Осколки его души

Монотонный звук часов не успокаивал, а лишь дарил всё большее напряжение. Ферит то и дело косился на циферблат, мысленно отсчитывая оставшиеся минуты от сеанса. Сейран сегодня не было — мужчина отправил её на работу, твёрдо убеждая девушку, что всё в порядке, что ему необходимо побыть одному и разобраться в собственных мыслях. Было видно, что Сейран не поверила ни на секунду. В её глазах читалось недоверие, смешанное с тревогой, но она молча кивнула и ушла, не став настаивать, не начав спорить, как сделала бы ещё полгода назад. Это‑то и вызвало у него горькую усмешку: старая Сейран никогда бы не дала ему пространства. Она бы боялась, что он замыкается в себе, что не делится тем, что его гложет. Она бы попыталась прокрасться в кабинет к терапевту, устроила бы скандал из‑за того, что её туда не пускают, требовала бы объяснений, не отступала бы, пока не получила бы ответы. «Изменилась, повзрослела, стала немного другой. Более спокойной», — думал Ферит, невольно сравнивая нынешнюю Сейран с той, которую знал раньше. И не знал, как к этому относиться. С одной стороны, ему нравилось, что она стала сдержаннее, научилась держать эмоции под контролем, не бросаться с головой в конфликт. С другой — он ловил себя на мысли, что скучает по её прежней горячности, по тому, как она без оглядки отстаивала своё мнение, как яростно защищала то, что было ей дорого. Да, в ней всё ещё присутствовала необдуманность действий и эмоциональные взрывы. Да, она по‑прежнему врала — иногда по мелочам, иногда по‑крупному, — доводя его до белого каления. Она скрывала правду, которая могла навредить ей самой, не думая о последствиях, не заботясь о том, как это отразится на нём. Она по‑прежнему не думала о себе, бросаясь на помощь другим, забывая о собственной безопасности. Но он не мог отрицать: она повзрослела. И будто пыталась его услышать. Терпеливо выслушивала все его обвинения в моменты срывов, не перебивала, не огрызалась, а ждала, пока он выговорится. Пыталась объясниться после ссоры, подбирая слова, стараясь быть понятой. Временами убегала, сводя его с ума своим молчанием, своей отстранённостью — но всегда возвращалась. Всегда. — Господин Ферит, как ваши дела? Мысли о жене унесли его далеко, в воспоминания о её взгляде, о том, как она, уходя, задержалась в дверях, будто хотела что‑то сказать, но передумала. Он удивлённо сморгнул, возвращаясь в реальность. От сеанса прошло уже полчаса. Ферит отчаянно надеялся, что доктор не заговорит с ним, что сможет просто просидеть эти шестьдесят минут в молчании, наблюдая за танцем пылинок в луче солнца, пробивающемся сквозь жалюзи. Однако оказался под прицелом голубых глаз, которые сканировали его, словно рентген, замечая малейшее движение мышц, малейший сдвиг в выражении лица. Статный мужчина лет сорока пяти наблюдал за ним, считывая каждое движение: как Ферит сжимает и разжимает пальцы, как нервно проводит ладонью по колену, как избегает прямого взгляда. Временами доктор останавливался, чтобы записать что‑то в своём дневнике — короткие фразы, метки, непонятные Фериту. Странно: он почти не говорил. Врач не задавал вопросов — просто молчал и ждал, пока пациент заговорит сам, давая ему пространство для самовыражения, для проговаривания того, что копилось внутри. Видимо, заметив, что Ферит будто находится не здесь, что мысли его где‑то далеко, доктор решил вернуть его на землю: — Вы отменили сеансы на прошлой неделе? Что‑то случилось? Вы заболели? — Я выезжал. В голове пронеслось: «Я убегал. Снова убегал, как всегда, когда становилось слишком больно, слишком сложно». — Сегодня ваша жена не пришла, — произнёс врач ровным, спокойным голосом, делая пометку в блокноте. Его рука двигалась плавно, без суеты, будто каждое слово, каждый жест были частью давно отработанного ритуала. — И незачем ей здесь