Пленники удара.

Задание от Лиги Злодеев было простым: «убедить» новичка, мутанта по кличке Бронескорп, вступить в их ряды. Даби отнесся к этому с привычной презрительной легкостью. Убеждение — его любимый метод. Оно пахло жареным мясом и горелой плотью. Бронескорп, однако, оказался не из сговорчивых. Громадина ростом с грузовик, покрытая хитиновым панцирем, отливавшим маслянистой чернотой, он отказался. Сначала вежливо, низким, скрежещущим голосом. А когда Даби настаивал, прибегнув к аргументу в виде снопа синего пламени, — очень невежливо. Его стальные клешни, способные перерезать бронебойный снаряд, смяли броневик Лиги, как консервную банку, ясно дав понять, что он не собирается никому подчиняться. — Ну и ладно, — проворчал Даби, щелкая пальцами. — Просто придется немного поджарить твой бронированный зад. Но «креветка», как мысленно обозвал его Даби, оказалась крепким орешком. Его синее пламя, плавящее сталь, лишь обугливало хитин, оставляя сажевые подпалины и едкий дым, но не могло прожечь его. В ответ Бронескорп двигался с пугающей для своих размеров скоростью. Его жало, источающее липкую, ядовитую слизь, с шипением рассекало воздух, а клешни крушили все на своем пути. Битва быстро перекинулась из темного переулка на территорию заброшенной промышленной зоны. Царство ржавых цистерн, полуразрушенных конвейеров и битого стекла. Даби уже не улыбался. Он метался между ржавыми громадинами, чувствуя, как его собственное дыхание становится тяжелым и прерывистым. Пар от вспотевшего тела под курткой смешивался с едким дымом его же пламени. Он отскакивал от удара клешни, которая оставила в металлической стене цистерны вмятину размером с тележку. Адреналин медленно сменялся холодной, трезвой мыслью: он переоценил свои силы. Этот червяк был ему не по зубам в одиночку. Мысль была горькой, как пепел на губах. Именно в этот момент тень закрыла луну. С оглушительным вихрем, со свистом сотен лезвий, рассекающих воздух, с неба спикировала золотая молния. Не одно, а с десяток острых, как бритва, перьев вонзилось в чувствительные мембраны у основания хвоста и суставов чудовища. Бронескорп взревел — не от ярости, а от настоящей, пронзительной боли. Даби отпрыгнул в укрытие за груду кирпича, щурясь от поднятой пыли. — Ястреб, — просипел он, и в его голосе не было ни капли радости от спасения, лишь привычное раздражение, смешанное с горькой знакомостью. Герой №2 парил в воздухе, его ослепительный костюм и идеальные перья казались инородным телом в этом царстве грязи и разрушения. Его поза была идеальной, лицо — холодной, отполированной маской абсолютного героя. — Прекрати немедленно и сдайся, Даби, — раздался знакомый до боли металлический, и безэмоциональный голос. — О, иди ты! — крикнул в ответ Даби, выходя из укрытия. Ярость закипела в нем с новой силой. Его хотели принизить. Снова. Оттеснить, выставить слабым, нуждающимся в спасении несчастным злодеем. — Он первый начал! Ястреб проигнорировал его слова, как всегда. Его внимание было приковано к мутанту. Он атаковал с новой силой, но не в лоб. Они находили микротрещины, оставленные пламенем, били в щели между пластинами панциря, атаковали сухожилия и связки. Он и не пытался его уничтожить — он обездвиживал. Даби наблюдал за этим несколько секунд, и ярость в нем кипела все сильнее. Это был его бой, его добыча. С гневным криком, больше от бессилия, он выпустил сноп синего пламени. Но не в монстра, а перед ним, создав ослепительную огненную стену, которая отрезала Бронескорпу путь к отступлению и заставила его отшатнуться прямо под очередной залп перьев Ястреба. — Не вмешивайся! — проревел он, его голос сорвался на хрип. — Он мой! Я с ним разберусь! — Ты ставишь под угрозу миссию! — парировал Ястреб, едва уворачиваясь от слепого размашистого удара. — Отойди и жди задержания! Они снова, как это всегда с ними происходило, сражались друг против друга, используя одного и того же противника как предлог. Атака Кейго заставляла монстра отшатнуться прямо под выстрелы пламени Даби, которые, в свою очередь, вынуждали Кейго резко менять траекторию полета, едва не сталкиваясь с раскаленными цистернами. Но Бронескорп был силен и яростен. Ослепленный болью