что Антон Андреевич только что затушил папиросу. — Ваше счастье служит моей бедой, Антон Андреевич, — собравшись с мыслями, наконец ответил гость, возвращая в голос утерянную было запальчивость. — А вопрос ваш весьма неуместен, ежели вы удосужились с утра открыть свежий номер вашей собственной газеты. И прямо так, через порог, протянул ему скомканный в несколько раз выпуск «Медовостей». Антон Андреевич, по-прежнему растерянно взиравший прямо в глаза напротив, будто не сразу догадался опустить взгляд на протянутый предмет, а когда все же это сделал и в замешательстве торопливо потянулся рукой вниз, зачем-то сжал ее не на выступающем вперед конце бумажного свертка, а прямо поверх костяшек Арсения Сергеевича. Даже через лайковую перчатку он ощутил жар длинных пальцев и вздрогнул. Это своеобразное рукопожатие, несомненно, стоило списать на необходимость соблюсти приветственные обычаи, ведь они оба забыли даже поздороваться при встрече. Антон Андреевич всего лишь проявлял вежливость, хоть и весьма оригинальным способом, и ничего больше за этим жестом не стояло. Эта мысль несколько отрезвила и, возможно, чуть-чуть расстроила. — Удосужился, конечно, — сказал Антон Андреевич и прямо так, не выпуская пальцев, потянул Арсения Сергеевича через порог, сам отступая в прихожую. — Прошу вас, проходите, не делайте из меня невоспитанного хозяина. — В невоспитанности здесь стоит упрекнуть меня: я же набросился на вас с порога, явившись без приглашения, да и, судя по вашему виду, совсем невовремя, — неловко пробормотал Арсений Сергеевич, подчиняясь чужому напору. — Это в вашем понимании «набросился»? — лукаво улыбнулся Антон Андреевич и, слава богу, наконец разжал свои горяченные пальцы. — Вы только что разбили вдребезги мои самые неуемные фантазии. Арсений Сергеевич благоразумно решил не уточнять. — Не уходите от темы, пожалуйста, — он постарался придать голосу строгости. — Если вы читали утренний номер, то должны прекрасно понимать, почему я вас побеспокоил. — Вы имеете в виду статью о результатах выборов в третью Государственную Думу? Согласен, острая вышла публикация. Наш политический обозреватель Позов действительно довольно резко высказался на тему значительного ограничения представительства крестьян и рабочих после нового избирательного закона, но, Арсений Сергеевич, как деятель искусства и умный человек, вы же лучше всех должны понимать, как меняется нынче общественное сознание. Меньше полугода назад завершилась революция, неужели вы рассчитывали, что независимая пресса в нынешних условиях будет мягкотело отмалчиваться? — Независимая пресса может вовсе прекратить свое существование, если в ней будут присутствовать такие высказывания, как «парламент у нас, конечно, есть, но выступает декорацией, а не местом реальной дискуссии», — невольно подхватил тему Арсений Сергеевич, хотя вообще-то явился сюда обсудить далеко не внутреннюю политику империи. Мистер Хэзнатс мог сколь угодно обвинять его в излишнем самолюбовании и зацикленности исключительно на собственной персоне, но все же, перед тем как добраться до театральной колонки, Арсений Сергеевич прочел передовицу с неосторожными импульсивными замечаниями господина Позова и успел составить мнение на этот счет. — Вы ходите по тонкому льду, Антон Андреевич, — продолжил он, понизив голос, хотя подслушать их было некому. — Цензура в государстве усиливается, а ваши сотрудники ведут себя так, будто мы граждане американских штатов. Если ваша газета сохранит подобный тон, ее вскоре закроют. — Полагаю, эта новость вас чрезвычайно обрадует, учитывая, сколько претензий к нашим материалам вы лично предъявляете, — раздвинул губы в добродушной усмешке этот беспечный человек. Арсений Сергеевич вздохнул и покачал головой. — Не ко всем, прошу заметить, а только к тем, что затрагивают мою скромную персону. Бросайте валять дурака, Антон Андреевич, вы прекрасно понимаете, что мне от вас нужно. Господин издатель вскинул брови в притворном изумлении. — О, нет, Арсений Сергеевич, этой темы я бы предпочел не касаться, потому что разум говорит мне, что вы опять пришли жаловаться на моих сотрудников, а вот сердце робко надеется совсем на другое. — Я бы на вашем месте прислушался к разуму. — Ну вот мое сердце и разбито… Я так и знал! Арсений Сергеевич, дорогой, ну сколько можно? Мне казалось, мы с вами уже все выяснили на этот счет. — Не мы выяснили, а вы ловко увернулись от моей просьбы. Антон Андреевич, это уже переходит все границы! Этот ваш мистер Хэзнатс в открытую издевается надо мной в публичном пространстве, а у меня даже нет возможности защититься или ответить ему! Антон Андреевич оценивающе прищурился и в три дерганных движения склонил голову к плечу. Понго, верный пес, что был у Арсения Сергеевича в детстве, делал так же, когда пытался вникнуть в смысл слов отчитывающего его за провинность хозяина, и каждый раз приходил к выводу, что таким образом его приглашают поиграть. Антон Андреевич, очевидно, был из той же породы. — Так в этом все дело? Я с удовольствием предоставлю вам колонку, а если хотите — даже целую полосу, в которой вы сможете отвечать на все предъявляемые вам господином критиком претензии! Вы будете публично вести полемику со своим оппонентом! Диалог через страницы одного издания — да мы с вами откроем новый жанр в публицистике! Арсений Сергеевич, вы гений! Ну что за дитя! Все-то ему казалось поводом для веселья и развлечения. Может быть, в этом и крылся секрет успеха, а вовсе не в сумасшедшем обаянии, деловой хватке и располагающей внешности? — Придите в себя, Антон Андреевич, — проворчал Арсений Сергеевич. — Даже если бы это был достойный способ решения проблемы — а он им не является — я бы не смог воспользоваться вашим предложением, не выставив себя на посмешище: не обладаю талантом к складыванию слов на бумаге ни в коей мере. — Чего же вы тогда от меня хотите? — развел тот руками. — Позиция редакции может отличаться от позиции ее сотрудника, и я живое тому доказательство. Я могу быть тысячу раз не согласен с мнением мистера Хэзнатса, но уволить его за оное, при всем моем уважении, Арсений Сергеевич, — это слишком. — Да не прошу я вас его увольнять! — опять разгорячился Арсений Сергеевич. — Если бы я заявился к вам с подобной просьбой, это только бы подтвердило его грязные инсинуации! Я желаю личной встречи, Антон Андреевич. Мечтаю посмотреть в глаза этому человеку. Ни в адресных, ни в телефонных книгах никого с фамилией Хэзнатс я не отыскал. Выходит, вы — мой единственный выход на этого господина. В глазах Антона Андреевича мелькнуло что-то вроде разочарования, и это отозвалось внутри Арсения Сергеевича неприятным холодком. Разочаровывать Антона Андреевича ему бы совсем не хотелось. Куда сильнее, чем мистера Хэзнатса. — Дались вам его глаза… Всего лишь театральный критик, который выполняет свою работу. Это суть его профессии — ругать всех и вся. Не принимайте близко к сердцу, Арсений Сергеевич. Публика вас боготворит, разве это не важнее всего? «А вы?» — чуть было не спросил Арсений Сергеевич, но все же сдержался и вместо этого произнес, насупившись: — Стало быть, не хотите нас друг другу представить? Боитесь за своего сотрудника? Антон Андреевич мягко рассмеялся. — Вы очаровательны, Арсений Сергеевич, и вам очень сложно в чем-либо отказать. Вам прекрасно известно, что я рад видеть вас у себя в гостях по любому поводу в любое время дня и ночи и меньше всего на свете мне хочется вас расстраивать, но, к сожалению, через полчаса я должен быть у Павла Владимировича Березина в типографии на Ивановской. Очень некстати… Впрочем, может быть, вы были бы так любезны и согласились сопроводить меня в пути? Какие у вас были планы после встречи со мной? Планы Арсения Сергеевича простирались не дальше нанесения пылкого визита в поисках справедливости. Пока он добирался до Литейного проспекта, внутри закрытого экипажа успел отрепетировать сцены и гнева, и негодования, и страстного убеждения, однако все они были рассчитаны на декорации теплой квартиры, а не промозглой осенней улицы. И никаких других персонажей, кроме Антона Андреевича, не включали. Даже желанная встреча с загадочным критиком в представлении Арсения Сергеевича должна была состояться на следующий день или позже. Таким образом, любое развитие дальнейших событий в его картине мира на сегодня крутилось вокруг фигуры господина издателя. Но признаваться в этом, конечно, было нельзя — что это за солидный человек на четвертом десятке без определенных планов на вечер, все мысли которого заняты одним человеком? — Я намеревался заглянуть в театр, — в этих словах даже не было особой лжи, потому что вся жизнь Арсения Сергеевича вертелась вокруг театра и он мог там оказаться в любой момент. — Ну вот и замечательно! — Антон Андреевич весело хлопнул в ладоши. — Мне с вами почти по пути, нужно будет сделать всего лишь один маленький крюк. Идемте же. Выходя, он почти невесомо положил ладонь Арсению Сергеевичу возле правой лопатки, направляя вперед, что, конечно, было лишним, но тот воздержался от комментариев. Вместо того, чтобы отправить швейцара ловить извозчика, оказавшись на улице, Антон Андреевич свернул во двор, где располагался каретный сарай, а внутри направился к поблескивающему лаком и металлом моторному экипажу с заранее поднятым верхом. — Все время забываю, какой вы оригинал, — пробормотал Арсений Сергеевич, когда Антон Андреевич открыл шоферскую дверцу и уселся на пузатое сиденье. Личные автомобили в столице империи можно было пересчитать по пальцам, а уж их владельцев, обходившихся без помощи шофера, — тоже по пальцам, только лошадиным. — Последние деньки, наверное, провожу в компании этого красавца, а затем ему придется дожидаться меня здесь до весны, — посетовал Антон Андреевич и с трепетной нежностью провел рукой по рулевому колесу, отчего Арсений Сергеевич испытал неприятное ощущение, подозрительно похожее на зависть к неодушевленному объекту. — Ветровое стекло совсем не защищает от нашей непогоды. Надеюсь, герр Бенц в скором времени придумает такую модель фаэтона, в которой можно не только быстро добраться до точки назначения, но и не околеть. — Что же вы, Антон Андреевич, не патриот? — Арсений Сергеевич очень старался, чтобы голос не звучал слишком лукаво, но выходило плохо, потому что Антон Андреевич в этот момент надел котелок и гигантские защитные очки, его и без того большие глаза за стеклами расплылись на пол-лица и выглядело это все одновременно и смешно, и мило. — Вместо того чтобы поддержать отечественного производителя и приобрести продукцию господина Лесснера, покупаете немецкие автомобили? — Батюшка господина Лесснера, насколько мне известно, родом из Пруссии, так что, как ни крути, патриотизм в этом случае вышел бы весьма условным. Надевайте тоже очки, Арсений Сергеевич. И лучше садитесь на задний ряд сидений, пыли меньше долетать будет. Арсений Сергеевич представил, как будет сидеть сзади, совсем близко рассматривать выглядывающие из-под котелка мочки ушей, мелко закрученные у основания шеи каштановые завитки волос, которые сможет и обязательно будет трогать ветер, а пассажир — нет, и, помотав головой, побыстрее сел на сиденье рядом с шофером, пока сам не передумал. Так ведь можно и из экипажа вывалиться на полном ходу, замечтавшись. На переднем сиденье, однако, тоже подстерегали свои опасности: отсюда было отлично видно, как длинные пальцы, туго перехваченные мягкой замшей, вертят рулевое колесо, зажимают рычажки, тянут дроссель… Ммм, дроссель… — …совершенно зря расстраиваетесь, — Арсений Сергеевич не сразу вынырнул