быть, — ответил Ферит с таким раздражением, что оно, казалось, отпечаталось в каждой клеточке его лица, проступило сквозь кожу, как чернила сквозь промокашку. — Да она и не хочет… Не после того, как… — Он резко остановился, с опаской взглянув на психотерапевта, словно боясь, что тот прочтёт его мысли, докопается до того, что он так старательно прятал. — Неважно. Я её знаю — она не хочет. — Не хочет она или вы? Вы её спрашивали? — спокойно уточнил доктор, не повышая голоса, Его взгляд оставался мягким, но в нём читалась настойчивость. Воспоминания услужливо унесли его в тот момент, когда из её уст вырвались слова: «Я тебя боюсь». Он до сих пор помнил её взгляд — не гневный, не обиженный, а испуганный, словно перед ней стоял не муж, а незнакомец, чьи действия непредсказуемы, чьи слова могут ранить. И хоть они поговорили после этого, хоть даже помирились, пусть и формально, неприятный осадок остался на душе. Слова всё ещё терзали его изнутри, как заноза, которую не удаётся вытащить. — Она меня боится, — тихо произнёс он, и голос его дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не допустить. — Хотя чего я удивляюсь? Поэтому даже если она скажет, что хочет… скорее всего, это будет ложь. Как и наш первый брак. Да и второй, наверное, тоже. Он криво ухмыльнулся, но в этой улыбке не было ни иронии, ни веселья — только горечь и усталость. — Почему вы так решили? Это она вам так сказала? — спросил психотерапевт, всё так же спокойно, без осуждения, без попытки навязать свою точку зрения. Вопросы врача вызывали в нём новую волну раздражения, почти гнева. Казалось, он готов был встать, развернуться и уйти, хлопнуть дверью, Но слова сами полились рекой, вырвались наружу, как вода из прорванной плотины: — Так вот в чём ваша работа — ставить под сомнение мои суждения? Не выйдет. Я её знаю. В первый раз её силком. В первый раз её силком выдали за меня замуж. Во второй… я не уверен, вышла ли она замуж за меня по любви. Возможно, она просто хотела спастись от отца. А сейчас она половину из этого не помнит. И это является моим спасением. Он резко замолчал, осознав, что сказал слишком много, что переступил невидимую черту, которую сам же и установил. Комната будто сузилась, стены приблизились, воздух стал густым и тяжёлым, словно пропитанным невысказанными словами, невыплаканными слезами, нераскрытыми тайнами. Ферит глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки, выровнять дыхание, вернуть контроль над голосом, над мыслями, над собой. Доктор терпеливо ждал, не торопил, не перебивал, не пытался заполнить паузу своими словами. Лишь слегка наклонил голову, показывая, что слушает, что готов ждать столько, сколько потребуется. Его молчание не было давящим — оно было тем пространством, в котором можно было найти нужные слова, если, конечно, они вообще существовали. — Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, — наконец выдавил Ферит, и в его голосе прозвучала не злость, не раздражение, а усталость — глубокая, всепоглощающая, та, что накапливается годами, капля за каплей, пока не становится невыносимой. — Но, кажется, именно этим и пугаю её больше всего. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони — он едва ощущал эту боль, зато чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Психотерапевт лишь легонько выдохнул, сохраняя невозмутимость: —Простите меня за мою дерзость. Но я так и не услышала ответ на свой вопрос. Это она вам так сказала? — Нет, — резко ответил Ферит. — Но я знаю, что она врёт. Постоянно. Неделю назад я поймал её на вранье. — И что вы чувствуете? — мягко спросил врач. — Я чувствую… — Ферит раздражённо провёл рукой по лицу, смахивая невидимую паутину. В воздухе едва уловимо пахло антисептиком и старой бумагой — этот запах всегда действовал на него угнетающе. — Я чувствую раздражение. Моя жена, которая