Под кайфом и в смятении

      Небольшая вечеринка после концерта, как и обычно, проходила на квартире, снятой их ушлым менеджером. Ничего примечательного – шестьдесят квадратных метров пыльного, темного пространства с липким от пролитого алкоголя полом, засохшими пятнами спермы на диванах и полудохлыми растениями в аляпистых керамических горшках, один из которых уже был сброшен с покосившегося подоконника и теперь являл свое неприглядное землистое нутро окружающим. Ну, приличного жилья таким как они не сдавали. Зато здесь хотя бы не ползали тараканы и прочие мерзкие насекомые, как в любом захудалом домишке на окраине Айовы. Центральные штаты вообще являлись сборищем всякого рода отвратительных созданий – республиканцев, например, с их оголтелым консерватизмом и истовым желанием убить в человеке личность в угоду коллективу. Лео и сам был из тех краев: порожденный иссушенными, бесплодными прериями Канзаса, он с корнем вырвал себя из ненавистной почвы и подобно перекати-полю мотался по Америке без какой-либо вразумительной цели.              Единственной константой его нестабильной жизни была музыка – может, поэтому, когда старый приятель предложил ему вступить в панк-рок бэнд, он, не раздумывая, согласился. Того самого приятеля они пару лет назад потеряли в Калифорнии, где тот прибился к кучке блаженных хиппи, а вот Лео до сих пор прозябал с ребятами из «Queencard» (почему выбрали такое название оставалось загадкой), и теперь, окончив с выступлением, вынужден был коротать вечер на этой импровизированной вписке.       Санхен уже вовсю облизывал сидящего у него на коленях Ли Ю: мальчишка таскался за ними с самого Орегона, очевидно, по уши втюхавшись в обаятельного драммера и надеясь обратить заядлого сердцееда в образцового семьянина. Пока что удается ему вполне недурно. Шихван (вот уж у кого по невесте в каждом порту) уже залез под юбку двум хохочущим девчонкам-групи и, судя по выступающему в области ширинки его кожаных штанов бугорку, скоро они уйдут развлекаться в уединение спальни. Ну, или трахнутся прямо здесь. Лео отворачивается. Вуайеризм не входит в число его сомнительных фетишей – по крайней мере, не с этим недоноском и его малолетними шлюхами.       Он облокачивается на спинку кресла, пьет кислое, выдохшееся пиво и затягивается паршиво скрученным косяком. Травка тут, в Айове, мягко сказать, так себе – далековато и от жаркой, богатой каннабисом Мексики, и от щедрой на поставки качественного товара Канады, поэтому перед глазами у него плывет, а вместе с расслабленностью наступает легкое чувство дереализации. Он безразлично наблюдает за извивающимися в сумбурном, нескладном танце телами, за мерцающими в галлюциногенной агонии лучами стробоскопа, окрашивающими клубы сигаретного дыма во все цвета радуги. Наверное, поэтому, когда Лео замечает средь размытой однообразной толпы знакомое лицо, то пребывает в святой уверенности, что оно лишь видение, навеянное наркотическим дурманом.       Прекрасный юноша, мягко покачивающийся в такт музыке, обряженный в рваные джинсы и черно-розовый топ, обнажающий стройный живот казался совершенно нереальным. Даже не так – он не мог быть реальным. И все же ноги сами понесли Лео к нему. Бесцеремонно протискиваясь сквозь людей, он приближается к тому, кто столь сильно привлек его внимание. Юноша замирает от неожиданности, изумленно смотря на него, пока он пристально изучает его черты, такие родные и такие чужие одновременно.       – Знаешь, – говорит он хрипло, – ты словно бы вышел из моего сна.       Должно быть, он звучит, как обдолбанный, что в целом недалеко от правды, однако иных слов ему не подобрать. Юноша непонимающе моргает, а затем заливается искренним звонким смехом.       – Скорее, из твоего наркотрипа, – отвечает он с лукавой усмешкой и заправляет прядь темных волос за ухо. – Санвон.       – Лео, – представляется старший (а в том, что он старше, сомнений не было: уж слишком его новый знакомый юный и хрупкий). – Так что такой хороший мальчик делает в таком нехорошем месте?       – Намекаешь, не групи ли я? Поцелуй меня и проверь, – кокетливо дразнится Санвон, не подозревая, что в следующее мгновение собеседник и в самом деле слегка приподнимет его подбородок и вовлечет в жадный, нетерпеливый поцелуй.       Лео сминал его терпкие от алкоголя и сигарет губы, но ощущал лишь медовую сладость. Будто бы измученный жаждой путник, обнаруживший, наконец, живительный источник и неспособный вдоволь напиться. Когда он чуть отстранился, Санвон едва мог отдышаться, щеки его расцвели алым румянцем, а губы очаровательно припухли от интенсивности внезапно обрушившихся на него ласк.       – Да, после такого меня, пожалуй, можно считать групи, – шепчет он немного смущенно, но Лео лишь решительно помотал головой.       – Мне все равно групи ты или нет, но я очень хочу тебя. Прямо сейчас, – бормочет он сбивчиво, запинаясь о слова. – Ты такой красивый и ты... ты так похож на моего брата.       Санвон вопросительно вскинул бровь, хотя сравнение его, судя по всему, не особо смутило.       – А со своим братом ты тоже целовался?       Признание дается Лео поразительно легко. Они только познакомились, но ему кажется, что он может доверить младшему всего себя, все самые грязные, постыдные и тайные закоулки его измученной души.       – Ага, – в его памяти всплывают чужие губы, спешные, полные нежности объятия, горячные заверения в любви, обещания быть вместе вечно, коим не суждено воплотиться в жизнь. – Но это... уже не имеет значения. Он три года как мертв. А я сбежал из дома на первом же автобусе, стал играть в бэнде и колесить по Америке только чтобы... только чтобы не вспоминать. Бесполезно... все бесполезно.       Санвон молчал. Его украшенные серебряными колечками пальцы ласково очертили его плечо, ключицы, скользнули по его груди, остановившись там, где в бешеном лихорадочном ритме колотилось сердце.       – Значит, убегаешь от прошлого?       Лео улыбается, но это улыбка человека, разбитого вдребезги, сожженного дотла без малейшей надежды на воскрешение... До сегодняшнего дня.       – Скорее, я пытаюсь его догнать. И вот теперь… теперь оно снова обрело физическую оболочку, – сказав это, он не выдерживает и снова притягивает Санвона к себе, целуя с еще большей страстью.       Он просто не сможет противостоять наваждению, особенно когда парень так трогательно льнет к нему, то ли откликаясь на бушующий в нем неутолимый голод, то ли испытывая точно такую же отчаянную нужду в чужой ласке.       Не отрываясь друг от друга, они заваливаются в какую-то, чудом оказавшуюся пустой комнатушку и заваливаются на неаккуратно застеленную кровать. Лео торопливо стаскивает с младшего одежду, с неистовым вожделением припадая к обнаженной коже, исцеловывая бледную шею, выступающие линии ключиц, сжимая тонкую талию, отчего Санвон сладостно поскуливает, словно бы полностью теряя себя в его пьянящих прикосновениях. «Неужели этот мальчишка совсем не знал любви?», пронеслось у него в голове. «Неужели столь прелестное существо было обречено страдать от одиночества, раз с такой готовностью отдается первому встречному?» Его брат, его мертвый брат тоже был таким – слишком чувствительным, слишком доверчивым, неосмотрительно дарившим себя тем, кто этого не ценил. Ему, например. Тому, кто не сберег, тому, кто не спас.       