из своих фантазий, целиком и полностью посвященных конструкции моторного экипажа, и уловил смысл речи Антона Андреевича, только когда машину резко качнуло при выруливании на улицу. — В конце концов, не вам же одному досталось. Как видите, мистеру Хэзнатсу не пришелся по душе весь спектакль, а не только ваше участие в нем, а это уже — вкусовщина. Ну, не нравится ему классическая драматургия, что ж тут поделаешь. Арсений Сергеевич скептически хмыкнул. — Но именно моей персоне отведена аж половина колонки. Все остальные недостатки спектакля он перечисляет вскользь, не заостряя на них внимания, а по мне проходится персонально, и это уже попахивает личной неприязнью. Может быть, я каким-то образом обидел этого господина, сам того не зная? Иначе я такое отношение объяснить не могу. Простите, Антон Андреевич, но это уже чистый непрофессионализм: зачем ваш критик выдумывает какие-то несуществующие детали? Да, я соглашусь, что, может быть, уже не слишком похож на двадцатилетнего юнца, однако же, театр на то и театр, что не подразумевает объективного отражения действительности. И вовсе я не пытаюсь молодиться, мне всего лишь тридцать пять! Нет у меня никакой седины! И пигментных пятен нет! — Я с вами полностью согласен, вы выглядите замечательно! Давеча я сидел в первом ряду, и, честное слово, Арсений Сергеевич, никаких морщин не разглядел! Я их и сейчас не вижу, хотя вы еще ближе. — Смотрите лучше на мостовую. — Прошу прощения. И касательно вашей игры я с критиком тоже не соглашусь: она мне показалась живой, а не манерной. Я, может быть, не самый искушенный зритель, но на всех шутках, что вы произносили, искренне смеялся, а на любовных сценах сердце мое замирало от проникновенности. — Стало быть, вы тоже были в зале, — как бы между прочим заметил Арсений Сергеевич, сделав вид, что не нашел Антона Андреевича глазами в полумраке сразу, как только вышел на сцену. — А как иначе?! Вы же знаете, я преданный поклонник вашего таланта, ни одной премьеры не пропускаю. — Получается, мистера Хэзнатса вы в тот день тоже видели. Удалось с ним побеседовать? — Арсений Сергеевич, да я понятия не имею даже, как он выглядит! Не имею чести знать этого господина, потому и выполнить вашу просьбу о встрече не смогу. Наймом всех сотрудников заведует мой редактор Самосол Судиныч, он же руководит их работой, решает, что попадет в номер, и задает изданию курс, а я в этом деле, по сути, всего лишь толстый кошелек, который занимается такими скучными вещами, как реклама, подписка, работа с типографией. Ну, еще именно мне в случае чего придется держать ответ перед цензурой и властями. Перед вами, получается, тоже, а этот груз ответственности куда драгоценнее. В лицо бил ветер, и Арсений Сергеевич даже порадовался несовершенной конструкции экипажа, не защищавшей его щеки, потому что румянец на них сейчас легко можно было списать на осенний холод. — Я довольно темный человек, Арсений Сергеевич, не чета какому-нибудь господину Суворину с его послужным списком на литературном поприще, — продолжал Антон Андреевич непринужденно. — Не знаю, помните ли вы, но капитал я сколотил в аграрном деле и только два года назад решился выпускать «Медовости». Конечно, у меня отсутствует опыт моих коллег и я не рискую сильно вмешиваться во внутренние редакционные процессы, но… Если вас настолько задевают слова мистера Хэзнатса, я могу попросить Самосола Судиныча, чтобы он осадил критика. А если и это не сработает, ну, что же поделать, я готов пойти на крайние меры и заговорить об увольнении. Арсений Сергеевич поморщился. — Я не прошу от вас таких жертв, это попахивает кляузничеством. Если ваш мистер считает себя благородным человеком, то не испугается сказать мне все то, что пишет в своих рецензиях, в лицо. Это только между нами двумя, и я бы не хотел впутывать в конфликт третьих лиц, тем более редактора. Не хватало мне ко всему еще и сплетен, что я бегаю жаловаться начальству на сотрудников, которые меня обижают! — Я ведь тоже третье лицо, Арсений Сергеевич. Воспользовавшись ревом мотора и свистом ветра, Арсений Сергеевич сделал вид, что не расслышал этой реплики, и продолжил: — Откуда он вообще взялся, этот мистер? Это подданный Соединенного королевства? Или же он вовсе из Нового Света к нам прикатил? — Я не интересовался, но, насколько мне известно, все деловые отношения с мистером Хэзнатсом ведутся через корреспонденцию, и в редакции его никто никогда не видел. Кто знает, может, он в империи никогда и не был и присылает свои заметки из-за океана?.. — В таком случае либо у него потрясающее зрение, либо мои морщины настолько глубоки, что их удается рассмотреть даже из-за океана. Антон Андреевич мягко рассмеялся и свернул в переулок, где располагался театр. Поездка завершалась удручающе быстро и безрезультатно, и расстраивало Арсения Сергеевича не столько отсутствие подвижек в разрешении его небольшой неприятности, сколько то, что новый повод увидеться с Антоном Андреевичем мог подвернуться еще не скоро. — Ну какой же я болван, в самом деле! И вот на такого человека вы, Арсений Сергеевич, возлагаете все свои надежды в поисках справедливости? Ох, не завидую я вам! Автомобиль, попыхивая и скрежеща, затормозил возле служебного входа. Компания гимназистов, гордо раскуривавших папиросы на углу, при виде хромированного гиганта замерла, вытаращив глаза, будто стайка африканских животных сурикатов — Арсений Сергеевич видел таких на открытках. Антон Андреевич стянул очки с лица, устроив их на ободке котелка, и повернулся к пассажиру, посерьезнев. — Мне очень жаль, что материалы моего издания так сильно вас ранят, Арсений Сергеевич. Меньше всего на свете я желал бы хоть косвенно служить причиной вашей печали. Но, к сожалению, выполнить вашу просьбу я тоже не в силах, простите великодушно. Разглашать личные данные сотрудников… Это, знаете ли, выходит за рамки моих представлений о служебной этике. — Да не ранят они меня, Антон Андреевич, не выдумывайте, — отмахнулся Арсений Сергеевич. — И не печалюсь я, а, скорее, испытываю яркое раздражение. Будто надо мной кружит назойливая муха, а я никак не могу ее прихлопнуть. Но вашу позицию я тоже могу понять. Не извиняйтесь, пожалуйста. Простите, что зря вас побеспокоил, и благодарю за то, что подвезли. — Если вдруг это вас утешит, я повторюсь: мое мнение относительно спектакля и в особенности вашей фигуры в нем полностью разнится с мнением мистера Хэзнатса. Я считаю, вы были великолепны в этой роли. А особенно в той сцене с обучением Акулины азбуке. Ваше лицо так преобразилось, будто вы наблюдали самое удивительное, что есть в мире. Стоит зажмуриться, и я опять вижу эту картину. Антон Андреевич действительно зажмурился на пару секунд, а когда открыл глаза, те засияли влажным искренним блеском. Арсений Сергеевич внимательно посмотрел в них и задумчиво кивнул. Вернул очки, сошел со ступеньки, приподнял на прощание шляпу и уже собирался развернуться, как замялся и произнес вполголоса: — Антон Андреевич. Если уж не с загадочным мистером Икс, то хотя бы с господином Позовым вы обговорите его категоричный подход к публицистике. Я не хочу заставлять вас затыкать вашим подчиненным рты, но… Ради вашего же собственного спокойствия подумайте над редакционной политикой. Лицо Антона Андреевича резво сменило серьезное выражение на хитрую улыбку. Пожалуй, он тоже мог бы выступать на сцене, филигранно меняя маски. — Мне очень приятно, что вы беспокоитесь, Арсений Сергеевич. Я обещаю подумать над вашими словами. Машина заурчала, начала заново разгоняться, а когда поравнялась с мальчишками-сурикатами, Антон Андреевич дважды весело подудел в клаксон и прибавил газу. Радостно взвизгнув и обронив от восторга папиросы, гимназисты бросились за набирающим скорость мотором вслед. Какая жалость, что Арсений Сергеевич не мог последовать их примеру.

***

— Пардоньте, — без особых ноток раскаяния в голосе просипел здоровенный детина, секунду назад едва не отдавивший Арсению Сергеевичу ногу, и с видимым и слышимым облегчением плюхнулся в жалобно скрипнувшее под ним кресло. В ноздри немилосердно ворвался запах распаренного тела, перемешанный с ароматами дешевого одеколона и табака. Арсений Сергеевич не удержался от того, чтобы очень внимательно и очень осуждающе посмотреть на нового соседа, однако тот, похоже, методы невербального взаимодействия не воспринимал вовсе и совершенно не смутился, уже вовсю уставившись на плотно занавешенные темно-вишневые кулисы. Арсений Сергеевич недовольно пожевал губами и все же отвернулся, так ничего и не сказав, хотя все внутри призывало к выяснению отношений и обозначению границ. Но все же он явился сюда, заранее решив привлекать к своей фигуре как можно меньше внимания, и отступать от этой стратегии именно сейчас было бы глупо. Собственно, за то и поплатился. Мог ведь сидеть у самой сцены, среди почтенной и воспитанной публики, а не в четырнадцатом ряду, где ютились возбужденные студенты, разночинцы и прочие обыватели. Однако, во-первых, Арсений Сергеевич находил, что ему, как человеку из искусства, не совсем к лицу было открыто являться на довольно пикантное и, возможно, даже скандальное мероприятие, которое тем более имело весьма сомнительное отношение к театральной сцене, несмотря на то что именно на ней разворачивалось. А во-вторых, двадцать пять рублей за первый ряд — да вы с ума сошли?! Чтобы посмотреть на то, что можно, простите, увидеть в обычной общественной бане? Здесь, Арсений Сергеевич, конечно, горячился. Скандальность скандальностью, но этот летний вечер в любом случае обещал стать феноменальным и запоминающимся. Нашумевшие «вечера красоты» немецкой танцовщицы Ольги Десмонд, заставившие взвыть берлинских блюстителей нравственности, наконец докатились и до столицы Российской империи, еще до премьеры успев вызвать огромную волну осуждения и еще большую — ажиотажа. Еще бы: если живыми картинами зрителя было не удивить, то живыми картинами, главной деталью которых была полностью обнаженная женщина на сцене, — более чем. Никогда прежде степенная петербургская публика такого не видывала, и уж тем более в общественной бане. Какой-то усатый субъект, сидевший наискосок на два ряда впереди, уже несколько раз обернулся в сторону Арсения Сергеевича, подозрительно прищурившись, и тот, боясь непрошеного узнавания, вжался поглубже в мягкое кресло. — Не ожидал вас здесь увидеть, — вдруг раздался возле уха позади знакомый бархатный голос, от которого у Арсения Сергеевича невольно напряглись плечи. — Могу сказать в ответ то же самое, Антон Андреевич, — понизив голос, произнес он и внутренне похвалил себя за то, что удержался от того, чтобы обернуться. — Тоже пришли поглазеть на голую женщину, которая выставляет себя напоказ? Мочки коснулся теплый резкий выдох — Арсений Сергеевич понял, что Антон Андреевич улыбнулся. — Как вам не стыдно, Арсений Сергеевич. Вы же представитель творческой среды и должны поддерживать своих коллег, а вместо этого повторяете за злыми языками, которые пытаются опорочить бедную фрау Десмонд и ее искусство. К тому же, насколько мне известно, она предпочитает слово «нагая», а не «голая». — Не уверен, что мы с ней коллеги. Может быть, как представитель творческой среды, я как раз должен защищать сцену от таких, как Ольга Десмонд. — То есть вы здесь за этим? — хоть лица Антона Андреевича Арсений Сергеевич по-прежнему не видел, в тоне его слышались азарт и любопытство. Как и почти всегда, когда они разговаривали. — Понятия не имею. Вот когда увижу представление, тогда и составлю полноценное и объективное мнение на сей