Шлёпки по понедельникам

Глупо. Глупо всё это было. Выложить все свои самые влажные, жаркие фантазии близкому человеку вполне нормально, и даже попахивает здоровыми отношениями, однако Шастун до сих пор стоит с красными ушами и щеками, намывая одну и ту же тарелку по пятому кругу. И что это вообще было? Почему именно сегодня они решили так резко всё обсудить? Не то, чтобы Антону не нравится их секс, даже наоборот — очень нравится! — но Арсений сам решил с ним поговорить. Причем рассказать не о себе, а расспросить о нем. Это даже приятно, что ли... Но всё равно! Антоша только со стороны весь такой невинный из себя барашек, а на деле тот еще дьявол во плоти. В тихом омуте черти водятся. Дверь из спальни приоткрывается — петли нужно смазать, чтобы лучше входило туда-сюда — и тихие шаги ведут на кухню. Антон предполагает, что первое время они вообще будут молчать и перекидываться нейтральными фразочками, по типу: «ты первый в душ?», «с чем чай попьешь?», «может сменить постельное белье». Но вместо этого со стороны слышится грубое: — В комнату, бегом. Парень хочет повернуться и изогнуть бровь дугой. Собственно говоря, что он и делает, однако бедра сводит, а внизу живота начинает потягивать чувствительный узелок. Нет, не может ослушаться. Никогда так быстро он не ретировался в спальню. Дверь на всякий случай прикрывает и, к своему удивлению, обнаруживает на матрасе какие-то колготки, или гольфы... Чулки! «Боже, что за похабщина?» — думает Шастун, рассматривая белую сетку вещи. Совершенно новое, как будто только-только купили в секс-шопе на углу. И откуда это всё могло взяться у Арсения? Неужели заранее все это задумал? Может, у него кинк на парней в женской одежде? Похоже, одним разговором им не отделаться... Помимо чулков, на простыни лежит записка, еще очень странная кружевная резинка и пробка с красивым голубым камушком. Записка оказывается интереснее. «Милый мой, как ты мог заметить, это не просто так здесь лежит. Я думаю, что мы обсудили достаточно (пока нет, мы будем говорить еще дольше), чтобы приступить к практике. К моему приходу, примерно через минут тридцать, ты должен привести себя в порядок, одеться и воспользоваться пробкой. Приду, проверю) люблю, я в магазин :)» Вот же павлин, он даже цифры пишет словом. И именно под конец текста младший слышит, как открывает входная дверь и хлопает. Видимо, ушёл. *** — Выглядит... спорно-чарующе. — Антон уже крутится у зеркала какую минуту и не знает, какие эмоции испытывает: отрицание, смятение, отвращение, возбуждение? Увидев бы его сейчас Арс, он точно выбрал последнее. А ещё бы: сетка идеально обтягивает ноги, на некоторых дырочках, особенно в районе бедер, кожа чуть пухлая и выпирает через ниточки; белая кружевная полоска оказалась резинкой на талию. Красивый кристаллик выглядывает в промежности. А вместе с этим всем еще обнаружился светло-голубой чокер. Его любимый. За все время отсутствия Арсения, а это, на минуточку, всего лишь 25 минут, Антон уже успел хорошенько искупаться, распариться, размять спину, растянуться для пробки и одеться. Руки немного холодит от переживания, хотя чего там? Судя по всему, сейчас он должен будет испытать самый сильный оргазм за последние двадцать три года. Слышится щелчок. Он как будто отпечатался в голове, такой резкий, будто отрезающий на до и после. Но это уже драмматизм. Шаги не спешащие — Арсений дразнит — идут сначала по коридору, иногда останавливаясь. Затем ведут в ванную, включается вода, моет руки. По-любому он сейчас посмотрит в зеркало, поправит влажными пальцами челку и чуть умоется. И, наконец, они затихают у спальни. Антон тут же спохватывается, слишком увлёкшись прослушиванием, и садится на колени, мычит от скользнувшей вглубь пробки, складывая на бедрах мокрые ладошки. Он почти не представляет, как себя вести, но почему-то очень хочется стыдливо опустить взгляд вниз. Дверь открывается, пропуская Попова в комнату. Перед глазами Антона предстают острые стрелки и складки на брюках, руки в карманах, ремень... Надо же, как разоделся. Ему ничего не говорят, просто молча поднимают за подбородок вверх. Глаза натыкаются на такую же черную рубашку, темный галстук. Когда он успел все это сделать? Пожалуй упер вещи в зал, тогда потом пошел на кухню, сказал уйти, оделся... — Чем занимался, пока меня не было? — большой палец поглаживает щечку, немного касаясь губ. Антон смущается, избегая прямого зрительного контакта. — Готовился, как Вы и просили... — Молодец, — в голосе сквозит тень улыбки и парня похлопывают, — умница, тебе очень идут эти чулки. Нет, смотри на меня, — пальцы слегка сжимают подбородок, — вот так, умница. Все это... слишком. Шастун не знает, как описать, но в квартире явно включили отопление, что в комнате сейчас запотеют окна. Ладони намокают еще больше. Лицо чуть приподнимают, рассматривая со стороны. Пальцы перетекают на шею. — Красивый, не правда ли? — чокер оттягивается и слегка шлёпается по коже, — с ним ты выглядишь еще нежнее. Младший чувствует себя куклой. Или статуэткой, которую рассматривают. В общем, что-то бездушное, что можно рассматривать хоть под микроскопом и восхищаться красотой. — Но