Темп галопа

Макс не до конца понимает, что он забыл в Париже. Пару дней назад завершился гоночный уик-энд в Австралии, вытянувший из Ферстаппена подозрительно дохуя сил. Пилотам предстояла небольшая передышка перед Китаем, и перманентно заёбанный Макс планировал провести свободное время в компании кошек, компьютера и холодного пива. Ну, может, ещё собственной руки и унылой дрочки. Но. Макс в Париже. Вместе с Ландо, чего Ферстаппен вообще никак не ожидал. Как же так вышло? Пару лет назад Норрис обзавёлся интересным приятелем, о котором Макс периодически слышал, но вживую никогда не видел. Эдакая фантастическая зверушка — то ли есть, то ли нет. Приятель этот, между прочим, коренной монегаск, в Монако, впрочем, давно не живущий, но периодически навещающий там своих родственников. Ландо познакомился с ним в ночном клубе, где одичало искал, с кем бы разово перепихнуться и разойтись, как в море корабли. Перепихнуться не получилось — хотя приятель, по словам самого Норриса, горяч просто адски — зато получилось душевно попиздеть за жили-были на пустой набережной под белое полусладкое. Вникать в тонкости чужих взаимоотношений Максу, в общем-то, не хотелось абсолютно, но прерывать бесконечный пиздёж Ландо было себе дороже, поэтому Макс молча слушал и кивал. Так вот. Шарль Леклер — профессиональный конкурист (до недавнего времени Макс понятия не имел, что это значит), пригласивший Норриса на какой-то важный турнир. И, по совместительству, прямой виновник того, что Ферстаппен сейчас находится не у себя дома, обложенный котами с ног до головы, а в ебучей Франции. Ведь вдохновлённый Ландо отчего-то решил, что Макс просто обязан поехать с ним. Ладно. Не «отчего-то». Причина заключалась в том, что Ферстаппен уже много лет был тотально одинок и все свободные от работы дни проводил в четырёх стенах, не имея желания развлекаться как-то по-особенному. И Норрис, будучи хорошим другом, настойчиво пытался это исправить. Обладая далеко не самым радужным характером, Макс мог бы послать его нахуй и провести время так, как считает нужным, но, кто бы что ни говорил, откровенным мудаком Ферстаппен не был и расстраивать товарища не хотел. Поэтому Париж. Гранд-Пала. — Не кисни, Макс, будет весело, — щебечет радостный Ландо, вышагивая рядом отвратительно бодро. — Ага, — уныло соглашается Макс, даже не стараясь звучать убеждённым. Бога ради, что может быть весёлого в лошадях? — Шарль должен встретить нас где-то здесь, — бормочет Норрис, внезапно останавливаясь, чтобы напечатать что-то в телефоне. Ферстаппен тормозит тоже и тяжело вздыхает, запихивая руки в карманы. Весь его вид в данную минуту намекает на полную безнадёгу, но Ландо этого, конечно, не замечает. — О! — Норрис вдруг вскидывается, заставляя Макса вздрогнуть. — Шарли! Уследив направление его взгляда, Ферстаппен оборачивается и натыкается глазами на единственного человека, который выглядит достаточно дружелюбным, чтобы направляться именно к ним. Что там говорил про своего приятеля Ландо? Адски горяч? Что ж. Макс согласен с данной характеристикой на все сто процентов. Молодой человек с идеальными чертами лица, одетый в белоснежный кашемировый свитер и такие же белоснежные брюки, не идёт, а буквально парит над этой грешной землёй, освещая всю улицу своей нереальной улыбкой. За собственные джинсы, командную толстовку и потрёпанный вид Ферстаппену становится стыдно. — Ландо! — мягким голосом произносит мужчина, заключая Норриса в крепкие объятия. — Рад тебя видеть! — Взаимно, дружище, — отзывается англичанин, чуть отстраняясь, и кладёт Шарлю руки на плечи, разглядывая его с театральной внимательностью. — Чёрт, ты с каждым годом выглядишь всё лучше и лучше. Это вообще законно? Ангелочек, как окрестил его про себя оторопевший Макс, смущённо смеётся, являя миру очаровательные ямочки на щеках. Щурит светло-зелёные глаза, обрамлённые густыми ресницами. Ферстаппен зависает. — Шарли, знакомься, это… — начинает Ландо, но Леклер его прерывает. — Знаю-знаю, — теперь Шарль улыбается лично ему, и Макса данное обстоятельство совсем выбивает