счет. — Потрясающе здравый подход, Арсений Сергеевич. Антону Андреевичу со своего места этого, конечно, не было видно, но Арсений Сергеевич все равно закатил глаза. — А вы здесь, что же, как частное лицо? Или представляете интересы «Медовостей»? — Ну, еще чего. Я слишком ленив, чтобы еще и взваливать на себя чужую работу. Пришел из чистого любопытства и любви к прогрессу во всех его проявлениях. Но даже если мой культурный интерес не будет удовлетворен, считаю, что я уже явился сюда не зря. Было слышно, как виновато скрипел под Антоном Андреевичем стул, когда он подавался вперед. Губы шевелились так близко возле головы Арсения Сергеевича, что по загривку к пояснице, кажется, на каждом слове сбегала армия мурашек. А ведь в летнем павильоне театра-сада было, пожалуй, даже душно, но физиология Арсения Сергеевича с этим не считалась. — Но все же ваша газета навряд ли останется в стороне от такого события, ведь так? Мистер Хэзнатс, должно быть, тоже здесь? Как думаете, какое у него отношение к происходящему? От сильного выдоха на затылке шевельнулись волосы, и Арсений Сергеевич был вынужден на секунду прикрыть веки. — Опять мистер Хэзнатс, что же такое! Почему мы все время разговариваем об этом ничего особенного не представляющем собой субъекте? — О, не наговаривайте на своего сотрудника. Я знаю, его колонка пользуется популярностью, и не только у обычных читателей. Не так давно Вера Федоровна Комиссаржевская упоминала, как ей чрезвычайно польстила его высокая оценка ее игры в «Пробуждении весны» Ведекинда, — Арсений Сергеевич очень надеялся, что в голосе не прорывались ревнивые или обиженные нотки. — Но вам вроде бы тоже сейчас не в чем его упрекать? Не припомню, чтобы в последнее время мистер Хэзнатс как-то нападал на вас в своих «Неловких рецензиях». — Да, вот уж счастье-то, — хмыкнул Арсений Сергеевич. Оркестр, игравший увертюру, как раз смолк, а большая люстра под потолком начала гаснуть, и он едва успел шепнуть напоследок, до того как последние голоса в зале затихли. — Только причина моего душевного равновесия заключается не в том, что мистер Хэзнатс резко воспылал ко мне любовью, а в том, что в «УР» с начала года не было премьер, которые он мог бы по своему обыкновению разнести в пух и прах. Ответить Антон Андреевич уже не успел: осветители развернули огромные цилиндры на треногах в сторону сцены, и на тяжелом полотне занавеса пересеклись дрожащие лучи прожекторов. Зал замер в голодном предвкушении. Оркестр заиграл танец блаженных духов из «Орфея и Эвридики» Глюка, и плотная бархатная ткань наконец поползла в стороны. Арсений Сергеевич услышал несколько тихих «ах!», раздавшихся из разных уголков зала. В центре сцены на невысоком пьедестале, вскинув руки в античном жесте, застыла живая женщина, изображавшая, по всей видимости, Эвридику, которую с первого взгляда можно было принять за мраморную статую: все тело и лицо ее были покрыты толстым слоем белой пудры. Декораций, за исключением двух одиноких колонн, сценография не предусматривала. В нескольких шагах от госпожи Десмонд замерли, протянув к ней руки, три мужчины весьма атлетичного вида в набедренных повязках. А на самой Ольге, кроме пудры, других покровов не было. Когда глаза несколько привыкли к зрелищу, которого ранее никогда не видывали, Арсений Сергеевич прислушался к себе, несколько опасаясь обнаружить пуританские ханжество и брезгливость, но, к собственной радости, их не нашел. Ну, женщина. Ну, голая. Ну, наверняка использующая пресловутую скандальность, чтобы побольше заработать. Но что же здесь предосудительного, если и артистка, и зритель находятся в равных условиях и каждый получает то, чего хотел? Да и никакой порнографии, о которой так громко кричали депутаты Бундестага, пытавшиеся запретить выступления Десмонд, Арсений Сергеевич на сцене не разглядел. Уж точно ничего такого, чего нельзя было увидеть на прогулке в Летнему саду. Впрочем, возможно, далеко не все в зале разделяли его мнение. Часть публики демонстративно повышала возмущенный шепот, в котором можно было разобрать слова «безобразие», «разврат» и «влияние большевизма». Другая часть, куда бо́льшая, явно находила в происходящем удовольствие не только эстетическое, но и сугубо плотское. Детина, сидевший справа, от наблюдения неприкрытых персей окончательно размяк, стал теснить Арсения Сергеевича еще больше и ногами, и явственным запахом пота, а когда живая картина сменилась и госпожа Десмонд приняла облик богини любви, чуть отведя в сторону бедро и открыв обзор непосредственно на святилище Венеры, тот малоприятный субъект, что уже несколько раз оборачивался, плотоядно зачмокал губами. Арсению Сергеевичу стало стыдно за своих собратьев по мужскому племени. Очень кстати вышло, что в этот досадный момент его отвлек возобновившийся шепот с заднего ряда. — Однако же, я удивлен. Почитав сообщения европейской прессы, я ожидал увидеть на сцене какую-то особенно разнузданную вакханалию, от которой будут волосы дыбом вставать. А тут — просто люди стоят и не шевелятся. — Разочарованы? — тихо спросил Арсений Сергеевич и чуть повернул голову вбок, чтобы Антону Андреевичу было лучше его слышно, и еще немного — чтобы опять почувствовать, как горячее дыхание задевает нежную кожу за ухом. — Вовсе нет. Меня, правда, смешит то, как легко осквернить нашу нравственность, с которой так носятся защитники морали. Не слишком ли она хрупка, раз ее может разрушить всего лишь снятие дамой корсета? А что вы думаете о сексуальной революции, Арсений Сергеевич? Согласны ли с тем убеждением, что сакрализация человеческой наготы — это устаревший институт? — Это зависит от наготы, — уклончиво ответил он. — Ольга Десмонд действительно похожа на античную богиню, а взгляните на этих красавцев, окружающих ее, — истинные атланты! Такую фактуру обнажить не стыдно. Однако не все могут похвастаться подобным телосложением. — Уверен, последнее вас не касается, — Антон Андреевич почти мурлыкал, и шепот его постоянно щекотал то затылок, то ушной завиток, то шею, будто он пытался потереться губами об Арсения Сергеевича, довершая сходство с котом. — Вы же замечательно сложены, поверьте, я довольно наблюдателен. Я надеюсь, вас не оскорбляют такие замечания? Но имел я в виду не стыд за недостатки собственного тела, а стыд перед ограничениями, которые сидят у нас в головах. В силу вашего рода занятий вы должны быть куда более свободны от предрассудков, нежели всякие обыватели. Смогли бы вы переступить через навязанные установки и раздеться на сцене? Возможность вполголоса тет-а-тет говорить с Антоном Андреевичем о наготе оказалась куда более волнующим обстоятельством, чем возможность созерцать ее публично. Арсений Сергеевич поерзал на месте. — Я далеко не эффектная молодая дама, Антон Андреевич. Едва ли на подобное разоблачение нашелся бы свой зритель. — Никогда еще не был с вами столь не согласен. Тут Арсений Сергеевич мысленно взял себя за шкирку и подобрался, чувствуя, что совсем сомлел от одного только голоса и смущающих слов. Его распаренный сосед хотя бы мог сослаться на произведенное от представления впечатление, а у Арсения Сергеевича какие оправдания были? — Представляю, что в таком случае написал бы мистер Хэзнатс, — заметил он, взяв себя в руки. — Наверное, не оставил бы от меня и мокрого места. Уж если он находит уместным высмеивание моих морщин, то что говорить о более интимных несовершенствах. — И тем самым наверняка выставил бы себя на посмешище. Какие у вас могут быть несовершенства, Арсений Сергеевич? Вы же вылитый Аполлон. «Влитый», — чуть было не огрызнулся Арсений Сергеевич, лишь бы скрыть смущение и явное недоумение, которое демонстрировать так открыто пока не хотелось. Ольга Десмонд тем временем продолжала фраппировать злопыхателей. Оркестр заиграл Шопена, занавес открылся в очередной раз, представив аудитории новую картину: на сцене остриями вверх были установлены четыре меча, между которыми и порхала танцовщица с короной на голове, браслетом на руке и ремнем на поясе. Выскользнув из образа неподвижной статуи, Ольга будто разрушила невидимый барьер между собой и публикой и превратилась в живую, хоть и очень необычную женщину, перед которой уже можно было не робеть. Зал расшумелся еще пуще. Возгласы восторга и одобрения перевесили возмущенное шипение, а все ряды поголовно вооружились биноклями, чтобы не прозевать ни секунды действа. Даже немногословный сосед Арсения Сергеевича больше не сопел втихую, а открыто рукоплескал и выкрикивал «браво!», хотя выступление еще даже не близилось к завершению. Подозрительно тихим почему-то оставался только Антон Андреевич. Придавив Арсения Сергеевича к креслу потоком завуалированных и не очень комплиментов, он, однако, надолго замолчал, хотя раньше без стеснения нарушал дисциплину во время представления. Арсений Сергеевич беспокойно повозился еще какое-то время, завлекающе выставляя нос вбок, не достиг результата и все-таки не выдержал, обернулся назад, будто Орфей, выбирающийся из царства Аида. И едва сдержал стон разочарования. Антон Андреевич, оказывается, и не думал начать блюсти осанку и все это время так и продолжал сидеть на краешке кресла, подаваясь вперед. Но с фигурой Арсения Сергеевича эта порывистость, похоже, больше не была связана. С этого ракурса были прекрасно видны приоткрытые, будто в изумлении, полные красные губы с тонкой каемкой у внутреннего края, где хозяин кусал их в волнении, и разбегающиеся от уголка глаза, будто трещинки, три улыбчивые морщинки, которые сейчас, однако, отнюдь не улыбались. А вот глаз Арсению Сергеевичу было не видно, потому что они оказались скрыты плотно прижатым к лицу биноклем. Антон Андреевич не сводил взгляда с танцовщицы и медленно дышал через рот. Такого откровенного предательства Арсений Сергеевич не испытывал с тех пор, как роль Отелло в постановке 1900 года вместо него отдали этому грубияну Мамонту Дальскому, что и спровоцировало впоследствии громкий уход Арсения Сергеевича из Александринского, на который неоднократно намекал в своих рецензиях мистер Хэзнатс. Но если о том скандале Арсений Сергеевич особо не жалел — ему по душе пришлись и труппа, и репертуар независимой сцены «УР», то от Антона Андреевича такая пощечина себялюбию ощущалась особенно жестокой и неожиданной. Как ловко стелил, как задобрил, и все это ради чего — чтобы самому оказаться таким же приматом, как и все эти мужланы, едва не капающие слюной при виде голой женской ляжки?! — Какая гнусность, — произнес вдруг этот Иуда горьким тоном и убрал бинокль от глаз, уставившись прямо в лицо Арсению Сергеевичу. Застигнутый врасплох, он не успел сесть прямо или сделать вид, что его заставило обернуться вовсе не отсутствие внимания всяких легкомысленных издателей, и обиженно посмотрел в ответ. — Какая ужасная гнусность, Арсений Сергеевич, — повторил Антон Андреевич и внезапно протянул ему бинокль. — Взгляните-ка. С тем, что подобное поведение действительно являлось гнусностью, Арсений Сергеевич был полностью согласен, хотя и не вполне понимал, почему Антон Андреевич так открыто признает свою вину. — Зачем мне это, — он брезгливо отпихнул от себя предательскую руку. — Уж не думаете ли вы, что я мечтаю рассматривать прелести этой авантюристки? Бедная госпожа Десмонд, разумеется, никакой авантюристкой в глазах Арсения Сергеевича не была, но ей, увы, не посчастливилось встать между ним и безраздельным вниманием Антона Андреевича. — Ах, зачем на прелести, — сморщился тот и уже настоятельно вложил бинокль в чужую руку. — На лицо, на лицо ее посмотрите! Сбитый с толку, Арсений Сергеевич