только вернулась ко мне, подвергает себя опасности. Ей плевать на моё мнение по поводу беременности. Ей плевать на то, что у меня идёт война с дедом. Она всё равно идёт на встречу с сестрой. Ей плевать. Впрочем, как и всегда. — Понимаю ваши чувства, — спокойно произнёс психотерапевт. — Это неприятно, когда тебе врут. Ты чувствуешь себя обманутым. Тем, кому доверяешь. Это больно, я понимаю. Именно поэтому вы уехали, да? — Не совсем, — с раздражением ответил Ферит. Он провёл ладонью по колену, ощущая текстуру ткани, пытаясь сосредоточиться на этом тактильном ощущении. — Она сказала, что боится меня. И я дал ей пространство. Иначе бы она ушла. Всегда уходила. Врач сделал пометку в своём ежедневнике, затем остановился и поднял взгляд: — Но она всё ещё здесь. Как думаете, почему? Ферит невесело ухмыльнулся: — Не знаю. Сам не понимаю. — Вы сказали, что вашу жену вынудили выйти за вас замуж в первый раз, а во второй раз вы думаете, что она хотела сбежать от отца? Если я не прав, поправьте меня. Ваша жена подвергалась физическим истязаниям, ведь так? Ферит болезненно поморщился. Эта тема была для него невыносима. Он сжал ладони в кулаки, сглотнул вязкую слюну: — Да… Я даже сам не понимал, как до того момента, пока не увидел… Картина из прошлого всплыла в его голове: Казым вырывает ногти щипцами, а Сертер мучается от боли и кричит не переставая. В тот момент ему показалось, будто его собственные ногти вырывают изнутри. — Вы видели, как пытали её? — спросил доктор. — Нет, конечно, нет! — кулаки Ферита машинально сжались, зубы клацнули. Он резко отодвинул стул — тот пронзительно скрипнул по полу. На секунду показалось, что он встанет и уйдёт. Но он остался. Только глаза потемнели, а на виске забилась жилка. — Как вы могли такое подумать? Я бы не позволил! — Вы правы. Моё высказывание могло вас ранить. Давайте представим другое. Представьте, что вы сломали дорогую красивую вазу, которая дорога вашему обидчику. И вы понимаете: если скажете правду, вам прилетит. У вас есть выход — соврать. Сделать вид, что, например, кошка разбила вазу или вас вообще не было дома, когда она разбилась. Тогда не будет избиений. Что бы вы сделали? — Намекаете, что я избиваю свою жену? — голос Ферита повысился. — Нет, конечно, нет!Но что бы вы сделали в описанной ситуации? — Соврал бы, конечно. Если это может меня спасти. — Вот именно. Представьте, что для вашей жены ложь — это единственное спасение. Она знает, что вы её не ударите. Она знает, что вы ей ничего не сделаете. Но паттерны, которые мы впитали в детстве, сложно менять..Господин Ферит, вы любите свою жену? — неожиданно спросил психотерапевт. Вопрос ввёл Ферита в ступор. В ушах зазвучал отдалённый звон, будто гдето далеко били в колокол. — Конечно. Естественно. — А теперь представьте: ваша жена — она как орешек Скорлупа» — это её молчание, её ложь, её уходы .И вы правы, вы её очень хорошо знаете, потому что любите. И пока вокруг опасно, она прячется в свою скорлупу. Скорее всего, врёт. Да, вы правы — это ужасно неприятно. И вы правы в том, что злитесь. Ведь с ней может случиться всё что угодно, и вы должны знать о её безопасности. Но такой контроль давит на неё. Давил бы на каждого человека, наверное. Ферит лишь фыркнул: — Посмотрел бы я на вас, если бы у вас дважды пропала жена… и вы не знали, где она пять лет! — его голос дрогнул на последнем слове, но он тут же сжал зубы, будто боялся, что ещё одно слово — и прорвётся то, что он годами держал взаперти. В горле встал ком, такой плотный, что трудно было дышать. — То, что вы пережили, — это тяжело. Расскажите мне о том случае. Расскажите, как прожили эти пять лет. — Нет! — строго выплюнул Ферит. Его пальцы снова сжались в кулаки, на тыльной стороне ладони выступили вены. — Хорошо. Наше время почти вышло. У меня будет для вас задание. Сегодня вы