из колеи. — Макс Ферстаппен, верно? Наслышан о тебе. Меня зовут Шарль. Леклер жмёт ему руку, открыто глядя прямо в глаза, и Ферстаппен насильно заставляет себя сказать что-то в ответ, чтобы не выглядеть полным придурком. — Рад встрече, — с подозрительной хрипотцой в голосе отзывается Макс, пожимая чужую ладонь чуть сильнее, чем стоило бы. — Пойдёмте, ребята, у нас не так много времени, — торопит их Шарль, и Ферстаппен осознаёт, что былая апатия вдруг улетучилась. — Уже не терпится увидеть малышку Мэри, — никак не комментируя странное поведение коллеги, поддерживает беседу Норрис. — Кто такая Мэри? — стараясь звучать расслаблено, вклинивается в разговор Макс. Он не может позволить Ландо перетянуть всё одеяло на себя. Если Ферстаппену придётся задавать глупые вопросы, чтобы заполучить внимание Леклера… что ж. Он пойдёт на эту жертву. Даже если загадочная Мэри вдруг окажется девушкой или, что в тысячу раз хуже, женой Шарля. — Моя лошадь, — развеивая опасения Макса, с особенной теплотой в голосе произносит Леклер. — Вообще-то её зовут Мэри Джамп, но Мэри — её домашняя кличка. Макс прекрасно узнаёт эту специфическую интонацию, когда кто-то говорит о своих питомцах. Когда речь заходит о Джимми и Сасси, Ферстаппен, вероятно, звучит точно так же. — Да, она чертовски милая, — добавляет Норрис, отступая чуть в сторону, и Макс неожиданно оказывается в ловушке, зажатый между ним и Шарлем. Он совсем не паникует, нет-нет. — Жалко, что вы приехали только к последнему дню, — непринуждённо сетует на них Шарль, чувствуя себя, кажется, абсолютно комфортно. — Вчера было классное конное шоу, а позавчера выступали детишки. Под одним всадником лошадь свечила так сильно, что почти высадила его из седла. Во взрослой категории вряд ли будет что-то подобное. Макс понятия не имеет, что означает «свечила», но со стыдливой неловкостью ловит себя на том, что слушает Леклера с открытым ртом, словно какая-нибудь фанатка. — Детишки? — ехидно переспрашивает Ландо. — Я смотрел программу, позавчера выступали всадники до двадцати пяти лет. Это их ты считаешь детишками? — О, перестань, — шутливо отмахивается Шарль. — Разница огромна. — Шарли, тебе двадцать семь. — Я это к тому, — с лисьей ловкостью переводит тему Леклер, — что вам может быть неинтересно смотреть, как великовозрастные профессионалы перепрыгивают барьеры. Особенно Максу, который, как я понимаю, далёк от конного спорта. Макс собирается горячо возразить, но Ландо, чёрт бы побрал его невероятно болтливый рот, делает это раньше него. — Не переживай, мы всё равно приехали только ради твоего выступления. — Тогда постараюсь не разочаровать, — ухмыляется Леклер, и Ферстаппен напряжённо молчит, не в силах заставить себя говорить. Они торопливо шагают по извилистым коридорам, минуя главный вход, чтобы добраться до временной конюшни, оборудованной в Гранд-Пале на время проведения турнира. Изнутри дворец выглядит даже лучше, чем снаружи, однако Макс смотрит только на ровную спину Шарля, немного ускорившегося и теперь идущего чуть впереди. Глядя на чужие белые вещи, Ферстаппен невольно задумывается, точно ли они идут в конюшню, а не в какую-нибудь вип-ложу. Они почти добираются до денников — Ферстаппен догадывается об этом по характерному запаху — когда Леклер вдруг останавливается возле одного из коневозов, роняя через плечо: — Дайте мне пару минут, я переоденусь. Когда Шарль скрывается за дверьми машины, Ландо неожиданно хлопает Макса по спине, заставляя его вздрогнуть, и произносит совершенно ехидно: — Кто-то попал, да? — Не понимаю, о чём ты, — сквозь сжатые зубы отзывается Ферстаппен, из принципа не глядя на друга. — Ну-ну, — ухмыляется Норрис, но тему не развивает, за что Макс ему совсем немного благодарен. Вскоре к ним возвращается Шарль, переодетый в турнирные вещи. Кипенно-белые бриджи, облепляющие идеальные ноги, которые Ферстаппен уже мечтает закинуть себе на плечи, высокие чёрные сапоги, налакированные до блеска, и белоснежное конное поло, подчёркивающее изящную талию. Белый цвет будет преследовать Макса в эротических снах