послушался и растерянно навел бинокль на сцену. Ольга Десмонд по-прежнему извивалась между своими мечами, сверкая белоснежными бедрами, и он с трудом поймал линзами ее улыбающееся лицо. Лицо как лицо — симпатичное, подвижное, круглощекое, с пробивающимся даже сквозь толстый слой белил румянцем и на радость мистеру Хэзнатсу без каких-либо морщин. Ничего необычного в этом лице не было. Разве что… — Да она же еще ребенок, — ахнул он, отодвинув бинокль, и потерянно нашел глазами посмурневшее лицо Антона Андреевича. — Совсем юна! Сколько же ей лет? — Сомневаюсь, что хотя бы девятнадцать есть, — мрачно изрек тот. — А сниматься обнаженной для журнала она начала несколько лет назад, то есть еще совсем девочкой. Я слышал, что Ольга Десмонд замужем за человеком, активно задействованным в организации этих «вечеров красоты», и потому думал, что в центре представления — молодая, но опытная женщина, которая осознает, в чем участвует. А тут, оказывается… Он не договорил, замолчав с явным отвращением на лице. Шокированный, Арсений Сергеевич опять развернулся к сцене, но понял, что смотреть туда больше не может — теперь к горлу при каждом взгляде на обманчиво зрелое тело подкатывала тошнота, лишь усиливаемая похотливым гамом мужской аудитории. — Кажется, мой культурный интерес оказался пресыщен, и не совсем в том ключе, на который я рассчитывал, — волосы на затылке вскоре вновь обожгло горячее дыхание. — Что-то не очень хочется больше здесь находиться. Пожалуй, я уйду по-английски. Вы остаетесь, Арсений Сергеевич?.. Детина раздосадовано крякнул, когда Арсений Сергеевич, выбираясь из ряда, почти случайно наступил ему на ногу, но тот сделал вид, будто не заметил конфуза. Прохладный июньский вечер гулял по мостовой цокотом копыт, криками извозчиков и свистом городовых, и Арсений Сергеевич, вдохнув его полной грудью, почувствовал себя так, будто трезвел после бурного продолжительного застолья. Антон Андреевич, остановившийся подле него, затянулся «Лафермом» и внимательно посмотрел из-под бровей. — А знаете что, Арсений Сергеевич, — хитро начал он, — не намерен я долго расстраиваться. Слишком много чести тем, кто о чести никогда и не слыхивал. Хочется, чтобы от этого вечера в итоге остались приятные воспоминания. Не желаете съездить к Вольфу и Беранже, чтобы от души наесться пирожными? Улыбка его была заразнее черной оспы. Пирожные Арсения Сергеевича, может быть, не так уж и соблазняли, зато возможность еще раз понаблюдать за тем, как Антон Андреевич управляется с дросселем… — Отчего же к Вольфу? — спросил он, чувствуя, как заразная улыбка стремительно расползается по лицу. — Почему не в Кюбу? — К Кюбе спустя час-другой съедутся два первых ряда с сегодняшнего действа, которые в эту самую минуту боятся моргать, лишь бы не проворонить ни одного движения танцовщицы. Слушать потом их якобы негодующие разглагольствования о том, как умирает нынче в муках мораль, да недоумения по поводу того, откуда взялся в первом ряду прыщавый студент в потертой одежде, — увольте. — Что? — удивился Арсений Сергеевич. — Какой еще студент? — Да тот самый, у которого я выменял билет в пятнадцатый ряд прямо за вашим креслом. — Вы… — с дыханием что-то случилось. Арсений Сергеевич закашлялся, хотя Антон Андреевич аккуратно выдыхал папиросный дым в противоположную от него сторону. — Сумасшедший… Антон Андреевич деликатно проигнорировал чужое замешательство и красные скулы и непринужденно вернулся к своему предложению: — Соглашайтесь, Арсений Сергеевич. Мой красавец снова на ходу, домчит нас за четверть часа. Раз уж вы в ближайшее время раздеваться на сцене не планируете, то пирожные вам не повредят. Те самые морщинки у глаз — порождения вездесущей улыбки — вновь игриво завивались на концах. Арсений Сергеевич медлил с ответом. Не потому что раздумывал над предложением — по этой части у него как раз никаких сомнений не существовало, а потому что выбирал: стоит ли поддаться искушению и ответить на двусмысленную интонацию двусмысленным подтекстом или же сохранить благоразумие. — На сцене, может быть, и нет, — ответил он наконец. — Но в других обстоятельствах… мне же все равно придется раздеваться. Не смущает вас, что своим послепироженным видом я могу отпугнуть присутствующих при данных обстоятельствах лиц? Антон Андреевич радостно просиял. — А вот это давайте и обсудим за чаем. К чертям это благоразумие, решил Арсений Сергеевич. Пусть остается на совести господ из первого ряда.

***

Вероятно, все дело было в электрическом освещении. Газовые светильники, что раньше стояли в гримерках, давали мягкое дрожащее свечение, ложившееся на выпуклые части лица уютной желтовато-оранжевой пленкой с легким зеленоватым отливом. Из-за колебаний огня по коже бродили блики, задерживаясь на белках глаз загадочным мерцанием, а воздух — мутный, дымчатый, пыльный — сглаживал в зеркале все углы и неровности. Холодный электрический свет же был слишком резким и прямым, безжалостно стирающим дрожание бликов и отчетливо подчеркивающим тени и заломы. Линии грима под напряженно жужжащей лампой накаливания слишком явно выделялись, создавая четкую границу разделения реальности и искусства, а морщины намертво проваливались в кожу. Да, определенно, все дело было в освещении, а вовсе не в том, что Арсению Сергеевичу минуло уже тридцать девять лет. Он откинулся на спинку стула, отпрянув от немилосердного отражения, но свет, как конвойный, последовал за ним. Арсений Сергеевич попробовал чуть повернуть голову вбок и скосил глаза на отражение: с этого угла морщин стало меньше, но зато луч с мстительной радостью вонзился прямо в залысину на виске. Возможно, стоило попросить импресарио договориться о замене освещения обратно на газовое в качестве исключения, но Арсений Сергеевич подозревал, что при всем его влиянии заставить весь Петербург отказаться от веяний прогресса ему не удастся. Он вздохнул и отвел глаза от зеркала, но взгляд переместился слишком неудачно — прямиком на желтоватую газетную бумагу, лежавшую на краю гримерного стола. Вообще-то Арсений Сергеевич планировал с мстительной радостью ее эффектно сжечь, а пепел спустить в ватерклозет, но довольно быстро усомнился в достойности этого поступка. В дверь аккуратно постучали. — Входите, Маша, — крикнул он и развернулся к входу. Створка скрипнула, и вместо швеи, которая должна была забрать сценический костюм на ушивку, в щель просунулся гигантский букет белых роз. — Тише, Арсений Сергеевич, я не Маша, — сказал букет голосом Антона Андреевича, а затем над распространяющими душный аромат бутонами появилась и его кудрявая голова. — Прошу прощения, если отвлекаю вас от отдыха. Я ненадолго. На сердце у Арсения одновременно что-то и расцвело, и сжалось. Двойственной натурой обладали, видимо, все творческие личности, но эту мысль он до поры до времени озвучивать вслух не планировал. — Входите, Антон Андреевич, — бесцветно пригласил он и пренебрег правилами гостеприимства, даже не поднявшись с места. — Я совсем ненадолго, — виновато повторил Антон Андреевич, протискиваясь за дверь вроде бы скромно и в то же время бескомпромиссно заполняя своим присутствием каждый уголок гримерки. — Позавчера не удалось лично поздравить с премьерой, поэтому я осмелился побеспокоить вас нынче. Вот… Это… вам. Розы растерянно колыхнулись у Арсения Сергеевича перед лицом. — Благодарю, — запах так и просился в ноздри, но он удержался от соблазна и не притронулся к букету. — Поставьте, пожалуйста, в вазу. В любую. Как видите, о тесноте беспокоиться не приходится. Вазы всех размеров и форм по традиции заранее толпились на столах и полу в гримерной в дни премьерных показов, а на особо успешных постановках иногда и выстраивались шеренгой в коридоре. В первый вечер премьеры «Кукольного дома», позавчера, в цветочных корзинах и букетах недостатка, как и обычно, не было, однако после сегодняшнего представления Арсений Сергеевич остался в компании лишь четырех не самых роскошных букетов, да и те были от заядлых поклонниц, чьи лица в зале уже казались неотъемлемой частью убранства. Подавляющее большинство ваз, заботливо наполненных водой, стояли нынче удручающе пустыми. А все потому, что слухи в среде театралов разлетались быстро. Да уж еще бы — с такими-то глашатаями. — Вы расстроились? — обескураживающе прямо спросил Антон Андреевич, пристроив цветы и опустившись на предложенный стул. — А как вы думаете? — спросил Арсений Сергеевич, возможно, чуть резче, чем следовало. В том, что спектакль вышел откровенно слабым, Антон Андреевич уж никак не был виноват. — Простите за грубость. Уже, наверное, позавчера все было понятно по вялым и коротким рукоплесканиям в финале, однако я надеялся, что это была случайность. Сегодня же четверть зала ушла еще до антракта, а другая четверть после него не вернулась. Александр Владимирович подавлен и говорит, что третий показ, видимо, будет отменен, а спектакль спишут. — Мне очень жаль. Это, к сожалению, судьба всех независимых театров — отсутствие второго шанса. Под присмотром Дирекции императорских театров у вас бы еще наверняка осталась пара попыток на то, чтобы пересобрать спектакль. — Думаете, зря я ушел из Александринского? Антон Андреевич грустно, но твердо покачал головой. — Нет, не думаю. Может быть, тот кошелек, что стоит за вашим театром, и поскромнее, чем государственная казна, зато тут вы не находитесь в узде у чиновной конторы, которая выбирает репертуар, артистов и режиссеров с тем лишь расчетом, чтобы покрепче держаться за свои места. А нынешний провал — это не приговор, поверьте. Да и на вашем счету уже много достойных работ. — Работ достойных много, а хочется одну — не достойную, а выдающуюся. Вот скажите как предприниматель, Антон Андреевич: какую заметку под заголовком «Курьезный случай» вы бы предпочли опубликовать в «Медовостях» — про то, как мужик выловил четырнадцать добротных форелей, или же про то, как одного марлина, но весом в тонну? То-то же. — Марлинов весом в тонну не бывает, Арсений Сергеевич, это я вам как постоянный подписчик журнала «Вокруг света» говорю. Да и как же ваш гипотетический мужик его в наших водах выловит? — Но мечтать-то все равно хочется о марлине, а не о форелях, — пожал Арсений Сергеевич плечами и вздохнул. — Столько лет служу, и вроде и успех есть, и деньги, а той самой роли, после которой можно вздохнуть свободно с мыслью, что твое имя не осядет лишь на страницах телефонных справочников, все не случилось. И не случится, если пресса продолжит так со мной обращаться. И он враждебно покосился на по-прежнему лежавший на краю стола утренний выпуск «Медовостей». Антон Андреевич рассеянно проследил его взгляд, пару раз моргнул и озадаченно потер гладко выбритый подбородок. — Я, должно быть, несколько упустил вашу мысль и не совсем понимаю, при чем тут пресса. — Ой, опять вы дурака валяете! Все же ясно как божий день. Ваш мистер Хэзнатс, кажется, поставил своей целью мое профессиональное истребление! Ну вот что это, скажите мне, — Арсений Сергеевич, насупив брови, потянулся к газете, и номер оживленно захрустел в его руках, — «…а самое тяжкое впечатление оставляет режиссура. Действие поставлено прямо, безо всякой попытки подчеркнуть скрытые противоречия, в которых и заключается сила Ибсена. Ни динамики, ни внутреннего конфликта, ни малейшего сценического изыска. «Кукольный дом» превратился здесь в кукольный театр — без души, без огня, без настоящего искусства. Нора в исполнении артистки Муцениеце оказалась персонажем случайным, словно перенесенным из другой пьесы: в ее репликах нет ни нервной взволнованности, ни горечи