высказали своё мнение о вашем первом и втором браке, о том, что она вам врёт, о том, что, скорее всего, во второй брак она пошла, потому что боялась отца. Спросите её. Вы должны знать точный ответ. Всё, что мы знаем, является нашими представлениями. Однако если мы не спрашиваем напрямую, представление остаётся лишь пустым предположением, а не фактом. — Я бы хотел, чтобы на следующий сеанс вы пришли вместе, — произнёс психотерапевт, закрывая блокнот. **** вномерный ритм циферблатов лишь усиливал напряжение, заставляя Сейран всё больше нервничать. Желание съесть что-нибудь вкусное пересиливало подступающую тошноту. Голова кружилась — токсикоз давал о себе знать. В висках стучало, а во рту то и дело появлялся металлический привкус. Она глотнула воды из стакана на столе, но это не помогло. Совсем скоро у девушки завершится 12я неделя — самый опасный период первого триместра. Всего через два дня ей предстояло пойти на первое УЗИ. Эта мысль заставляла её нервничать ещё сильнее. Она не понимала, как себя вести. Будто, если она увидит ребёнка на экране, то наконец почувствует: это реально. До сих пор вся ситуация казалась ей сном — странным, чудаковатым, но до ужаса приятным. Да, она нервничала — в её положении невозможно было оставаться спокойной. Но даже отъезд Ферита не омрачил того светлого чувства радости, которое рождалось внутри от осознания: она беременна. Головокружение усилилось, и цифры на документе перед глазами начали расплываться. — Тебе пора отдохнуть, — мелодичный голос Эдже буквально заставил Сейран подскочить. Она прижала руку к сердцу: — Ой, это ты? Прости, ты меня напугала. Эдже стояла перед ней с подносом в руках. На нём красовались котлеты кёфте и пахлава. Запах пахлавы ударил в нос — сладкий, медовый. На секунду ей показалось, что она сейчас расплачется от желания съесть кусочек. А в следующую — к горлу подкатила волна тошноты. — Я бы, конечно, добавила медленных углеводов, — с улыбкой заметила Эдже. — Но ты их не жалуешь. А то нападаешь на мясо и сладости… Честно говоря, даже не знаю, кто у тебя — мальчик или девочка. Если смотреть по мясу, то мальчик, а если по сладостям — то девочка. — А если я хочу и мясо, и пахлаву одновременно? — слабо улыбнулась Сейран. — Тогда у нас двойня? Я не хочу есть спасибо. Ответом послужило недовольное урчание ее собственного живота — Помоему, твой организм с тобой явно не согласен. Он бунтует и устраивает забастовку! — звонко рассмеялась Эдже. Сейран закатила глаза: — Это невозможно, это ужасно! Я то хочу есть, то не хочу… О Аллах! Эдже прошла вглубь комнаты, освободила место на столе и поставила поднос с едой. — Я, конечно, понимаю, ты заработалась, но если что то случится с тобой во время работы, Ферит нас прибьёт. Хотя… Честно говоря, тебя здесь все обожают. Сейран лишь тяжело вздохнула: — Финансовые операции — это не моё. Как Ферит справляется… И вообще, я люблю больше рисовать. И зачем мне всё это? Бизнес… Она вдруг рассмеялась — звонко, отрывисто, чем заставила Сейран удивиться. Эдже хлопнула себя по колену, не сдерживая смеха, а потом вдруг потянулась и сжала пальцы Сейран. — О Аллах, наконец то ты это признала! — воскликнула Эдже. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты никогда этого не скажешь. — Что признала? О чём ты? — удивилась Сейран. Эдже легонько поднесла пальцы к носу, пытаясь успокоиться. В уголках её глаз появились слёзы, а на лице — лёгкие морщинки, которые, тем не менее, её совсем не портили. Наконец она успокоилась, попыталась отдышаться и произнесла: — Прости. Я просто как вчера помню, как ты, как заведённая, твердила мне, что покоришь этот рынок назло Корханам — Я? — Сейран удивилась, пытаясь уложить новую информацию. — Я была настолько амбициозной? — Скорее злой, — усмехнулась Эдже. — А по факту; тебе нравилось учиться И рисовать… Нд семья всё равно для тебя была важнее. Вернее, не семья… а Ферит. Он и был твоей семьёй. … Помню, месяцами носила твою домашку преподавателю, потому что ты не могла появиться в институте из за Ферита. и Пело Все бегала за ним, чтобы он не натворил делов.