Исход

Николай Павлович, Император Всероссийский, лежал в своих небольших покоях на нижнем этаже дворца. Большой вестибюль со сводами рядом с его комнатами был полон придворными: статс-дамы и фрейлины, высокие чины двора, министры, генералы, адъютанты ходили взад и вперед или стояли группами, безмолвные и убитые, словно тени, движущиеся в полумраке этого огромного помещения. Среди томительной тишины слышно было только завывание ветра, который порывами врывался в огромный дворцовый двор. Император умирал, как огромное дерево, поваленное бурей. Врачи, дежурные, приближенные к императрице, кто разносил новости двору, мельтешили тут и там, а самому умирающему, казалось, уже не было до них дела. Помутненным взором он видел священника, что причащал его и читал молитву, всю свою семью: детей, внуков плачущую милую Шарлотту. Когда на миг обманчиво полегчало, Николай сказал громко и величественно, благословляя близких: — Оставайтесь дружны, а теперь мне нужно побыть одному. Семья удалилась в соседнюю комнату, осталась только императрица и доктор Мандт. — Отдохни, — прошептал он Шарлотте. — Оставь меня подле себя. Я бы хотела уйти с тобою вместе, — сдавленно проговорила супруга. — Как радостно было бы вместе умереть. — Не греши, — ответил император, — ты должна сохранить себя для детей Страдания усиливались. Даже умирая, он вынужден был держать лицо, как держал всю жизнь. Николай позвал приближенных, чтобы проститься с ними: как будто в тумане или, точнее, в темноте зажигались свечи и перед императором представали знакомые лица князя Орлова или графа Адлерберга. Цесаревичу Николай поручил проститься с гвардией и с героическими защитниками Севастополя. — Скажи… Что я всегда старался работать на благо им. В тех случаях, когда это мне не удалось, это случалось от недостатка знания и умения. Я прощу их простить меня. Длинная ночь, не дотянувшая до равноденствия, уже подходила к концу. Призраки прошлого и невзгоды настоящего терзали Николая не меньше, чем физические страдания. Император не мог простить себе катастрофу в Крымской войне и собственную политическую недальновидность. «Я же говорил тебе, Никуш, — в памяти предательски зазвучал знакомый сипловатый голос. — Стране нужны реформы» И будто здесь, среди приближенных, так же, освещенное пламенем свечи, предстало лицо Павла Пестеля, навсегда 30-летнего, с выбритыми по моде бачками, с хищными серыми глазами и волчьей улыбкой… Бликами в памяти — лето в Тульчине, сладкое яблоко со стола Тульчинского полковника, сок течет по губам. Потом картинка резко сменилась: кровь на площади, снег, первый день царствования и мятеж… И голос учителя Ламздорфа трещит: «Я же говорил вам, Ваше Высочество, что вы ни на что не годны…» Шорох юбки — императрица, лишь ненадолго оставив своего супруга, вновь вернулась, отрешив его от воспоминаний на некоторое время. Лицо жены скорбное, черты как-то резко заострились, а глаза ясные, такие же, как и в молодости, как у Ксаши — в нее. — Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой, — сказала императрица нежным шепотом, — среди них Варенька Нелидова. Нелидова, которая 20лет была постоянной любовницей Николая, сходила с ума и убивалась от отчаяния в вестибюле — мудрая императрица, знавшая об этой связи, сжалилась над женщиной — Нет, дорогая, я не должен ее видеть, — отчеканил Николай, — ты ей скажешь, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня. Тут же чёрные итальянские глаза Вареньки в памяти, ее веселый смех и как смотрела она на Николая: как на божество, все 20 лет их тайной связи. Николаю везло с женщинами, как никому из Романовых: преданная любящая жена и преданная любящая любовница дорогого стоят. «С мужчинами не очень везло, да, Никусь?» — предательски зазвучал знакомый голос Пестеля. Николай застонал и