до конца его жалкой жизни. — Можем идти, — зовёт их за собой Шарль, тактично не замечая, что Ферстаппен успел раздеть его взглядом. Ну, или делая вид, что не замечает. Зато Ландо замечает абсолютно точно и смотрит Максу в спину таким взглядом, что хочется передёрнуть плечами. Отстой. Они движутся прямиком к вороной лошади, которая умиротворённо стоит на развязках. Возле животного суетится какая-то девушка, тщательно вытирающая угольно-чёрную шерсть влажной тряпкой. Впрочем, Максу кажется, что чище уже некуда, потому что лошадь буквально сияет. — Спасибо, Алекс, дальше я сам, — улыбается Леклер, подходя к Мэри Джамп вплотную и с нежностью проводя обеими ладонями по её морде. — Конечно, Шарль, — девушка смущённо улыбается, заглядывая Шарлю едва ли не в рот. Макса она уже бесит. — Точно больше ничего не надо? — Нет-нет, моя малышка выглядит шикарно. Ещё раз спасибо. — Это моя работа, — Алекс кивает, бросая на Макса и Ландо незаинтересованный взгляд, и направляется в ту сторону, откуда парни только что пришли. — Кто это? — удивлённо интересуется Норрис, провожая девушку взглядом. — Я её раньше не видел. — Мой коновод, — бросает Леклер и продолжает сюсюкаться с лошадью, даже не оборачиваясь. — Она влюблена в тебя, — зачем-то комментирует Ферстаппен и тут же прикусывает себя за язык. Какой же, блять, идиот. Шарль замирает, закусывая изнутри щёку, и поворачивается к парням, глядя на них растерянным взглядом. — Я знаю, — произносит уже без улыбки. — Меня это расстраивает. Но она знает, что ей ничего не светит. — Почему? У тебя кто-то есть? — Макс идёт ва-банк, решая играть по-крупному. В конце концов, когда в его жизни было иначе? — Нет, — Леклер нервно дёргает уголком губ. — Потому что я играю за другую команду. — О, — единственное, на что хватает красноречивости Ферстаппена. Наблюдая за разворачивающейся сценой, Ландо выдаёт истеричный смешок, но поднимает руки в капитулирующем жесте, когда в его сторону устремляются сразу две пары рассерженных глаз. Мэри Джамп, очевидно озадаченная отсутствием внимания со стороны всадника, бодает его громадной головой в спину, вынуждая Шарля сделать неловкий шаг вперёд, почти падая в объятия Макса. Что ж, Ферстаппен готов признать, что лошади не так уж и плохи. — Эй, ты ведёшь себя неприлично, — смеясь, Леклер стремительно переключается на животное, отворачиваясь от Макса, затем ныряет под развязкой, останавливаясь возле лошадиного плеча, и смущённо предлагает: — Если хочешь, можешь её погладить. Макс хочет, вообще-то. Когда ещё он увидит живую лошадь на расстоянии вытянутой руки? Шерсть на ощупь оказывается гладкой и жёсткой, от сильного тела исходит приятное тепло, и Ферстаппену всё это действительно доставляет удовольствие, когда Мэри Джамп, впервые знакомясь с ним, увлечённо обнюхивает его пальцы, обдавая их горячим дыханием. — Можешь считать, что ты ей понравился, — хмыкает Шарль, разворачиваясь к деннику и принимаясь копаться в вещах. — Что у неё на голове? — удивлённо спрашивает Макс, только сейчас обращая внимание на то, что грива кобылы заплетена в мелкие косички, ювелирно свёрнутые в миниатюрные пучки. — Шишечки, — охотно отвечает Леклер, возвращая голосу непринуждённую дружелюбность. Да, Максу определённо стоило бы поучиться у него контролировать эмоции. — Регламент соревнований по конкуру их не требует, но мне так больше нравится. Придают лошади более презентабельный вид, на мой взгляд. Шарль кладёт на спину лошади покрывальце кричаще-алого цвета, заставляя Ландо возмущённо воскликнуть: — Ради всего святого, Шарль, ярко-красный вальтрап? — Что такого? — пожимает плечами Леклер. — Это не выездка, имею право надеть на неё хоть бирюзовый. К тому же, признай, красный ей очень идёт. — Знаешь, что мне это напоминает? — указывая пальцем в сторону хихикающего монегаска, обращается Норрис уже к Максу. — Феррари, — не думая ни секунды, отзывается Ферстаппен и сводит брови к переносице в притворном негодовании. — Да, забыл сказать, в Формуле-1 я болею за Феррари, — силясь скрыть веселье в голосе, произносит Леклер. — Шарль! — хором