прозрения, а только пустое жеманство. Когда в финале она заявила мужу, что оставляет его, и произнесла свое сакраментальное «прежде всего я человек, так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком», ваш покорный слуга испытал не волнение и гордость, а лишь слабое удовлетворение от понимания того, что спектакль явно шел к концу…» Дочитав, Арсений Сергеевич взглянул на своего визави с торжествующим осуждением, в котором невозможно было не расслышать громкое «ну, что я вам говорил?!». Но Антон Андреевич все же не расслышал. — Простите? — он похлопал красивыми маслянистыми глазами — вот их электрический свет почему-то совсем не портил! — Я все еще не понимаю. Здесь же нет ни слова про вас. — Вот именно, вы действительно чрезвычайно наблюдательны! — разбередив сам себе душу, Арсений Сергеевич уже не сдерживал повышенного тона. — Мое имя стоит первым в программе, а он не допустил ни одного упоминания обо мне или моем герое! Что может быть оскорбительнее? Теперь я даже не заслуживаю его внимания?! — Вы так злил… прошу прощения, были недовольны его чересчур придирчивой оценкой в вашем отношении… Я полагал, что теперь, когда он наконец оставил вас в покое, вы будете рады? Надо сказать, что Арсений Сергеевич и сам так когда-то думал, но провал спектакля, хандра и предвзятость освещения в выборе своих жертв заставили его заупрямиться. — Чему я должен радоваться? Тому, что он, видимо, окончательно поставил на мне крест? Лучше бы ваш мистер Хэзнатс разнес моего Торвальда, назвал его плоским и искусственным, но это, по крайней мере, означало бы, что игра моя вызвала у него хоть какие-то эмоции! Нынче же я для него просто пустое место! Да пусть хотя бы вновь осудил мои морщины, теперь, по крайней мере, не беспочвенно!.. Антон Андреевич, слушавший его с высочайшей степенью недоумения на лице, вдруг мягко рассмеялся. — Вы удивительный человек, Арсений Сергеевич. Только вы могли обидеться на то, что ваш злейший враг внезапно забыл о вашем существовании. — Вот видите, даже вы теперь надо мной смеетесь! — горячился Арсений Сергеевич. — Значит, в этом и состоит его план — заставить меня потерять самообладание и выставить на посмешище! О, если бы я знал этого господина в лицо, тотчас же бросил бы ему вызов! К его вящему недовольству Антон Андреевич веселья от подобного заявления не растерял. — На дуэль? Вы хорошо подумали, Арсений Сергеевич? А если ваш противник недурно стреляет? Сцена не может лишиться главной звезды из-за какой-то нелепости. — Если он недурно стреляет, мы будем драться на шпагах! — А вы разве фехтуете? — удивился Антон Андреевич. — Очень даже, — соврал Арсений Сергеевич, потому что шпагой владел исключительно в рамках хореографии поединка Гамлета с Лаэртом. — Не в этом суть! В каком свете я себя выставлю, если не отвечу на это оскорбление вызовом? — Мне кажется, кроме вас, здесь оскорбления никто не видит, даже сам мистер Хэзнатс, хоть я и не могу за него говорить. Арсений Сергеевич, вы лучше вместо того, чтобы перчатками в незнакомых людей кидаться, послушайте меня. Может быть, мое любительское мнение значит для вас меньше, чем мнение именитого критика, но в отличие от него у меня нет цели заполучить выгоду и хлестнуть языком поострее. И поэтому вам не стоит бояться услышать от меня ложь. Я соглашусь, что спектакль действительно не удался — не было в нем ни надрыва, ни оригинальности, но вашей вины в том нет, и, может быть, именно поэтому мистер Хэзнатс не упомянул вас в своей суровой колонке. Я по себе прекрасно знаю, как легко в такие минуты поддаться сомнениям, что в эпицентре неудачи лежит именно собственная заслуга. Да, нынче публика была сурова, но и в первый вечер, и сегодня я не думал об этом. Я смотрел только на вас. Во всех других постановках я ненавидел Торвальда, не испытывал к нему ни капли сочувствия, и поначалу ваша трактовка не поменяла моего отношения. Но в последнем акте… Простите мою откровенность, но в ту минуту мне показалось, что все вокруг исчезло. Остались только вы и ваш голос, и я слышал неподдельное отчаяние человека, весь мир которого рушится в одночасье. Это коснулось меня так глубоко, что я до сих пор не могу отдышаться, хоть и посмотрел представление дважды. Не в обиду вашей партнерше, но в конце спектакля она перестала быть главной героиней. Я понимаю: для большинства зрителей Ибсен — это манифест эмансипации и женской независимости, и, не обнаружив их на сцене, публика осталась разочарованной. Но для меня эти два вечера стали вашей исповедью, встречей с вашим сердцем, которое вы осмелились обнажить перед нами. И благодарность за то, что вы позволили разделить с вами это чувство, мне не выразить, даже если я заставлю цветами не только вашу гримерку, но и всю улицу. Электрический свет, не выдержав напряжения, мигнул. Арсений Сергеевич — тоже, и, сделав горлом вдох, в этот момент обнаружил, что, оказывается, оно было сухим, будто его забили известковой пылью, от которой в детстве он чихал, забравшись на печку. А еще — что Антон Андреевич держал его дрожащие пальцы. — Я никогда не пойму, — просипел Арсений Сергеевич, даже не попытавшись сглотнуть, — где вы настоящий. И Антон Андреевич, с этими его маслянистыми честными глазами, легкомысленными кудрями и морщинками, в которых угадывался не возраст, а улыбка, нашел в себе наглости непонимающе нахмуриться и спросить: — О чем вы?.. Ответить Арсений Сергеевич ему не смог, потому что в дверь спустя секунду постучали. — Да-да? — торопливо позвал он, одновременно поджав пальцы и тем самым выскользнув из чужой ладони. В отворившемся проеме показалось запыхавшееся личико Маши. — Арсений Сергеевич, миленький, простите, я совсем замоталась и… ой! — она вспыхнула, подняв глаза. — Вы заняты, извините! — Нет-нет, это мне уже пора, — заторопился Антон Андреевич, шумно поднявшись со стула и едва не опрокинув собственный букет в вазе. — Ради бога, проходите, барышня, я не хотел мешать. Прошу прощения, Арсений Сергеевич, ведь я вас жестоко обманул, — на этих словах тот невольно задержал дыхание, — обещал, что ненадолго, а в итоге заболтал вас и отвлек. Еще раз примите мои искренние восхищения. Поклонившись Арсению Сергеевичу на прощание и виновато улыбнувшись Маше, он неловко, путаясь длинными ногами в пространстве, потек к выходу и выплеснулся за дверь. Маша что-то деловито щебетала за спиной, встряхивая костюм на весу и обматывая его портновским метром, а Арсений Сергеевич рассеянно и невпопад кивал, изо всех сил прижимая к поверхности стола чуть влажную после соприкосновения ладонь. Она до сих пор возмутительно дрожала.

***

— Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир. Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста Где-то недокушанных, недоеденных щей; вот вы, женщина, на вас белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот. На последнем слове декламатор в цыпляче-желтой блузе ударил внушительным кулаком о тумбу и победоносно обвел аудиторию взглядом. Половина слушателей — в основном представители устроителей вечера, общества художников «Союз молодежи» — взвилась с мест и устроила шумные овации, а вторая половина засвистела и неодобрительно загудела. Арсений Сергеевич, поколебавшись, примкнул к первым. Во-первых, даже в этой дурацкой кофте поэт за тумбой был замечательно хорош собой: молодой, высокий, широкоплечий, со страстным взглядом из-под бровей и подкупающей самоуверенностью. Арсений Сергеевич даже пожалел, что плохо запомнил объявленную перед его выступлением фамилию: то ли Маковский, то ли Мяковский. А во-вторых, несмотря на грубость слога и намеренное эпатирование, стихи Арсения Сергеевича искренне подкупили. Первую часть публичного диспута, проводимого представителями скандальной плеяды художников и писателей футуристов, под заголовком «О современной живописи» он пропустил и, судя по слухам, ничего особенного не потерял. Возмущенная общественность трепетно передавала из уст в уста прозвучавшие на вечере дерзкие высказывания вроде «бездарный крикун Шаляпин» и «вы, едущие в своих таратайках, вы не угонитесь за нашим футуристическим автомобилем!». Но от посещения второго вечера под названием «О современной литературе» все же не удержался — и профессиональное, и личное любопытство перевесили. Открыл диспут как раз этот эксцентричный желтоблузный красавец с докладом о работах поэтов-футуристов. Покрывая публику громовыми раскатами баса, цитировал и свои, и чужие стихи, и Арсений Сергеевич поймал себя на мысли, что, если все футуристы похожи на этого господина, то можно было бы и почаще посещать их собрания. В то же время в крикливой разношерстной молодцеватой толпе он ощущал себя, как запеченный с трюфелями фазан на серебряном блюде, выставленный на стол среди чугунков с тушеной репой и кислыми щами. Арсений Сергеевич робко вытянул шею и оглянулся, выискивая в набитом задымленном зале хоть одно знакомое лицо, и, когда его затея обернулась успехом, мигом позабыл и про красавца-поэта, и про его слушателей. Примерно две минуты ушли у него на то, чтобы протиснуться через неразмыкающиеся ряды к другому краю зала. Антон Андреевич в своем дорогом пальто тоже смотрелся среди публики инородно. — Учитесь поэзии, Шастун? — негромко произнес Арсений Сергеевич, оказавшись за его широким плечом. Антон Андреевич предсказуемо вздрогнул, обернулся и еще более предсказуемо просиял. — А я как чувствовал, что встречу вас здесь! — радостно воскликнул он и невежливо развернулся к эстраде спиной. Впрочем, кто бы его здесь осудил за нарушение догмат поведения. — Несколько раз оглядывался, но так и не заметил. — Я держался ближе к двери, чтобы в случае чего незаметно ретироваться. — Зачем же вообще явились, раз уж есть такие опасения? Арсений Сергеевич горько вздохнул. — Как вы помните, один наш с вами общий знакомый когда-то упрекал меня в несовременности. Вот, пытаюсь наверстывать упущенное, открываю для себя новые веяния в искусстве. — Если я правильно вас понял, — поморщился Антон Андреевич, — наш общий знакомый — это тот самый человек, которого мы оба в глаза не видывали. Далось вам его мнение! Ну сколько уже лет прошло с его первой рецензии, в которой он на вас набросился, Арсений Сергеевич? Он давным-давно не столь воинственен в своих выражениях, да и вас оставил в покое, а вы все не можете зарыть топор! — Шесть. — Что шесть? — Шесть лет прошло с его первой рецензии, в которой он на меня набросился, — Арсений Сергеевич быстро испытующе взглянул на собеседника, но тот и бровью не повел. — Через неделю премьера «Чайки», Антон Андреевич. Конечно, я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к этому субъекту. Не думаете же вы, что он не посетит спектакль и не выскажется по этому поводу? С каждым выпуском вашей газеты все больше читателей ставят его мнение в абсолют. — Вы опять переживаете, да? — проницательный издатель, как всегда, зрел в корень. — Бросьте, Арсений Сергеевич, вы сейчас в своей лучшей форме. Я уверен, все у вас получится. — Когда меня в первый раз утвердили на роль в «Чайке», больше пятнадцати лет назад, я играл Треплева. И не волновался же нисколько, хотя знал, что в зале будут император с императрицей. Пьесу ставили в первый раз, и никто не возлагал на нее больших надежд. А сегодня у меня едва ли руки не трясутся. Переходить в роль Тригорина оказалось тяжелее, чем я себе представлял. В особенности после того оглушительного успеха, что имел с ней Станиславский в Москве… Я, наверное, действительно старею. — Нет, просто вы взвалили на себя слишком большую ответственность! — отчаянно замотал головой Антон