и огнем, он сделал резкий, почти инстинктивный выпад. Его жало, источающее ядовитую, шипящую слизь, метнулось не в парящего в воздухе героя, а в того, кто стоял на земле, — в Даби, который в этот момент переводил дыхание в норму, и пытаясь перевести дух и зажать бок, где тупая боль намекала на сломанное ребро. Время для Даби замедлилось до мучительной протяжности. Он увидел смерть: острое, костяное жало, покрытое блестящей ядовитой пленкой, уже в сантиметрах от его груди. Он почувствовал жар от огненной стены за спиной и леденящий холод неизбежности перед собой. Он даже не успел поднять руку для защиты. И тогда случилось то, чего он никак не мог ожидать. Золотая молния ринулась вниз. Не для атаки. Для спасения. Ястреб, нарушив все законы тактики и собственной безопасности, спикировал с невероятной скоростью, сбив Даби с ног мощным толчком и накрыв его своим телом. Глухой, влажный звук разорвал воздух. Острое жало прочертило глубокую, рваную царапину по спине героя, распоров белоснежную ткань костюма как бумагу и оставив на коже мгновенно алеющую кровавую полосу. Кейго глухо застонал от боли, и его тело обмякло на Даби. Они кубарем покатились по груде щебня и битого кирпича, запутавшись в конечностях, в обрывках плаща и куртки. Все завертелось в карусели из боли, пыли и оглушительного гула в ушах. Когда мир наконец перестал вращаться, Даби оказался прижат к холодной земле. На нем, всей своей тяжестью, лежал Ястреб. Его очки треснули, отколовшись с одной стороны, и обнажив один глаз. Глаз, зажмуренный от боли, в котором плескались шок, ярость и что-то еще, непонятное. Они замерли. Секунда. Другая. Дыхание Даби, прерывистое и хриплое, обжигало губы Кейго. Он чувствовал каждое напряжение мышц тела, придавившего его. От героя пахло озоном, свежей кровью, потом и едва уловимыми нотами дорогого геля для душа — запахом чужой, упорядоченной жизни. От самого Даби тянуло гарью, пеплом, пылью и кровью — знакомым смрадом его собственного существования. Вся ярость, все безумие Даби исчезли, испарились под тяжестью этого тела, которое только что спасло ему жизнь. Снова. Он видел боль в том единственном глазу, ту самую, глубоко запрятанную боль, которую они оба так яростно скрывали от всего мира. — Зачем? — выдохнул Даби, и его голос звучал непривычно тихо, хрило, без единой ноты привычной насмешки или злобы. Он был голым, обнаженным. Кейго ничего не ответил. Он просто смотрел на него через призму боли и сломанных очков. Его взгляд скользнул по шрамам на лице Даби, по его сумасшедшим, расширенным от адреналина голубым глазам, по опаленным, приоткрытым губам. В его взгляде было невыносимое месиво: профессиональная ярость, долг, непонятная ответственность и что-то еще… что-то давнее, темное и запретное, о чем они никогда не позволяли себе даже думать. И это молчание, этот взгляд стали последней каплей. Даби дернулся навстречу. Это не было нежностью. Это было столкновение. Катастрофа. Поцелуй был жёстким, требовательным, отчаянным и горьким — от крови, пепла и пыли. В нем была вся их ярость, все недосказанное за время противостояния, вся боль от постоянной борьбы друг с другом и с самими собой. Это был поцелуй-удар, поцелуй-укус. И Кейго ответил. Ответил с той же силой, той же яростью. Его рука в перчатке впилась в куртку Даби, не отталкивая, а притягивая, прижимая его к земле, стирая последние границы. Он отвечал на укус укусом, на ярость — яростью. Они разомкнулись на секунду, чтобы судорожно глотнуть воздух, их лбы соприкоснулись, дыхание сплелось в одно горячее облако. И снова — голодно, стихийно, отчаянно — их губы встретились. Уже не как в тот раз в битве, а с какой-то животной, непонятной страстью. Язык Даби обжег губы Кейго, вкус крови смешался со вкусом пепла и чего-то неуловимо знакомого, того, что осталось под шрамами и очками. Где-то рядом ревел оглушенный Бронескорп, слышались крики героев, приближающиеся сирены. Мир вокруг рушился и горел. А они, спрятанные за грудами мусора, целовались, как в последний раз, пытаясь оставить друг на друге знаки — синяки, царапины, ожоги — что-то реальное и осязаемое в этом безумном мире, где они были обречены стоять по разные стороны баррикад.