в бреду прошептал знакомое до боли имя: «Паша!» — Тшшш, тшшш, — успокаивала жена, — кого ты зовёшь, дорогой? Николай был здесь и не здесь. Знобило. Тут же в памяти сырость Михайловского замка: детство, отца, Павла Петровича убили — как странно мельтешат воспоминания. Чашка с двуглавым гербом, из которой маленький Николай пил молоко, горячее и противное, потом чаепитие в семейном кругу, чашка с красиво нарисованным лицом брата Александра, уже, стало быть, после войны 12 года такая посуда была в ходу. И тут же брат Александр, живой, сильный, хоть и немного усталый, предстал в памяти. Хитрая византийская улыбка — мягко стелет, да жестко спать. — Брат мой, вам надлежит сделать смотр второй южной армии. Готовьтесь к путешествию в Тульчин, — и тут же жестче говорит: — Я доверяю тебе, как сыну. Как его подвести? Его, фигуру, заменяющую отца, но все же всегда плетущего свою игру. Правда доверяет? Или все же передаст трон Константину, объявив Николая ни на что негодным? Наконец в памяти, так отчетливо ясно, — Тульчин лета 1823 года: знойный, пыльный, со строгим дворцом Потоцкого и католическим монастырём на холме. Озеро, ветвистая ива, чудесные полевые цветы… Они с полковником Пестелем, вырвавшись ото всех, наслаждаются летним жаром. Николаю резко стало так жарко холодной предсмертной ночью, будто воспоминания и правда перенесли его в то навсегда ушедшее время. Павел что-то напевает себе под нос, собирает душистый букет - синее, зеленое, желтое в букете сливается в акварельную картинку. «Lieber, lieber, lieber», — тихо поет Пестель и исподтишка смотрит на Николая. — Mon prince, позвольте нарушить ваш покой. — Que s'est-il passé? — Желаю вам сказать, что вы истинно красивы, Ваше Высочество! — и преподносит цветы. — Примите мой скромный подарок! — Полковник… Я право не знаю… Это странно, вы не находите? — Примите, прошу вас. В знак моей искренней симпатии. Вы, подобно луне, озарили мою жизнь. — Боже, право дело, Павел Иванович, что вы говорите! — взгляды, улыбки, Николай смущённо принял цветы, Павел, отдавая букет, мимолетно провёл по его локтю. — Паша, Паша! Прости меня… Всхлип Шарлотты, снова ее нежный, всепонимающий голос возвращал в уходящую реальность — Все тебя простили, Николай. — Он не простит, — пробормотал император, — он никогда не простит. — Простит, — ответила супруга, будто бы знала, о ком идёт речь. Ночь тянулась, мучительная, как петля на шее. Доктор Мандт констатировал, что улучшений нет, надо готовиться к худшему, и лишь сожалел о том, как могучий организм императора погиб от обычного гриппа или же от той скорби, что терзала его изнутри. Николай сказал доктору: — Я не думал, что так трудно умирать. Теперь знаю. Лёгкие, как в огне, удушающий кашль разрывал горло. «Интересно, Павел в петле чувствовал то же?» — пронеслось в воспаленном сознании. Боже… В памяти предстали месяцы следствия, когда, чем больше вскрывалась страшная правда о Пестеле, тем сильнее бурлила ярость в сердце Николая. Сколько перьев обломил император в гневе, сжёг все проклятые любовные письма, повелел разрушить памятную табличку в Пажеском, подписал приговор — словом предпринял всё, чтобы уничтожить и Пестеля, и всякую память о нём. А после рокового решения осталась лишь зияющая пустота, годы боли и тоски. — Паша, — простонал Николь. — Я не должен был… — Знаешь, Ники, вот она, настоящая свобода! — снова Пестель, как наяву, молодой, красивый, дерзкий. В воспоминаниях императора они вновь лежали на тульчинском поле, Николай положил голову на широкое плечо полковника. Солнцем облитые летние просторы. Ники было хорошо, как никогда, здесь и сейчас, прижиматься к горячему телу Павла Пестеля. — Свобода, —продолжал Павел свои соблазнительные речи, — это лежать на траве с любимым человеком, наслаждаться пением птиц и солнечным