Андреевич. — Если спектакль не удается, вы вините в первую очередь себя, а так нельзя! Вы выдумали, что если не будете подавать всем идеальный пример, то весь театр рухнет! Но вы не идеальны, Арсений Сергеевич, и в этом нет абсолютно ничего плохого. Вы просто человек — замечательный, очень талантливый и очень любимый многими. Один неудачный спектакль не ставит крест на вашей карьере. Одна прохладная рецензия не делает вас бездарем в глазах публики. Не нужно все время стремиться стать лучше, потому что вы и без того прекрасны… Ему явно не хватило воздуха на последней фразе: он говорил слишком быстро и на одном дыхании, поэтому в конце речи, глотнув чересчур много затхлого табачного кислорода зараз, закашлялся. Арсений Сергеевич смутился, но от необходимости что-то отвечать его спасли рукоплескания со всех сторон, когда на эстраду поднялся новый участник диспута. Тут Арсений Сергеевич понял, что несколько погорячился, не глядя записав всех футуристов в выдающиеся красавцы. В отличие от своего желтоблузного предшественника новый оратор был одет щегольски: в золотом жилете с серебряными пуговками, сюртуке с воротником, сшитым из пестрых лоскутов, цилиндре, да еще и с длинной серьгой в ухе и витиеватым рисунком на щеке. Однако лицо у него было совсем не поэтическое: пухлые, несколько обвисшие щеки, по-неандертальски выдвинутый вперед подбородок, да еще и пугающе неподвижный стеклянный глаз. — Лев Толстой — старая сплетница! — было первое, что громко выкрикнул одноглазый со сцены. Арсений Сергеевич оторопел. Не настроенная лояльно часть публики, кажется, тоже не оценила эмоциональность вступления. — Долой! Нас оскорбляют! Долой! Долой! — засвистели и загудели со всех сторон. — Позвольте объясниться! — тщетно взывал не понятый толпой футурист, но его вновь заглушали. — Так, ну это уже какой-то балаган начался, — недоуменно сказал Антон Андреевич, наклонившись к уху Арсения Сергеевича. — Думаю, я достаточно успел составить впечатление об авангардной литературе. А вы были правы, решив держаться поближе к выходу. Идемте-ка отсюда, Арсений Сергеевич, пока нас ненароком стулом не зашибли. Путь обратно занял уже не две минуты, а все пять. В процессе Арсений Сергеевич обронил шляпу, а Антону Андреевичу оторвали карман, но возмущаться они не стали, оставшись довольны уже тем, что выбрались наружу с невредимыми лицами. Единственный фонарь высветлял сизой трапециевидной полосой, в которой неторопливо и хаотично крутились мелкие снежинки, черноту узкого двора. Арсений Сергеевич, выдохнув белым паром задержавшуюся в легких часть душного зала, прислонился к желтой стене, а Антон Андреевич замер в нескольких шагах от него. — В следующий раз несколько раз подумаю, прежде чем идти приобщаться к современному искусству, — усмехнулся он. — То есть мне через неделю не стоит ожидать увидеть вас в первом ряду? — приподнял Арсений Сергеевич бровь. — Обижаете! — Антон Андреевич в самом деле обиженно надул покрасневшие на легком морозе щеки. — Так просто вы от меня не избавитесь. И если вы думаете, что я не возобновлю попытки отговорить вас от мысли, что вы безнадежно устарели и у вас что-то там не получается, то жестоко ошибаетесь. Арсений Сергеевич невесело улыбнулся. — Но я ведь и правда устареваю. Мистер Хэзнатс, в сущности, прав: я застрял где-то в прошлом и в новый век никак не вписываюсь. Синематограф все больше теснит театр, и мне страшно когда-нибудь обнаружить себя на задворках профессии. Я бы хотел быть похожим на вас, Антон Андреевич. Вы так легко находите себе всюду место: и в аграрной промышленности состоялись, и в издательском деле не растерялись. Может быть, у вас есть еще какие-нибудь скрытые таланты? Мы все время говорим обо мне и моих проблемах, а про себя вы вечно молчите. Так нечестно. Антон Андреевич, который уже зажал было губами папиросу, растерянно застыл, так и не прикурив. Огонек длинной спички в его пальцах нервно зашатался из стороны в сторону, медленно сползая вниз. — Да что во мне может быть интересного, — невнятно пробормотал он. — Антон Андреевич, — не выдержав, Арсений Сергеевич пошел ва-банк. — Вы ничего не хотите мне сказать? Огонек обжег длинные пальцы; Антон Андреевич чертыхнулся и выронил папиросу на сероватый снег. Помедлив, сделал шаг вперед, раздавил ее каблуком, а потом еще один. И еще. И внезапно оказался совсем рядом. Звон криков за дверью вытянулся в единый, натужный, как струна, звук. Или, может быть, это шумело у Арсения Сергеевича в ушах. — Хочу, конечно, да разве существуют такие слова? — произнес Антон Андреевич совсем тихо, касаясь теплым дыханием обмершего лица. И он, наверное, понял вопрос как-то превратно, потому что вдруг наклонился так близко, что Арсений Сергеевич испугался за свои несчастные морщины — сейчас как напрыгнут на Антона Андреевича и навсегда его отпугнут. Но то ли фонарный свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть всю эту ужасающую картину, то ли Антон Андреевич был не из пугливых — так или иначе, он не отпрянул, а прижался к нему своим ртом. Струна за дверью оборвалась. Лица́ одновременно касались холодные хлопья и горячие губы, и оно немело под этими контрастами. Антон Андреевич целовал ужасно медленно, так, что Арсений Сергеевич за одно скольжение его губ от правого уголка собственного рта к левому успевал задержать дыхание, почувствовать пульсацию в висках, задаться вопросом, не является ли это симптомом повышенного давления и чем грозит, и прийти к выводу, что, пока Антон Андреевич стоит так близко, ему совершенно плевать. От того пахло табаком, снегом, дорогой шерстью и какими-то почти неуловимыми, непередаваемыми нотками, которые смутно навевали воспоминания о детстве: так пахла натопленная детская вечером в Сочельник после того, как няня зажигала лампадку в углу. Так пахло ощущение чуда. Внезапно над ухом хлопнула дверь. Теплое предвосхищение, зародившееся в груди, испарилось в два поспешных шага, с которыми Антон Андреевич отскочил назад. Во двор, вынося вместе с собой облако пара и обрывки хающих голосов, вывалился тот самый желтоблузный поэт — прямо так, не накинув на плечи даже жилета. — А, господа из ряда вон выходящие? — заметив сконфуженную парочку, он насмешливо прищурился. — Что вы тут, пишите стихи без слов? Антон Андреевич виновато сделал еще один неловкий шаг, и под его каблуком громко хрустнул снег. А Арсений Сергеевич в ту же секунду понял, что футуризм в его резких проявлениях ему, пожалуй, все-таки не нравится.

***

В одном Антону Андреевичу точно отказать было нельзя: в его странноватой привычке отпускать днем прислугу и самому встречать гостей существовали свои плюсы. — Это уже ни в какие ворота, господин издатель! — грозно заявил Арсений Сергеевич без церемоний, когда знакомая дверь с золотой табличкой на третьем этаже дома по Литейному проспекту отворилась и перед ним предстала всклокоченная голова Антона Андреевича. Алая домашняя венгерка, явно наскоро застегнутая лишь на верхнюю пуговицу, не скрывала распахнутый ворот белоснежной сорочки, и Арсений Сергеевич сильно старался не смотреть в этот треугольник кожи, чтобы не растерять нужного настроя. Настрой ему сейчас был очень-очень нужен. — Добрый вечер, Арсений Сергеевич, — растерянно произнес хозяин и помотал головой, будто не мог до конца поверить, что гость ему не снится. От движения закачались неуложенные волосы, упав Антону Андреевичу кольцами на лоб и скулы, и Арсению Сергеевичу пришлось еще серьезнее взять себя в руки. — Проходите, пожалуйста. Не сводя с него прожигающего взгляда, Арсений Сергеевич переступил порог, не глядя закинул трость в подставку, а следом тем же выверенным жестом отправил качаться на ее набалдашнике шляпу-хомбург и перчатки. Расстегнул пальто и, отодвинув борт в сторону, достал из внутреннего кармана нагретый теплом груди газетный сверток. Антон Андреевич следил за этим представлением в недоумении, не задавая вопросов. — «…и здесь перед нами вдруг открывается новая грань пьесы, которую более чем за четверть века мы успели увидеть в самых различных трактовках, — начал почти напевно декламировать Арсений Сергеевич, развернув газету на третьей полосе. — Однако интерпретация г-на Гудкова способна поразить даже видавшего виды поклонника сочинений Антона Павловича. На первый план вдруг выходит не любовный треугольник, не трагедия человеческой судьбы, а противостояние двух мужских характеров, двух творцов. Треплев жаждет взрыва формы, сожжения старых театральных одежд; Тригориным владеет иное — он бережет свою усталую мудрость и силу слова, выстраданную долгим трудом. Единственная сцена прямого диалога этих двоих наполнена потрясающим напряжением, от которого замирает дыхание. В игре артистов уловим почти электрический ток: Треплев, рвущийся к новой литературе, требует у Тригорина признания права на существование, а тот отвечает не насмешкой и не холодностью, но тяжелым молчанием, которое звучит почти как приговор. Но не только мастерством режиссера достигается этот эффект: благодарить здесь, в первую очередь, нужно исполнителей главных ролей. Для г-на Попова это, несомненно, успешное возвращение к уверенным, весомым типажам, играя которых, он смотрится как никогда на своем месте. А вот новичок столичной сцены артист Петров и вовсе удивляет, открывая новые грани своего незаурядного таланта, о котором впервые заявил еще в Москве. В его игре нет привычной жеманности и юношеского плача по несостоявшейся любви. Он играет не обиженного мальчика, но художника на грани — отчаянного, голодного до признания, готового схлестнуться с любым, кто встанет на пути. Хочется надеяться, мы еще не раз увидим этот многообещающий талант в новых постановках». К концу чтения голос Арсения Сергеевича набрал возмущенные, почти истерические нотки; закончив, он опять поднял гневный взгляд и едва удержался от того, чтобы скомкать газету и швырнуть ее издателю в лицо. Это, пожалуй, все же было бы слишком. — Арсений Сергеевич, — устало вздохнул тот и потер лоб ладонью, — по вашему эмоциональному выступлению я догадался, что вы вновь предъявляете претензии к материалам моей газеты, однако последние два часа я провел за чтением почтовой корреспонденции, разбором векселей и счетов и, быть может, сейчас соображаю недостаточно споро. Пока я не готов сделать предположение, чем же на этот раз вы недовольны, поэтому пригласил бы вас пройти в квартиру, где, если будете так любезны, вы сами сможете мне обо всем поведать. — О, я поведаю, — прошипел Арсений Сергеевич, стягивая пальто и стараясь задавить в себе нотки сочувствия, вызванные сообщением об усталости. — Я вам так поведаю! К несчастью, ему пришлось отвлечься на унизительную процедуру избавления от калош, совсем не вписывающуюся в возвышенную страстную сцену. Когда Арсений Сергеевич рисовал ее в своей голове, подобные прозаические мелочи с пониманием самоустранялись. — Итак, — выжидающе начал Антон Андреевич, сопроводив гостя в просторную музыкальную гостиную. Арсению Сергеевичу он предложил кресло, однако сам садиться не стал, прислонившись бедрами к клапу фортепиано, и тот тоже предпочел остаться на ногах. — Итак, Антон Андреевич, — с готовностью подхватил он, заново распаляясь, — помнится, неделю назад вы говорили, что мистер Хэзнатс уже давно зарыл топор и я напрасно выискиваю в его словах подвох, однако же, не находите ли вы, прослушав этот отрывок из его утренней рецензии, что топор был им не только вырыт, но и целенаправленно запущен прямо в мой лоб? — С искренним любопытством выслушаю все аргументы, благодаря которым вы пришли к такому