И вот теперь на Лео будто снизошло благословение. Призрак канувшего в бездну прошлого вновь вернулся к нему, воплощенный во плоть, и уйти, освободиться от этого эйфорического, райского видения не представлялось возможным. Санвон был слишком похож на него. В метущемся, бьющемся в лихорадочной агонии сознании Лео он и был им, только еще лучше, еще совершение, как хмельная фантазия, как пленительная мечта.       – Все в порядке. Продолжай, – сипло шепчет тот, мягко проведя ладонью по его щеке. – Я здесь, с тобой.       Взирая на него остекленевшим от возбуждения взглядом, Лео аккуратно перехватывает его руку, прижимаясь губами к запястью и только сейчас замечает, что оно исчерчено белесыми полосами. Он хмурится, ненавидя даже мысль о том, что Санвон причиняет себе боль и принимается облизывать истерзанную кожу языком, тщетно пытаясь стереть оставленные лезвием следы. Младший мгновенно задрожал, словно бы шрамы были особой эрогенной зоной. Может, это и есть настоящее занятие любовью – сойтись растравленными, вывернутыми, кровоточащими краями ран и излечить их, сросшись в единый симбиотический организм? Может, так мучениям придет долгожданный конец? Лео было плевать исцелит его встреча с Санвоном или искалечит – он желал обладать им, поклоняться ему, воспевать подобно богу, заместо того, что безучастно восседает на небесах. Поцелуи станут его молитвами, касания – исповедью, сперма – причастием: он будет любить его телом, губами, зубами, если потребуется, потому что нет ничего честнее плоти.       Он чуть сжимает пальцами бусинки его розовых сосков, ведет носом вниз по животу, пока не дотрагивается до влажной бархатной головки, с упоением беря ее в рот и наслаждаясь солоноватым вкусом предъэякулята. Его собственный твердый член пульсирует от напряжения сокрытый тканью плотных кожаных штанов, от коих ему не терпится скорее избавиться. Санвон не глядя нашаривает свою валяющуюся на кровати поясную сумку и выуживает оттуда маленькую пластиковую баночку вазелина. «Поцелуй меня и проверь, групи я или нет». Очевидно же, что нет, раз он таскает с собой смазку.       – Я хочу... я хочу тебя внутри, – шепчет он сбивчиво, спешно вкладывая баночку ему в руку, и в этом простом жесте было столько искреннего доверия, что Лео сдавленно зарычал от вспыхнувшего в нем животного удовлетворения.       Он устроился меж бедер младшего и, зачерпнув немного смазки, принялся аккуратно растягивать его. Тесный и жаркий, мальчишка послушно принимал его, жалобно хныча, когда он проходился по простате. Лео сходил с ума от его полуприкрытых в экстазе век, от разметавшихся по подушке темных волос, и ему чудилось, что он снова в родительском доме, в их с братом комнате, где тот, ангельски невинный и дьявольски порочный, беспутно раздвигает перед ним ноги. Никто не разубедит его в том, что Санвон вернулся к нему из прошлого – неважно, выкарабкался он из адского пламени или спустился с пышных облаков эдема, но он был здесь, а значит, Всевышний преподнес им еще один шанс. И если тот надеялся, что Лео отвергнет его дар и превозможет свой мнимый грех, если решил учинить ему испытание праведностью, то пошел бы этот самый бог нахер. Сделав шаг в пропасть однажды, он без раздумий совершит его и сейчас.       Неспособный больше сдерживаться, он спешно раздевается и, наконец, вжимается возбужденной плотью меж мягких бедер младшего. Несмотря на подготовку, тот все еще был умопомрачительно тесным, и потому Лео, едва сдерживая себя, двигался медленно и осторожно, чтобы дать любовнику время привыкнуть. Санвон запрокинул голову в немом вскрике, покорно впуская его в себя и исходя блаженной дрожью от каждого нового толчка.       – Я не отпущу тебя...больше никогда... – бормочет Лео словно в бреду, затем наклоняясь и покрывая поцелуями лицо своего любовника. – Теперь, когда ты опять со мной... я никому тебя не отдам.       