летом. — Да ты романтик. — Что ж, пожалуй, Николь, и романтик во мне желает, чтобы это мгновение не кончалось. — Но нас хватятся, будут искать. Долг требует другого! — Разум мне бормочет то же, но сердце говорит, — Павел театрально отпрянул, раскинул руки, подставив ветру, как сокол в полете, — остановись мгновение, ты прекрасно! — Я завидую твоей свободе, Павел. — А я любуюсь твоей красотой, мон принц. Никогда не встречал такого совершенства… — Уйду, старый, лысый, — хрипло проговорил император жене, предчувствуя, что скоро все закончится и оттого нечего скрывать. — А он там молодой навсегда. — Там все молодые. Как в самые лучшие свои дни, — успокоила Шарлотта, пряча слезы в предрассветную темень. Ночь кончалась. Бледный свет петербургского зимнего утра проникал во дворец. Императрица Александра Фёдоровна вышла из покоев государя и сказала: «Все кончено». Наступила жуткая тишина, прерываемая глухими рыданиями. А Николай Павлович уже был не с ними. Боль ушла. Угас свет, утихли звуки. Николай погрузился в невиданный прежде покой. Казалось, умиротворение будет длиться вечно, как глубокий беспробудный сон. Колосья пшеницы шелестели на ветру, серебряное сияние окутало императора. Николай сделал вдох и открыл глаза. Пред взором предстали миллиарды звёзд, сколько не увидеть даже в ясную ночь. Целая вселенная распахнула перед ним бесконечные объятия. А ещё была Луна. Огромная, яркая, блестящая, как сапфир. Неведомая сила приподняла его, поставила на ноги. Николь оглядел себя, коснулся волос и понял, что снова молод. На мгновение его окутала радость, а потом все его мысли заняла Луна, которая стала сиять еще ярче. В отблесках ее волшебного света, он увидел силуэт, спускающийся с небес. «Апостол Пётр», — подумал Николай, сердце кольнул страх за предстоящий божий суд, но когда силуэт приблизился, бывший император всероссийский испугался уже иного. Павел Пестель предстал перед ним — молодой, живой, свободный, в изумрудном мундире, как в свои лучшие дни. Николай опустил взор в землю, не в силах смотреть на него — на свою любовь, мучителя, наказание. На родного Пашу. — Здравствуй, Ники, — Николай вздрогнул, уже и забыл, как по-настоящему звучал сиплый голос любимого. — Паша… — прошептал Николь. — Паша, прости меня, — слеза скользнула по щеке. Павел сделал шаг и обнял его, крепко, душевно. Николь трепетно сжал мягкий мундир в ответ, склонил голову и заплакал. Слёзы капали на густой эполет и тут же испарялись. Павел Иванович лучился золотым сиянием, грел мягким теплом и Ники. — Господи, Паша, — бормотал Ники. — Ты был прав. Я ничтожен без тебя. Все зря. Эти 30 лет. Надо было мне умереть тогда вместе с тобой. Я и умер. Внутри. Господи. Мне нет прощения! Николай отстранился от Павла, отступил на шаг. — Я готов к наказанию! К вечным мукам. И чтоб память обо мне и моем царствовании сгинула! Николай отвернулся, посмотрел на траву, ожидая, что сейчас разверзнутся пучины ада, но услышал лишь до боли знакомый сипловатый смех. — Николь, — отсмеявшись, Павел позвал его, и Ники несмело обернулся. Павел взял его за руку, мягко поцеловал ее. — Твоё наказание было на земле. Там в… спорном, но все же не самом плохом царствовании. И в твоем раскаянии. Я давно простил тебя. Я люблю тебя. Всегда любил! — Павел обнял его за плечи и поцеловал в губы. Николай вновь с наслаждением окунулся в полузабытые чувства. Обнял Павла и ответил ему с такой стратью, будто желал восполнить все 30 лет разлуки. Слияние их душ здесь ощущалось ярко. Как вихрь льда и пламени. Две половинки единой души. — Нас ждёт покой и вечность вместе, — прошептал Павел спустя время блаженства. Николай радостно улыбнулся ему. Они соединили руки и вознеслись к прекрасному серебряному свету, где им не помешают ни корона, ни тайные общества. Навсегда вместе.