выводу, — приподнял бровь Антон Андреевич. — Аргумент только один, но он неоспорим! Ваш критик играет со мной, как кошка с мышкой. Упреки моей актерской игре, насмешки над внешним видом я еще мог снести, полное игнорирование в откровенно негативной рецензии — тоже. Но теперь, когда наш спектакль ему наконец-то понравился, он перешел на новый вид издевательства: с барского плеча бросил мне одну скупую похвалу, чтобы следом разлиться соловьем, воспевая таланты другого артиста. И кого?! Этого однообразного Петрова, который во всех постановках исполняет одну и ту же роль?! Да нужно быть слепым, чтобы назвать его хотя бы слегка одаренным! О, я не удивлюсь, если мистеру Хэзнатсу на самом-то деле наша «Чайка» вовсе и не понравилась, но он специально выжидал момента прихода в труппу нового артиста, чтобы в кои-то веки похвалить и тем самым указать мне, как мал мой вклад в работу театра на чужом фоне! Антон Андреевич, выслушав эту обличительную речь со слегка приоткрытым от удивления ртом, внезапно ярко захохотал, запрокинув затылок. Теперь Арсений Сергеевич думал, что бросок тому в разинутый рот его собственной продукцией пришелся бы весьма кстати. — Если я правильно все понял, то, получается, вы ревнуете? — спросил этот наглец, отсмеявшись. — Смешно вам очень? — Арсений Сергеевич стиснул зубы и приблизился. — Нет, не очень. Но я снова восхищен тем, как глубоко вы читаете чужие действия. Я абсолютно уверен, что у мистера Хэзнатса и в мыслях не было, что его неосторожная похвала в адрес другого актера так вас заденет. — Абсолютно уверены? — он встал совсем близко, неприлично близко: носок правого оксфорда поместился аккурат между домашними туфлями. — Почему вы все время с таким апломбом за него говорите, если утверждаете, что даже не знакомы с ним? Или же вы научились читать чужие мысли? А, Антон Андреевич? Тот нервно дернул кадыком, сглатывая. Веселым он больше не казался. — Я бы многое отдал за то, чтобы читать сейчас ваши, — произнес он далеко не сразу. — Антон Андреевич, — повторил Арсений Сергеевич, настойчиво опуская голос, — прекратите. Это ваш последний шанс сказать правду. Над головой весело прожужжала муха. Откуда она тут вообще взялась зимой, залетная? В абсолютной, прозрачной тишине ее задорное жужжание казалось почти издевательским. Антон Андреевич дважды моргнул. — Какую правду? — спросил он спустя несколько секунд с деланным недоумением, прочистив горло. Арсений Сергеевич разочарованно выдохнул. А потом схватил чужую теплую ладонь и заставил до странности не сопротивляющегося Антона Андреевича развернуться лицом к инструменту. Устроил пальцы на послушно-настороженной кисти так, чтобы направлять ее движение, и потянул к верхней крышке фортепиано. Указательный палец Антона Андреевича под давлением вывел на пыльной поверхности в ряд семь крупных букв: H, A, S, N, U, T, S, а чуть ниже, прямо под ними, еще одну семерку: S, H, A, S, T, U, N. Не привыкшему к тому, чтобы держать в руках что-то тяжелее сценарных листов, Арсению Сергеевичу чужая ладонь показалась ужасно тяжелой. Именно это обстоятельство он был склонен винить в том, что собственная рука дрогнула и буква U во втором слове вышла кривой, как подкова, а вовсе не то, что от неровного дыхания Антона Андреевича у самого уха вело голову. — Уволили бы вы вашу горничную, — пробормотал Арсений Сергеевич, зачем-то продолжая сжимать чужие все больше влажнеющие с каждой секундой пальцы. — Столько пыли, это же невозможно… — Давно вы догадались? — разомкнул наконец рот Антон Андреевич. Голос его звучал слабо и безнадежно. Переводить взгляд на лицо Арсений Сергеевич опасался, и так и застыл, соприкасаясь с ним плечом и упираясь взглядом в два ряда латинских букв. — Почти с самого начала стал вас подозревать. Уж слишком неправдоподобные у вас были отговорки. Что это за издатель, который понятия не имеет, что происходит внутри его собственной редакции, и ни на что не влияет? Да и сочиняя себе легенду, вы не очень-то старались. Назвать человека «бриллиантовым алмазом» может только русский. Ни один «мистер», даже изрядно обрусевший, на такие конструкции не способен. — Возможно, в глубине души я надеялся, что вы сами все поймете, — тихо ответил он. — Но зачем? — Арсений Сергеевич не выдержал и развернулся к нему лицом. Антон Андреевич так и продолжал стоять боком, и было видно, как дрожат его загнутые, словно у птицы-секретаря, светлые ресницы. Он долго молчал, быть может, с целую минуту, а когда Арсений Сергеевич уже решил, что ничего не добьется, и собрался гордо удалиться, вдруг заговорил: — В своем роде это ведь был крик отчаяния. Моя глупая неудачная попытка захватить ваше внимание. На что я мог рассчитывать? Всего лишь один из множества ваших поклонников. Да, мы были представлены друг другу, но я не смел и надеяться на то, что вы захотите водить со мной близкое знакомство, не говоря уж о чем-то большем. И тогда мне пришла в голову эта безумная идея: начать писать колкие рецензии в собственной газете, сохраняя инкогнито и зная, что, разозлившись, вы в первую очередь обратитесь ко мне в поисках правды. Лишь в этом случае я обретал возможность сказать вам в лицо то, что действительно думаю, не опасаясь осуждения. То, что вижу в ваших глазах, когда вы на сцене, когда вы в своей стихии. Но, видимо, я не рассчитал своих сил и вместо того, чтобы слегка вас поддразнить, болезненно ранил своей лживой жестокостью. Позже я пытался спасти ситуацию, менял тактику прямо на ходу и начал намеренно игнорировать ваше участие в спектаклях, но опять сделал все еще хуже… Назойливая муха опять мелькала перед глазами, но жужжания Арсений Сергеевич уже не слышал: уши будто набили плотной ватой, пропускавшей лишь один звук — голос Антона Андреевича. — Иными словами, — Арсений Сергеевич набрал воздуха в грудь, — вы выдумали себе вненавиженное в меня альтер-эго, чтобы его устами наносить мне личные оскорбления, а затем утешать в своем истинном обличии? Так вы рассчитывали, что я растаю и паду в ваши объятия? И ведь прав же был, паршивец. — Вы идиот, — продолжил Арсений Сергеевич, потому что Антон Андреевич красноречиво не ответил. — Не представляете себе, сколько усилий я прилагаю, чтобы прямо сейчас не влепить вам пощечину. — За пощечину я буду вынужден вызвать вас на дуэль, а мы ведь уже выяснили, что вы отлично фехтуете. Я же, признаться, оружием вообще не владею, то есть шансов у меня никаких. Стало быть, для меня в таком случае ничего не изменится. — Идиот, — подтвердил Арсений Сергеевич. — Вы же могли со мной просто поговорить. — Я? — удивленно произнес Антон Андреевич, наконец-то посмотрел ему в глаза и по-детски приподнял округлившиеся брови. — Арсений Сергеевич, мой прадед еще был крепостным. Я всего лишь скучный промышленник, выскочка, а вы звезда столичной сцены. Как бы я посмел надеяться перешагнуть эту бездну? Сил у Арсения Сергеевича совсем не осталось. — Вы испачкали пальцы, Антон Андреевич. Идите-ка вымойте руки. Брови взлетели еще выше, но спорить Антон Андреевич не стал и послушно поплелся к выходу из гостиной. Лишь раз он с недоумением оглянулся — когда понял, что Арсений Сергеевич идет за ним след в след, но и тогда говорить ничего не стал. Разумеется, квартира этого самопровозглашенного нувориша оснащалась водопроводом, и Арсений Сергеевич, вместо того чтобы услужливо придерживать кувшин, смог внимательно наблюдать, как тщательно пенится душистое мыло в крупных ладонях. — Отлично, — одобрил он, стоило Антону Андреевичу отойти от рукомойника и вытереться. — А теперь покажите, где у вас тут… спальня. Сказал и споткнулся, полетел кубарем вниз, в чернеющую неизвестность собственной искренности. — Идемте, — тихо ответил Антон Андреевич после заминки, которая чуть не разбила Арсению Сергеевичу сердце, и повел куда-то путем, который он не запомнил, потому что смотрел только на кумачовые дуги ушей. На убранство спальни пристального внимания он обращать тоже не стал, запомнив лишь то, что кровать была по-королевски огромна. Антон Андреевич остановился в нерешительности в центре комнаты и бесхитростно взглянул с немым вопросом в глаза занявшемуся самоуправством гостю. Очень Арсений Сергеевич этого взгляда боялся. Он мог в корне разрушить его тщательно выверенный план, а самого Арсения Сергеевича превратить во что-то дрожащее и беспомощное. — Разденьтесь, — приказал он намеренно строго и для весомости еще и указал подбородком на венгерку и брюки. — Розгами наказывать будете? — недоверчиво хмыкнул Антон Андреевич, а все же потянулся недрогнувшими пальцами к пуговицам так же спокойно, как и когда сжимал ими дроссель, будь он неладен. В ту же секунду Арсений Сергеевич пожалел, что сам не подумал о таком варианте. — Без лишних вопросов, если вам действительно стыдно за то, как вы меня обманывали, — пригрозил он. С молчанием у Антона Андреевича никаких проблем не существовало. С разоблачением, как выяснилось, тоже. Он явно смущался и отводил глаза, пока взору Арсения Сергеевича открывалось все больше белоснежного белья, но упорно продолжал выполнять требование. Наконец домашние брюки упали вниз, туда, где уже валялись туфли, венгерка и сорочка, а Антон Андреевич, неловко переминаясь с ноги на ногу, предстал перед гостем в одних кальсонах и нижней рубашке. О чем он, интересно, сейчас думал, размышлял Арсений Сергеевич, любуясь высокой худощавой фигурой. Действительно предполагал какое-то унизительное наказание, вроде того, что его в таком виде выставят на мороз? И все же даже не решился пререкаться, хотя и был здесь на правах хозяина. — Ложитесь, — предложил Арсений Сергеевич уже более любезно и кивнул в сторону кровати. Судя по распахнувшимся глазам, такого варианта Антон Андреевич не предполагал. Озадаченно оборачиваясь на каждом шагу, он проследовал к кровати и послушно вытянулся на постели, будто покойник. Сравнение самому Арсению Сергеевичу не понравилось, и, чтобы побыстрее избавиться от подобных ассоциаций, он подошел, сел с краю и, мысленно перекрестившись, хоть и был атеистом, принялся расстегивать перламутровые пуговки на кальсонах в районе паха. Ему повезло — пальцы почти не выдавали его волнение. Зато волнение Антона Андреевича резко обозначилось, когда пальцы пробрались за прорезь и обхватили теплую мягкую плоть. Он вздрогнул, шумно втянул ртом воздух, рефлекторно подбросил бедра вверх и тут же панически прижал их обратно к покрывалу, будто пытаясь уйти от настойчивой кисти. Но Арсений Сергеевич и не думал сдаваться: вытащив некоторое количество Антона Андреевича наружу, по-мужицки сплюнул на ладонь и принялся размазывать слюну на обнаруженном органе. Антон Андреевич вцепился ногтями в стремительно сминающееся под ним покрывало, прерывисто задышал и начал лихорадочно бегать глазами между пришедшей в движение рукой и лицом Арсения Сергеевича, ощутимо твердея под ладонью с каждым скольжением. Покойник так точно не мог. И оказывать такое действие на нормального живого человека тоже не мог: Арсений Сергеевич почувствовал, как на висках его выступил пот, а от откровенной демонстрации собственной заинтересованности в происходящем его спасал только длинный край пиджака. Когда плоть под пальцами уже почти перестала крениться в сторону, а в дыхании Антона Андреевича прорезались судорожно свистящие звуки, Арсений Сергеевич резко поднялся с постели и очень быстро, чтобы не успеть смутиться, начал стаскивать собственную обувь и одежду. Бодро избавившись от брюк и пиджака, он несколько поколебался, но все же развязал галстук и снял сорочку, а потом, вконец потеряв стыд, торопливо развязал пояс на