возмущаются гонщики, выглядя в крайней степени оскорблёнными. Шарль весело смеётся, примирительно поднимая вверх руки. — Расслабьтесь, просто шутка. Макс, конечно, не собирается уточнять, за кого в Формуле-1 Шарль болеет на самом деле, потому что, ну, ответ очевиден, если из всех гонщиков Леклер дружит только с Ландо. Ферстаппен догадывается, да, но слышать подтверждение своих догадок не хочет абсолютно. Поправив вальтрап, Шарль возлагает на спину лошади конкурное седло, выглядящее безмерно дорогим даже на скромный взгляд Макса, который, если кто-то ещё не понял, разбирается в конной амуниции весьма и весьма посредственно. Затем Леклер бережно упаковывает ноги Мэри Джамп в ногавки, проверяя, хорошо ли они держатся, и наконец-то надевает на лошадь уздечку. — У меня разминка начинается через десять минут, — уведомляет их Шарль, что-то печатая в телефоне. — Я написал Алекс, она проводит вас на трибуны. — Подожди, — крякает Ландо, отвлекаясь от наглаживания лошадиной шеи. — Мы обязаны вместе сфотографироваться, давайте, встаньте ближе друг к другу. Норрис хватает Макса за рукав толстовки, толкая его навстречу Леклеру, который рефлекторно выставляет руки вперёд, чтобы не дать Ферстаппену пропахать носом землю. В какой-то момент Максу кажется, что Шарль смущённо краснеет, однако наваждение пропадает, когда Леклер растягивает губы в хитрой улыбке, приобнимая пилота Ред Булла за талию. Макс старается не выглядеть слишком пришибленным. Ландо достаёт телефон, включая селфи-камеру, и улыбается во все свои тридцать два, придерживая кобылу за морду. Макс и Шарль, расположившиеся по другую сторону от лошадиной головы, смотрятся в кадре как закоренелые супруги, но Ферстаппен гонит эту неловкую мысль, чтобы не раскраснеться ещё сильнее. Больше всего пугает тот факт, что уже к вечеру эта фотография будет красоваться у Норриса в инстаграме. К счастью для всех, Алекс приходит за ними уже тогда, когда между Шарлем и Максом образуется приемлемая дистанция, не намекающая на что-то смущающее. Ферстаппен и Норрис занимают свои места на трибунах. Места отличные, с них видно каждый уголок просторного манежа, оборудованного в главной зале Гранд-Палы, и Макс даже какое-то время залипает на стеклянный купол, сквозь который помещение заливает мартовское солнце. Затем взгляд Ферстаппена опускается к барьерам, расставленным на песчаном грунте. — Воу, какая тут высота? — Метр шестьдесят, если верить программе, — отзывается Ландо, не отвлекаясь от фотографирования всего подряд. — Это же много, да? — неловко уточняет Макс. — Почти олимпийская высота, — усмехается Норрис. — Господи, откуда ты всё это знаешь? — Ну, если ты ещё не заметил, я немного общаюсь с профессиональным спортсменом. — Кстати, каким он выступает? — Одиннадцатым. Не пропустишь, не переживай. Ферстаппен закатывает глаза. Вскоре трибуны битком заполняются зрителями, играет торжественная музыка, а диктор на французском объявляет об открытии завершающего этапа турнира. Макс немного теряется в ощущениях, неожиданно заражённый всеобщим предвкушением. Всё вокруг выглядит весьма впечатляюще, надо признать. На манеже появляется первая всадница, приветствуя судей наклоном головы и лёгким взмахом руки. Ферстаппен следит за её выступлением внимательно, чтобы понять, чего вообще ожидать от конного спорта. Девушка уверенно преодолевает барьеры в абсолютной тишине. Никто не издаёт ни звука, и Макс смекает, что всё не просто так, поэтому тоже молчит. Когда лошадь перемахивает через последнее препятствие, трибуны взрываются аплодисментами, заставляющими Ферстаппена вздрогнуть от неожиданности. Диктор объявляет время прохождения маршрута, но Макс предсказуемо не ориентируется, хорошее оно или нет. По крайней мере, все барьеры остались целы и невредимы, что, по железной логике Ферстаппена, должно быть отличным знаком. Всадники сменяют друг друга, и Макс очень быстро оставляет попытки запомнить вычурные клички лошадей. Единственное, что откладывается в голове у Ферстаппена, это выступление седьмого спортсмена, чья лошадь, едва