***

Сознание возвращалось к Кейго волнами, каждая из которых приносила с собой новый пласт боли. Она была густой, липкой, сосредоточенной в одной четко очерченной линии на спине — воспоминание, выжженное ядовитым жалом. Он лежал лицом вниз, и его мир сузился до холодного бетона под щекой, осколков кирпича, впивающихся в кожу, и оглушительного звона в ушах. Он был тяжелым, неподвижным, пригвожденным к земле собственным телом. Попытка открыть глаза провалилась. Веки отказывались подчиняться, налитые свинцом усталости и шока. Но другие чувства, обостренные до предела, работали за троих. Он слышал приглушенные, искаженные крики, нарастающий вой сирен полицейских и Героев — они уже близко. Слышал тяжелое, прерывистое дыхание… не свое. Чужое и близкое. И тогда он почувствовал это. На его тело, на окровавленную, пыльную спину, набросили что-то тяжелое и грубое. Ткань, пропахшая… им. И это был не просто запах. Это был коктейль из всего, что составляло суть этого человека, его отпечаток, его визитная карточка, которую не спутать ни с чем. Никто в его безупречном, стерильном мире героев не пах так. Не пах дешевыми сигаретами «Peace» — теми самыми, что продаются в переулках и оставляют на губах горьковатый привкус пепла. Не пах гарью от собственного пламени, едкой и сладковатой одновременно. Не пах пылью заброшенных мест, озоном после всплеска мощи и потом, липким, животным, проступающим сквозь дешевый одеколон, который даже не пытался это скрыть. И уж точно никто, абсолютно никто, кроме него, не носил эти длинные, потертые, бесформенные черные плащи из плотной, шершавой ткани, которая впитывала в себя все запахи разрушения. Даби. Мысль пронзила сознание, ясная и неоспоримая, как удар. Он узнал бы этот запах в кромешной тьме, на другом конце города. Этот запах злодея. Этот запах того, чьи губы, обожженные огнем, только что с яростью и отчаянием жгли его собственные. Плащ лег на рану небрежно, почти грубо, будто его накинули исключительно для того, чтобы скрыть доказательство от посторонних глаз. Не чтобы согреть. Не чтобы перевязать. Чтобы спрятать. В этом жесте не было ни капли нежности, да и не свойственна она была Даби. Сквозили лишь практицизм, доходящий до цинизма. И всё же в нём угадывалось нечто большее. Собственническое. «Это мой трофей. Моя добыча. Моё…». Что? Кейго не мог подобрать слова. Он почувствовал, как кто-то склонился совсем рядом. Горячее дыхание, с тем же знакомым горьковатым оттенком, обожгло его ухо. Губы, только что сливавшиеся с его губами в яростном поцелуе, почти коснулись кожи. И низкий, хриплый, нарочито спокойный голос прошептал всего несколько слов, врезавшихся в память острее лезвия: — Обязательно встретимся еще, птенчик. Фраза повисла в воздухе — не прощание, а отсрочка. Обещание новой схватки. Новой боли. Нового… чего-то, что не имело имени. Затем послышались торопливые, удаляющиеся шаги, звук которых быстро растворился в нарастающем хаосе прибывающего подкрепления. Кейго больше не пытался сопротивляться. Тяжесть плаща, пропитанного запахом Даби, стала его саваном. Он позволил тьме, гораздо более густой и безвозвратной, накрыть себя с головой. Он провалился в нее, унося с собой вкус крови, пепла и призрачное ощущение грубых губ на своих. Очнулся он от ровного, навязчивого гудения монитора и стерильного запаха больницы. Он лежал на животе, и первое, что осознал — это глухая, притупленная