кальсонах и, пользуясь отсутствием манжет на нижнем краю штанин, позволил им соскользнуть бесформенной кипой к щиколоткам. Антон Андреевич, кажется, все-таки нарушил свой обет молчания. Арсений Сергеевич не мог ручаться за то, что это была связная речь, но какой-то звук, похожий на мольбу, из того все же вырвался. Оставшись лишь в тонкой нижней рубашке, доходившей до середины бедра, Арсений Сергеевич поежился — не столько от холода, сколько от тревожной неуверенности — и с напускной твердостью перебросил обтянутую шелковым носком голень через ноги Антона Андреевича, застыв над его распростертым телом на расставленных коленях. Выждал пару секунд, пока матрас не перестал игриво пружинить под увеличившимся весом, вернул правую руку на, кажется, набухший еще сильнее во время этой интермедии член, придержал у основания, подобрал левой полы рубашки сзади и… — Арсений Сергеевич, — выдохнул заалевшими искусанными губами Антон Андреевич, заставив его невольно притормозить. — Я не думаю, что это хорошая… — Молчите! — перебил Арсений Сергеевич, вновь рассердившись. — Красноречие ваше я уже успел оценить в полной мере на страницах «Медовостей». У вас было столько шансов признаться мне во всем прямо, и я неоднократно намекал на это, но вы упорно предпочитали молчать. Так будьте верны себе до конца, и не смейте сейчас разговаривать. Эта короткая тирада вернула ему утраченное самообладание, и Арсений Сергеевич, поерзав и приноровившись, с тихим выдохом преодолел сопротивление столкнувшихся с внешним давлением мышц и заскользил вниз куда легче, чем Антон Андреевич мог бы себе представить. Антон Андреевич ведь мог себе это представлять? Потому что Арсений Сергеевич представлял. Он, может быть, был иногда безрассуден и излишне горячился, но не настолько, чтобы самого себя калечить. Да и неприлично было бы благородному мужчине явиться на подобное свидание, не в полной мере подготовившись. От ощущения собственной тесноты, сдавившей Антона Андреевича, его бросило в жар, прокатившийся быстрой волной от паха к горлу. Антон Андреевич понимающе замычал и качнул бедрами, слегка подкинув Арсения Сергеевича и заставив на следующем движении скатиться вниз до упора, но рта, помня наказ, не открыл. Зато его открыл сам Арсений Сергеевич, из которого от этого маневра вырвался глухой стон. Ощущение рассыпавшихся вдоль поясницы мурашек так ему понравилось, что он поспешил повторить его и ритмично закачался на столь любезно предоставленном ему теле. Антон Андреевич в какой-то момент, похоже, сообразил, что ему запретили молчать, но не трогать, протянул свои длинные руки вперед, запустил их под рубашку и крепко сжал чужие бедра, пригвоздив к себе и тем самым проникнув еще глубже. Это он здорово придумал, решил Арсений Сергеевич, в очередной раз протяжно застонав, и тоже воспользовался руками, прижав правую к груди Антона Андреевича рядом с сердцем. Сердце стучало быстро, уверенно, радостно. Поспешность и спонтанность, конечно, в итоге сыграли свою злую роль, и спустя некоторое время Арсений Сергеевич начал морщиться, все сильнее ощущая трение и батистовых кальсон на изнанке голых бедер, и уже не такого маневренного члена внутри. — Подождите, — осмелился подать голос запыхавшийся Антон Андреевич и придержал Арсения Сергеевича, не дав снова насадиться. — Слишком сухо, я не хочу навредить вам больше, чем уже посмел. Если вы позволите… Он несколько неуклюже выбрался из-под растерявшегося Арсения Сергеевича, соскользнул с кровати и вот так, босой, пошлепал в сторону двери. Иррациональный страх быть покинутым при виде удаляющейся фигуры кольнул Арсения Сергеевича изнутри, но в эту же секунду Антон Андреевич, не дойдя пары шагов до выхода, обернулся с робким взволнованным выражением на лице. — Вы же никуда не уйдете? — спросил он затравленно. Со сбившимися кудрями, в измятой рубашке и едва не спадающих кальсонах, из прорези которых все еще виднелось очевидное доказательство его расположенности, он выглядел одновременно по-нелепому смешно и обжигающе желанно, так что Арсений Сергеевич не выдержал и ободряюще ему улыбнулся. — Никуда не уйду. Тот вернулся скоро, не успел Арсений Сергеевич даже размять затекшие колени. В руке он держал небольшую баночку со знакомым содержимым под товарным знаком Vaseline, и Арсений Сергеевич понимающе усмехнулся. Антон (Арсений Сергеевич рассудил, что в сложившихся обстоятельствах может позволить себе теперь хотя бы мысленно называть того только по имени) поставил баночку на постель возле изголовья, но сам почему-то вновь оказаться там же не торопился. — Я могу раздеться? — наконец уточнил он, и Арсений Сергеевич не сразу понял вопрос, ведь они оба были уже раздеты. А когда осознал, что тот имеет в виду полное обнажение, вспыхнул и порадовался, что рубашка скрывает дернувшийся в восторге член. — Если хотите, — уклончиво разрешил он, стараясь не выдавать своего энтузиазма. Продолжая задумчиво рассматривать его из-под ресниц, Антон сначала расстегнул пуговки на хлястике сзади, чтобы кальсоны упали вниз, а затем стянул рубашку через голову, еще больше взъерошив волосы. Как будто мало у Арсения Сергеевича, человека на пятом десятке, украшенного множеством засвидетельствованных в газетной хронике морщин на челе, было поводов заработать сердечный приступ. Белизна и нагота ослепили; он зажмурился и вслепую протянул вперед руки, но Антон отчего-то опять медлил. Арсений Сергеевич приоткрыл один глаз. — А вас я могу раздеть? — полюбопытствовал этот вредный человек. — Делайте, что хотите, черт бы вас побрал, — окончательно сдался Арсений Сергеевич. Шелковая ткань щекотно проехалась по плечам, исчезая с тела, но еще щекотнее на них ощущались поцелуи, которыми Антон незамедлительно принялся покрывать обнажившиеся участки кожи. Больше он не мешкал и не смущался, с какой-то неочевидной ловкостью оттеснив голого и красного Арсения Сергеевича к подушкам, а сам расположившись сверху. — Я был полностью прав, — шептал Антон, легонько прихватив губами правый сосок и заставив Арсения Сергеевич выгнуться. — Вы бы произвели куда больший фурор, чем Ольга Десмонд, появившись в подобном виде. Восхитительно! — Разве вы не обещали молчать? — апеллировал своим единственным аргументом Арсений Сергеевич, лишь бы не задохнуться. — Вот и молчите. Но чужое молчание ему тоже не особо помогало: Антон испачкал кремовыми сгустками сначала собственные пальцы, следом — спорадически подрагивающие бедра Арсения Сергеевича и уже спустя пару минут неспешно водил пальцами внутри, будто осматривался на новой территории. А у Арсения Сергеевича перехватывало дыхание, потому что это касание, без непосредственного участия гениталий, ощущалось куда более интимным и ласковым. Одновременно с этой сладкой пыткой Антон вновь принялся покрывать ему грудь и шею поцелуями. Арсений Сергеевич вдруг понял, что, потерявшись в удовольствии и смущении, не мог сообразить, куда деть руки. И вообще — как теперь он оказался тем, кто ограничен в инициативе? Он потянулся было, чтобы зачесать упавшую Антону на лоб прядь за ухо, но тот перехватил его руку и трепетно прижался губами к запястью, разглаживая острым кончиком языка запутавшуюся дорожку вен и сухожилий. В жизни с Арсением Сергеевичем никто такого не делал. — Что вы творите? — ахнул он, чувствуя, как от возбуждения поджимаются пальцы на ногах. — Раз уж вы велели мне молчать, я пытаюсь высказаться другим способом, — прошептал Антон в кожу. И его вторая рука все это время продолжала двигаться у Арсения Сергеевича между ног! Сколько выдержки вообще можно требовать от одного смертного человека?! Губы Антона тем временем опасно близко подобрались к лицу Арсения Сергеевича. Он отпрянул на пару секунд, проезжаясь ласковым взглядом по разнеженным чертам, и наконец прижался губами к губам так чутко, что Арсений Сергеевич мгновенно позабыл и о морщинах, в которые западает грим, и о прочих анатомических несовершенствах. — Лгун, — выдохнул он, когда Антон прекратил мучить его рот и благоговейно провел открытыми губами по ключице. — Не мужеложец, не мистер Хэзнатс, не следит за «Медовостями». — Между прочим, — заметил Антон, опять забывая про обещание молчать, но у Арсения Сергеевича уже не было никаких претензий на этот счет, — я никогда не утверждал ни того, ни другого, ни третьего. Потом он, слава богу, все же сообразил, что не пальцами едиными может обходиться в своем деле, подвернул руки и ноги под сгибы тела Арсения Сергеевича и вскоре вновь задвигался внутри него без лишних барьеров в виде слоев ткани и жеманного смущения. Он теперь сам пытался поймать его мягкие губы, и, если из-за быстрого ритма это не всегда удавалось, просто терся щекой обо все, что оказывалось возле лица: нос, скулу, подбородок, плечо. И каждое прикосновение запечатывалось одним из непроизнесенных слов — милый, родной, любимый, невероятный. Арсений Сергеевич не переживал, что они не звучали вслух сейчас: за окном едва смеркалось, а прислуга Антона должна была вернуться лишь утром, значит, у них было еще много времени, чтобы выговорить все то, что зудело внутри годами. А сейчас можно было просто наслаждаться. — Да-да-да-да, — застучали зубы, как от озноба, когда Антон стал толкаться резче и тяжелее. Тело напряглось в предвкушении горячей развязки, внутри все свело, и Арсения Сергеевича внезапно, исподтишка, окатило таким катарсисом, какой не видывала ни одна древнегреческая трагедия. — Почему рецензии неловкие? — спросил он несколько минут спустя. — Я бы мог подобрать много эпитетов к этим текстам, но неловкость — последняя характеристика, что с ними ассоциируется. Антон лежал рядом, прижавшись лицом к его голому боку. Чувствовалось, как тому хотелось закинуть поверх руку, но он теперь будто стеснялся заявить права и не решался. Вот же глупенький. Глупенький, милый, родной, любимый, невероятный… — Потому что, — вздохнул он, — заворачивать свои чувства в яркую обертку сарказма и иронии — это высшая степень неловкости. — Идиот, — повторил свой вердикт Арсений Сергеевич, сполз по подушке вниз, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и нежно, с чувством поцеловал. — Какой же гениальный идиот.

***

«…Если бы вам, многоуважаемые читатели, задали вопрос: какое качество для журналиста самое важное, что бы вы назвали в первую очередь? Бравый слог? Оперативность? Опыт? Умение идти в ногу со временем? Все эти навыки действительно важны, но, боюсь, ни один из них я бы на вершину списка установить не решился. А на самом деле важнейшее умение в нашем ремесле — это способность вовремя поставить точку. И в узком смысле, то есть в рамках одного конкретного материала, и в более широком, когда речь идет о том, в каком направлении движется твоя карьера. Да, дорогие друзья, вы все правильно поняли: это вступление к прощанию. Меня многие могут обвинить в заносчивости и дерзости, но и свои собственные ошибки я умею признавать. Один очень дорогой мне человек поймал меня на том, что в некоторых своих рецензиях я утратил объективность, погнавшись за личными целями, а утрата объективности для критика — это фатальная ошибка. Значит, пришла пора остановиться. «Неловкие рецензии» уходят в бессрочный отпуск. Но не спешите расстраиваться, друзья: это не означает, что мы прощаемся навсегда. Я непременно еще вернусь к вам. Возможно, с другим форматом. Возможно, в другом образе. Возможно, даже в другом издании, да простит меня г-н Шастун. Но обещаю, что мы еще обязательно встретимся. Не скучайте. С неизменной верой в лучшее, мистер Хэзнатс P.S. Интересно, сможете ли Вы узнать меня в следующий раз?..»