преодолев первый барьер, неожиданно подпрыгнула вверх, словно бык на родео, а затем резко затормозила перед вторым препятствием, перекинув всадника через голову и заставив его упасть на разноцветные брусья. — Выглядит больно, — морщится Макс. — Уверен, так оно и есть, — отвечает Ландо. — Не ожидал, что здесь будет что-то подобное. — Я тоже. Шарль прав, на соревнованиях настолько высокого уровня редко случаются такие инциденты. Но конный спорт есть конный спорт, здесь постоянно кто-нибудь падает, — заявляет Норрис с видом знатока. Макс вдруг понимает, что беспокоится за Шарля. К началу выступления Леклера Ферстаппен запоминает маршрут наизусть. Шарль появляется на манеже ослепительным силуэтом, и Макс тут же впивается в него взглядом. На Леклере надет ярко-красный редингот, гармонирующий с вальтрапом невозмутимой Мэри Джамп. Шарль суетливо оглядывается, довольно легко находя их места на трибунах, и энергично машет им рукой, заставляя сердце Макса рухнуть куда-то в пятки. Когда звенит колокольчик, разрешающий всаднику стартовать, Шарль поднимает лошадь в галоп, направляя её к первому барьеру. Ферстаппен следит за чужими передвижениями с замиранием сердца. Откровенно говоря, Шарль не просто скачет, он делает что-то невероятное. Лошадь под ним практически парит, кажется, даже не касаясь копытами грунта. Их движения чёткие и слаженные, Леклер грамотно срезает траекторию там, где это возможно, но не рискует без надобности. Мэри Джамп тоже очень старается, ощущая поддержку от всадника, это заметно даже Максу. Вскоре Шарль завершает свой идеально чистый маршрут под громкие аплодисменты, диктор восторженно заявляет, что на данный момент у Леклера лучшее время, и Макс по-настоящему рад это слышать. На оставшихся всадников Ферстаппен не смотрит. Вместо этого он находит инстаграм Шарля у Ландо в подписках, жалея, что не озаботился этим раньше, и начинает тайком изучать чужой профиль. Ну, тайком — сильно сказано. Норрис всё равно замечает поползновения друга и довольно ухмыляется, ничего, впрочем, не говоря. У Леклера солидное количество подписчиков, и Макс прекрасно их понимает, потому что профиль монегаска действительно смотрится круто. Красиво и выверенно, но, что парадоксально, сохраняя живую атмосферу. На всех фотографиях Шарль выглядит потрясающе счастливым, и это даже не кажется фальшью. Верхом на разных лошадях, в уютной конюшне, в отпуске, на рекламных снимках какого-то конного бренда — везде зелёные глаза светятся довольством. Видно, что Леклер искренне наслаждается своей работой. Когда приходит время награждения, Ферстаппен заворожённо смотрит, как радостный Шарль поднимается на верхнюю ступень пьедестала, беря в руки кубок и пышную наградную розетку. Вновь звучит торжественная музыка, и Макс отмечает, что не хватает только брызг шампанского, как на подиуме в Формуле-1. Отсутствие игристого, может, и к лучшему, потому что вид Леклера, облитого пузырящимся алкоголем — это слишком даже в фантазиях. После награждения Ландо снова заставляет их вместе сфотографироваться. А потом они втроём едут отмечать. Шарль показывает им свои любимые бары в Париже, попутно проводя экскурсию по городу. Его глаза искрятся удовлетворением от победы, а губы не перестают улыбаться, даже когда никто из них ничего не говорит. В этот момент Леклер напоминает Ферстаппену его самого, когда за плечами оказывается очередная выигранная гонка, и от подобного душевного единения, сдобренного щедрой порцией алкоголя, хочется в голос смеяться, не обращая внимания на окружающих. К полуночи они набираются так, что Ландо уже не очень осмысляет происходящее. Шарль помогает Максу доставить Норриса в отель, и Ферстаппен невероятно ему за это благодарен, потому что пьяный Ландо — это маленькая катастрофа, с которой невозможно справиться в одиночку. Когда англичанин валится на заправленную кровать, отключаясь просто мгновенно, Макс облегчённо выдыхает и выходит из номера, впервые в жизни оставаясь с Леклером наедине. Повисает неловкое молчание. — Ну… рад был познакомиться, — Ферстаппен неуверенно