боль в спине, которую мощные анальгетики превратили в далекий, ненавязчивый фон. Он медленно открыл глаза, щурясь от яркого света. Взгляд, привыкший мгновенно оценивать обстановку, скользнул по комнате. Стандартная палата для высокопоставленных героев. Минимализм, чистота, дорогое оборудование. На прикроватной тумбочке стоял кувшин с водой, стакан. И огромная,искусно составленная фруктовая корзина. Она была слишком идеальной. Каждый фрукт — яблоко, груша, виноград, экзотическое манго — был идеальной формы, цвета и, без сомнения, вкуса. Рядом, прислоненная к хрустальной вазе, лежала открытка в плотном кремовом конверте. Кейго с легким усилием, чувствуя, как протестуют мышцы, потянулся и взял ее. Почерк на открытке был размашистым, уверенным, с характерным сильным нажимом. Он узнал его мгновенно. «Кейго. Мне доложили о твоем безрассудстве. Вызнала у главврача — жив, отделавшись новым шрамом для коллекции. В следующий раз, если решишь прикрывать собой нестабильных пироманов, прошу, подумай о бумажной работе, которую ты за этим обрекаешь меня и весь отдел. Мои нервы и твой костюм не безграничны. Выздоравливай. Оперативный штаб без тебя погружается в хаос.

                                                М.»

Он пробежал глазами по строчкам, и на его губах появилась легкая, почти невесомая улыбка. Мируко была верна себе. Даже через безэмоциональный, деловой текст он считывал ее — ярость, тщательно скрываемую за ширмой прагматизма, и тот самый ужасающий, всепоглощающий ужас, который она испытала, узнав о его ранении. Ее «сводит с ума» и «мои нервы» было высшей степенью проявления заботы. Ее способ сказать «я волновалась». Он положил записку обратно. И тогда его взгляд упал на другой угол комнаты, на небольшую консоль у окна. Там стоял букет. Три десятка черных роз, таких темных, что они казались провалами в пространстве, отливая бархатом и зловещим багрянцем на срезах. Они были лишены какой-либо изысканности упаковки — просто грубоватая черная бумага, смятая вокруг стеблей, будто их спешно завернули уличные торговцы. Ни лент, ни бантов, ни карточки на виду. Сердце Кейго сделало один громкий, тяжелый удар где-то в основании горла. Он заставил себя протянуть руку, пальцы скользнули по прохладным, как будто бы холодным, бархатным лепесткам, коснулись острых, опасных шипов. Он искал. И нашел. Глубоко, меж стеблей, почти у самой воды в вазе, была заткнута маленькая, мятая карточка. Бумага была дешевой, шершавой, похожей на обрывок упаковки от сигарет. Почерк был другим. Неровным, угловатым, колючим, будто буквы были не написаны, а выжжены на поверхности. Узнаваемым до спазма в груди. Он прочел: «Выздоравливай. Жду нашей встречи. Стоит тебя хорошенько отблагодарить за помощь, герой.» Ни подписи. Ни имени. Только обещание, брошенное как перчатка. То самое, что было прошептано ему в пыли, под аккомпанемент сирен, под тяжестью плаща, пропахшего врагом. Кейго откинулся на подушки, сжимая в пальцах грубый клочок бумаги. Он смотрел на черные розы, такие же двойственные и ядовитые, как и тот, кто их прислал. Благодарность? Насмешка? Вызов? Приглашение? Неважно. Он снова улыбнулся, на этот раз по-другому — без усталости, без иронии. Он закрыл глаза, снова ощущая на плечах призрачный вес черного плаща, обжигающее дыхание на своей шее и вкус запретного поцелуя, который теперь пахнет не только пеплом, но и черными розами.