Не прибил Сертера или саму Пело — Что ж, — произнесла Сейран с мягкой улыбкой, — похоже на меня. — Вот тебя прям разрывало от непонимания, куда деться: либо учёба, либо семья. Учёба или семья? — А где Ферит? — спросила Эдже. — Не поверю, что этот дракон оставил свою жемчужину. Хотя, зараза, укатил в Лондон… — Он скоро вернётся, — тихо ответила Сейран. Она не хотела рассказывать всем, что Ферит уходит к врачу — ей казалось, что ему это было бы неприятно. Да и пересудов она тоже не желала. — Ладно, ты не против, если я составлю тебе компанию? Поболтаем — я так давно с тобой не болтала, — предложила Эдже. Сейран тепло улыбнулась: — Не против. Конечно, не против. ***** Она вернулась домой к шести вечера. Ноги ужасно гудели, а голова болела настолько сильно, что казалось: ещё немного — и она рухнет на пол. Слабость окутывала тело, и всё, о чём она мечтала, — это горячая ванна и, возможно, объятия мужа. Совсем немного. Совсем чуть чуть. Ферит встретил её на кухне. — Привет, — ответила она с тёплой и мягкой улыбкой. — Как ты? Сапожки никак не расстёгивались, и она не понимала почему. Ей хотелось спать и есть. Слабость обволакивала её, словно пуховое одеяло. Уже две минуты она пыталась справиться с неподатливым замком на серых сапожках… Где то вдалеке тикали часы, а за окном шелестел дождь. Обычный вечер. . Серые сапожки на небольшом каблучке — скоро от них придётся отказаться. Когда то они были её любимыми, но сейчас лишь раздражали. Она даже не заметила, как тихо подошёл Ферит. Он помог ей снять обувь — аккуратно, нежно, почти невесомо, освобождая её ноги от приятных оков сапог. Показалось, он только недавно принял душ: капли блестели на кудрях, будто бриллианты на свету. Он тепло улыбнулся и смотрел на неё снизу вверх. Повинуясь минутному порыву, она припала к его губам и коротко поцеловала — тихо, нетребовательно, спокойно. — А вот сейчас точно хороший день, — сказала она, коротко подмигнув. Он лишь самодовольно хмыкнул, но продолжал рассматривать её с головы до ног, будто проверяя, всё ли в порядке. — Эй, ну всё со мной в порядке. Ты как? — спросила она. Он коротко пожал плечами и спрятал взгляд, словно хотел о чёмто спросить, но не решался. — Ладно, мистер: "я не буду с вами разговаривать, хотя мне есть что спросить, но я не хочу". Я хочу поесть, — бросила она, направляясь к кухне. Ферит лишь кивнул, словно пропуская её вперёд. Ноги вдруг почувствовали небывалую теплоту и лёгкость — и будто в благодарность за это слегка пританцовывали. — Сейран, можно вопрос? — донеслось сзади. Даже не оборачиваясь, она ответила с той же лёгкостью: — Да, конечно. Что такое, Ферит? — Ты не уходишь… потому что боишься вернуться к отцу? Вопрос упал прямо в спину, заставил её застыть как вкопанную. Казалось, вся усталость ушла из ног, а на лице, наверное, отразился шок. Она развернулась, будто не верила своим ушам. Хотя — почему «будто»? Она действительно не верила. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Ах, Ферит, — начала она с сарказмом, — лучше бы не слышала. — Ответь, пожалуйста, на вопрос. — То есть ты буквально пропустил мимо ушей то, что я сказала тебе, когда ты вернулся из своего Лондона, куда уехал на неделю? И обвиняешь меня в том… в том, что я с тобой, потому что боюсь вернуться к отцу? Ты меня путаешь с моей сестрой. Нет, Ферит. Я с тобой и здесь — потому что я хочу здесь быть. Тебе напомнить, что я спокойно возвращалась к своему отцу, когда мы были в ссоре? — Это другое, — произнёс он тихо, но весьма твёрдо. Она устало прикрыла глаза, будто не веря во всё происходящее. — Это