улыбается, протягивая Шарлю руку. Леклер смотрит на раскрытую ладонь как-то слишком уж долго, затем переводит нечитаемый взгляд на лицо Макса и, точно гепард во время охоты, молниеносно хватает ошалевшего Ферстаппена за шиворот толстовки, притягивая его для поцелуя. Максу, в общем-то, дважды намекать не надо, окей? Не разрывая поцелуй, он тащит Шарля в соседний номер, вслепую открывает дверь и заваливается внутрь, едва не заплетаясь в собственных ногах. Леклер дышит громко и тяжело, словно только что пробежал марафон, смотрит на Макса замыленным взглядом и выглядит так ахуенно, что у Ферстаппена сносит крышу. Шарль стягивает с Макса толстовку, ничего не говоря, хватается пальцами за чужие бока, явно не волнуясь насчёт синяков, и с жадностью припадает губами к молочной шее. Ферстаппен почти рычит, зажмуривая глаза, пропускает сквозь пальцы тёмные кудри и сжимает их в кулаке, игнорируя болезненное шипение. За волосы оттягивает Леклера от своей кожи, только чтобы впиться в его губы новым поцелуем. Они не целуются, а практически дерутся, пытаясь поймать нужный ритм. Их зубы больно сталкиваются, вынуждая на секунду притормозить, затем борьба продолжается с новой силой. Они кусаются и вылизывают друг другу рты, со стороны напоминая одержимых, тянут друг друга за волосы и шарят руками везде, куда только могут дотянуться. Максу отчего-то кажется, что, если бы они гоняли вместе на трассе, между ними летали бы искры. В какой-то момент без воздуха становится невыносимо, и Ферстаппен отстраняется только для того, чтобы наконец-то вытряхнуть Шарля из этого порочно-белого свитера. Они притягиваются друг к другу, аки магниты, но Макс не позволяет им зависнуть на одном месте, перемещая их обоих в сторону кровати. Ферстаппен роняет Леклера на свежие простыни, которые до сих пор хранят запах стирального порошка, и, стянув с себя джинсы без грамма изящества, тут же оказывается сверху. Шарль оплетает Макса руками и ногами, вновь запускает язык ему в рот и восхитительно стонет, притираясь к возбуждению Ферстаппена собственным членом. — Чёрт, погоди… — приподнимаясь на локтях, хрипит Макс. — Что, блять, такого важного ты хочешь мне сказать? — недовольно хмурится Леклер и впивается короткими ногтями в острые лопатки. — У меня с собой нет… ничего, — сообщает с некоторой неловкостью. Шарль закатывает глаза, ничего не отвечая, и резко меняет их местами, укладывая любовника на спину. Снова целует Ферстаппена в приоткрытые губы, заключив его щёки в ловушку из своих рук, затем отстраняется, неуловимо оказываясь между длинных ног. Оглаживает ладонями подрагивающие бёдра, растягивая губы в убийственной ухмылке, и разом снимает с Макса нижнее бельё, оставляя его полностью обнажённым. Пьяный мозг Ферстаппена смущение отрицает, поэтому голландец лишь разводит ноги шире, чтобы Леклер мог устроиться между ними с комфортом. Когда язык Шарля прикасается к его члену, слизывая предэякулят, Макса подкидывает на кровати, как от удара током. Но Леклер, чёрт бы побрал этого дьяволёнка с невинным лицом, не позволяет ему отстраниться, надёжно удерживая чужие ляжки горячими руками. Шарль берёт целиком. И в этот момент Ферстаппену хочется разрыдаться. Пытка длится не слишком долго, потому что у Макса ебейше давно не было секса, а Леклер чрезмерно хорош во всём, за что бы ни взялся. Ферстаппен кончает с позорным скулежом, за волосы удерживая Шарля на месте. Леклер отстраняется, быстро смаргивая бисеринки слёз, и тут же лезет к Максу целоваться. Ферстаппен целует его с полной отдачей, игнорируя вкус собственной спермы на припухших губах. Одной рукой притягивает Шарля ближе за шею, другой тянется к ширинке брюк, которые почему-то до сих пор на монегаске. Ныряет ладонью сразу в бельё, обхватывая пальцами чужой член, и укладывает Леклера к себе на грудь, когда того перетряхивает от пары резких движений. К счастью для обоих, перевозбуждённый и пьяный Шарль тоже кончает достаточно быстро, растекаясь на Максе приятной тяжестью. Кажется, в эту же секунду Леклер и отключается, отправляясь в царство Морфея.