Он, должно быть, превращался в безумца, не отличающего правду от иллюзий, и Санвон, его очаровательная нимфа, лишь дальше увлекал его в бездну самообмана.       – Еще, пожалуйста... возьми меня, – сладостно ноет он, выгибаясь в спине – Трахни меня, братик...       «Братик»... это слово будто пронзает Лео электрическим током, окончательно уничтожает остатки его контроля. Забывая про былую осторожность, он начинает яростно вбиваться в податливое тело, желая полностью раствориться в нем, слиться с ним воедино. Санвон надрывно стонет, цепляясь пальцами за его плечи, изукрашивая их жгучими алыми царапинами и затем кончает, сжимая его член в себе столь восхитительно, что он сразу же следует за ним, заполняя мальчишку густой горячей спермой.       Несколько мгновений Лео не ощущает ничего кроме чистого, незамутненного наслаждения, однако прекрасное не может длиться вечно, и реальность обрушивается на него со всей ее сокрушительной жестокостью. Он ложится рядом с младшим, проводя ладонь по лицу, дабы смахнуть морок. Конечно же, стоило ему увидеть парня, похожего на брата, как у него потекла крыша. Наверное, Санвону было противно от подобных сравнений, но самое ужасное в том, что, смотря на него сейчас, встрепанного, раскрасневшегося, измотанного удовольствием, Лео по-прежнему замечал знакомые черты. И его неотвратимо влекло к нему.       – Прости меня, – говорит он тихо, чувствуя скребущее в груди чувство вины. – Я знаю, что ты не он.       Темные глаза Санвона искрятся отголосками былой эйфории. Он ничуть не задет и даже улыбается одними уголками губ.       – Все в порядке. Ты просто очень скучаешь по нему, и тебе очень больно, – он ласково касается пальцами его щеки. – Я могу быть им. Могу быть кем угодно, если захочешь. Только забери меня отсюда.       Лео вопросительно поднимает бровь, не до конца понимая, к чему он клонит, а затем вспоминает шрамы на запястьях. Дерьмовый крошечный городишко в центре Америки, дерьмовая семья, дерьмовое консервативное окружение – у Санвона наверняка есть сотни причин сбежать отсюда. И все же...       – Почему именно со мной? – спрашивает он. – Любые странствующие хиппи примут тебя с распростертыми объятиями. Или можешь попытать удачу в мегаполисе. Нью-Йорк, Лос-Анджелес... вдруг повезет.       Санвон хмурится, словно бы его предложения прозвучало оскорбительно.       – Я... я не смогу один. И людям я не особо доверяю, но ты... Ты это другое дело, – шепчет он с пугающей убежденностью, и в подтверждение сказанного жмется к нему, утыкаясь носом в изгиб шеи. – Я уверен, что ты позаботишься обо мне. Так же хорошо, как заботился о своем брате.       – Мой брат повесился, когда родители случайно обнаружили нас вместе. И я не успел его остановить, – холодно отрезал Лео, после чего его губы скривились в горькой усмешке. – Так ли уж хороша моя забота?       – Всяко лучше, чем терпеть моего вернувшегося из Вьетнама папашу, который половину времени орет и швыряется посудой, а другую норовит залезть ко мне в трусы, – голос Санвона насквозь пропитан едким, душераздирающим отчаянием, и старший крепко обнимает его в попытке утешить.       Забрать мальчишку с собой – значит, позволить прошлому одержать верх, продолжить подпитывать живущее в нем безумие, пока оно окончательно не овладеет им. Однако покинуть его было бы кошмаром еще хлеще, ведь тогда Лео непременно погибнет от тоски, вожделея и обожая того, кого отверг по собственной же воле. Того, кто так напоминал ему брата.       – Я заберу тебя, малыш, – шепчет он, целуя влажные волосы Санвона, и тот облегченно вздыхает.       – Спасибо... братик.       Внутри Лео мгновенно расцветает дикое, неудержимое, извращенное счастье. Может, в том и есть его судьба – сойти с ума от сумасшедшей, всепоглощающей, несбыточной любви.