невозможно… Нет, это невозможно. Я, конечно, понимаю, что редко говорю «я люблю тебя», но мне кажется, это и так видно. Ладно, давай подумаем: у меня были другие способы не возвращаться даже к отцу. Я могла поехать в Лондон, в Париж — как я это, в принципе, и сделала. Чем не горжусь, — добавила она тише. — В первый раз, не разобравшись в ситуации… — Я тебя не обвиняю, — перебил Ферит. — Я просто хочу узнать… Она продолжила, уже более тихо: — Так ты и так знаешь, Ферит. Но почему ты не веришь? Я сказала правду: я тебя боюсь. Но я от тебя не отказываюсь. Если это продолжится — да, я уйду. Но пока ты готов работать — я тоже буду рядом. И мне всё равно, насколько сильно ты в себя не веришь. Потому что это единственная причина, почему ты вбил себе это в голову. А сейчас прости, мне надо поесть и лечь спать. Она развернулась и вышла из комнаты. Ферит почувствовал себя круглым идиотом. После разговора прошло около получаса. Она уже приняла душ, поужинала, демонстративно делая вид, что обиделась. Легла в их общую кровать, оставив вторую половину свободной, но при этом не сказав прямо, что ждёт его. Вещи на диване были расставлены так, чтобы он понял: она ждёт его в кровати. Вторая половина кровати прогнулась под его весом. Он лёг на бок, внимательно наблюдая за тем, как она лежит. Она пыталась притвориться спящей, но он вдруг произнёс: — Я знаю, что ты не спишь. Я всегда знаю, когда ты не спишь. — Не всегда, — раздражённо ответила она, не открывая глаз — О, милая, всегда… Даже когда ты подслушивала телефонный разговор. Он усмехнулся, будто своим мыслям: — У тебя дыхание другое, когда ты не спишь. Более быстрое, что ли? — Да ты сонолог, — произнесла она всё так же, не открывая глаз. — Сейран… — его голос дрогнул. — Я не знаю, как с этим справиться. С тем, что ты меня боишься. С тем, что ты потеряла память и почти ничего не помнишь. С тем, что ты беременна… И несмотря на то, что я безумно хотел радоваться нашему ребёнку… Она осторожно открыла глаза: — Правда хотел? — Ты не представляешь, как… — он замолчал, подбирая слова. — Каждый раз, когда я думаю об этом, внутри чтото сжимается. Я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Что не смогу защитить вас обоих. Что всё разрушу. Он сглотнул вязкую слюну и продолжил, запинаясь: — То, что ты… можешь умереть? И, по сути, по моей вине… Это сильнее меня. Всё это сильнее. И это не значит, что я не рад, что ты вернулась. Очень рад, правда, очень рад. Она придвинулась ближе, нежно коснулась его губ поцелуем — мягким, успокаивающим. Чувствовала, как дрожит его тело, как напряжены мышцы под её ладонями. — Знаешь, твой психолог работает, а то я уже устала от этих «ты потеряла память, но я в порядке», «вот это вот всё, но я в порядке». Я здесь, Ферит. Я с тобой. И я не собираюсь умирать, — произнесла она вдруг строго, глядя ему прямо в глаза. — В моих планах — дожить до старости. В окружении внуков. И с ворчащим тобой под боком. Вбей это, пожалуйста, себе в свою глупую голову, — добавила она, легонько коснувшись его кудрявых волос, будто постукивая молотком, задавая ровный ритм. — Я здесь, — повторила она уже мягче. — Я собираюсь быть здесь до самого конца. Никуда я не денусь. Сделав короткий выдох, она продолжила: — Я, конечно, от тебя убегала… Но сам понимаешь, у меня тут проблемы с памятью. Да и… мне тоже нелегко. Она хотела сказать что‑то ещё, но вдруг почувствовала его поцелуй — трепетный и страстный, с едва уловимым привкусом слёз. — Я тебя не достоин, — произнёс он на выдохе. — Это уж мне решать, — выдохнула она между поцелуями, обвивая его руками, прижимаясь ближе, словно пытаясь передать ему всю свою уверенность, всю свою любовь. — Мы справимся. Вместе. Он замер на мгновение, впитывая её слова, её тепло, её решимость. Потом глубоко вдохнул, будто набираясь сил, и тихо ответил: — Вместе.