***

Пробуждение кажется Ферстаппену адом, потому что сопровождается громкой трелью будильника. Макс возмущённо стонет, крепче обнимая горячее тело и утыкаясь лбом между разведённых лопаток. Тело зачем-то шевелится, лишая Ферстаппена последней надежды на продолжение сна. Шарль с очевидным трудом принимает сидячее положение, издавая невнятные звуки, и наконец-то выключает орущий телефон. Сгибается пополам и начинает тереть своё лицо обеими руками, силясь привести себя в чувство. — Сколько времени? — поочерёдно открывая то левый, то правый глаз, почти беззвучно спрашивает Макс. — Пять утра, — таким же убитым голосом отзывается Леклер. — Боже, как хорошо, что я завёл будильник до того, как мы пошли бухать. Ферстаппен бы посмеялся, но сил для этого нет совершенно. Поэтому он просто зарывается лицом в измятую подушку, обнимая её обеими руками, и через несколько секунд чувствует, как к его плечу прикасаются мягкие губы. Тут же ловит Шарля за талию, прижимая к себе. Они лежат лицом к лицу, переплетаясь ногами. Леклер выглядит так, будто не спал двое суток, и Макс уверен абсолютно точно, что сам сейчас ничем не лучше. Но они улыбаются друг другу, потому что не могут иначе. — Мне надо идти, — полушёпотом произносит Шарль, выводя на боку Макса абстрактные узоры. — Знаю, — отвечает Ферстаппен, но не сдвигается с места. — Мне было хорошо, — щуря хитрые глаза, добавляет монегаск. Макс молчит какое-то время, прислушиваясь к собственному сердцебиению, затем осторожно бормочет: — Может быть ещё лучше. Шарль вздрагивает и резко садится. За долю секунды Ферстаппен успевает тысячу раз испугаться, что всё испортил, поэтому садится тоже и невольно задерживает дыхание, наблюдая, как в голове Леклера со скрипом происходит мыслительный процесс. — Предлагаешь мне… отношения? — сведя брови к переносице, уточняет Шарль. — Почему нет? — Как ты себе это представляешь? Мы живём в разных странах. Я не смогу переехать в Монако, потому что здесь моя работа, и я… — Кто сказал, что переезжать нужно тебе? — Макс прерывает лихорадочный поток рассуждений. Леклер потрясённо захлопывает рот. — В смысле? — В сущности, — начинает объяснять Макс, — мне совершенно без разницы, из какой точки мира летать на работу. Кроме того, Монако и Франция буквально соседи, так что в моём графике почти ничего не изменится. Придётся немного подучить французский, конечно, но это же мелочи, да? — Ферстаппен дёргает уголком губ в намёке на улыбку. — Ты сейчас серьёзно? — Шарль, кажется, всё ещё не верит своим ушам. — Да ладно тебе, — шутливо закатывает глаза Макс, переплетая пальцы Леклера со своими. — Я купил себе самолёт, чтобы иметь возможность в любой момент улететь куда угодно. Соглашайся, Шарли. — Ты купил себе… что? — переспрашивает ошарашенный Шарль. — Самолёт, — с неожиданным смущением повторяет Ферстаппен. — Бога ради, Макс, — смеётся Леклер, одним только этим возвращая обстановке непринуждённость. — У тебя есть личный самолёт? Как я вообще оказался в твоей постели? — Волею судьбы, — ухмыляется Макс, притягивая Шарля для поцелуя. — Волею Ландо, ты хотел сказать, — продолжает хихикать Леклер. — Фу. Ни в коем случае. Кажется, у них всё только начинается.