знаешь, мне не понравилось, что ты столько всего скрывал. Ты не делишься своими желаниями. А еще я знаю, что те белые разводы на кафеле в душе, которые я обнаружил на прошлой неделе, были не от шампуня. О-оу... Об этом Антон не думал. Не думал, что его так скоро раскроют. В тот день парень весь был на иголках: на работе начались проблемы, которые нужно было решать, Арсений тоже был постоянно занят и они даже пару раз поссорились. Поэтому пришлось поумерить свой пыл в душе. — И что ты молчишь? У котёнка язычка нет? Открой ротик. Теплая ладонь, на этот раз, смещается с шеи обратно на лицо и поправляет челку, запускаясь в пряди. Кудряшки оттягивают назад, дабы лицо было полностью видно. Шастун приоткрывает рот, но пальцы другой руки с двух сторон чуть давят на челюсть, что пухлые губы раскрываются шире. — Так вот же он, — большой палец погружается внутрь, поглаживая мягкий язычок, — существует, всё с ним хорошо. Отчего же ты молчишь? — в рот уже погружаются два пальца — средний и безымянный, — Знаешь, таких непослушных мальчиков обычно нужно пороть ремнём. Ты у меня очень непослушный. Они обговаривали подобную тему: это некая ложка дегтя в банку с медом. Но не то чтобы прям дёгтя... Арсений много раз шлёпал Антона во время секса. И парень не скажет, что это прям больно, скорее жгуче: либо отрезвляет, либо задает жару. — А-арс... Рядом прогибается матрас. — Ко мне на коленки. Бегом. — бляшка ремня звенит слишком уж громко в столь интимной обстановке, но парня это как-то не волнует, сейчас, больше всего, интересен этот мужчина в строгом костюме и кожаным поясом в крепких руках. Антон ложится быстро, не желая ослушиваться. Мелкие мурашки пробегаются по молочной коже на спине, что не остаётся незамеченным. — Тебя возбуждает, да? — и хмыкает, подлец. Знает ведь, что не спроста Антоша краснеет и делает все его указания, — я же вижу. Или это сейчас в бедро мне упирается пульт? — Да нравится, нравится! — Ну, тш. Проверим, как у тебя с математикой? Анто-о-он, а ты сделал уроки? — последнее предложение он явно говорит не своим голосом, пародирует родителя, — Я шлепаю, а ты считаешь. Начальная ставка на пятнадцать шлепков. Как только ты называешь не то число — мы начинаем все заново. Договор? — Договор... — ну тут Антон точно не прошибется. Он же не совсем рыбка Дори, чтобы сбиться со счёта за пару секунд? — Отлично, — его продвигают задницей на колени, оглаживают две половинки и бедра. Ремень складывается пополам. И на правую ягодицу прилетает первый слабый шлепок, — Начинай. — Один...два. — Отлично, — все начинается довольно гладко. Только под седьмой шлепок парень уже выстанывает цифру и выгибается в пояснице. — Восемь... — Ну умница какая. — Десять... ой! И что там он говорил про рыбку Дори? Да уж... — Погоди, ты сказал десять? Мы начинаем заново. — стёбом в голосе так и сквозит. — Ну Арсюш, я просто ошибся чуть! — кожа уже пылает под горячей ладонью, слегка сжёт. — Нет. Ты сказал другое число, не то, которое нужно. Лежать. — на лопатки давят, укладывая обратно. И снова звенит бляшка. — Один, — Антон прикрывает глаза и тихо выдыхает в руки. Бедра хочется свести, и вообще все это закончить: он готов просто так принять член в себя, простонать сладко, как они обычно это делают... но нет. Шастун чувствует, что мужчина останется непреклонным. Бедра сводит судорогой, когда счет доходит до одиннадцати. Две половинки уже красные, пылают огнем, слишком горячие на ощупь. Еще и щипят. Из рта вырываются хриплые постанывания и скулёж. А Попова, видимо, все это забавляет. Ну и стояк упирается в низ живота. От данного факта хочется потерпеть, еще четыре шлепка... — Двенадцать! Тринадцать, — глазки жмурит и цепляется мертвой хваткой за простыни, не зная, куда бы деть руки, — ч-четырнадцать... — головка уже разматывает предэякулят по бедрам Арсения, — пятнадца-а-ать. — Вот так. Ну ты у меня хороший мальчик, — на коже ощущается прохладное дыхание: ему дуют, чтобы не было так больно! — вытерпел столько ударов. Я думаю, что сейчас мы можем и поиграть. — М-м-м, Арс, во что? — совсем жалобно. — Ну как во что. Во что обычно играют? — В игрушки... — Именно. Вот это да. Антон помнит, что пользовался такими штучками еще давно, когда их отношения еще не были столь серьезными, как сейчас — спустя три года. Порка была только разминкой перед марафоном. Ему дают передохнуть и перевести дух: Антон не ведет счёт времени, может, прошло всего лишь пять минут, а может, и десять. Всё стало будто эйфорией, в пелене. Но вот он чувствует, как его перекладывают на кровать — член трется о постельное белье — и Попов встаёт. Он роется в шкафу, выуживает оттуда потёртую, где-то рваную, коробку из-под обуви, и открывает. Такой кошмар: здесь целый склад из этих игрушек, и есть даже Антоновы старые, которые, к слову, лежали под ванной, но это можно опустить. Вибраторы, фалоиметаторы, вибрационные кольца и даже уретральный зонд. Наверное, здесь их штук десять, не меньше. И где только все это нашёл... А главное, сколько времени собирал эту "коллекцию". — Что, не признаешь свои прошлые вещички? — и улыбается, сука, своей этой улыбочкой хитрющей, — хочу тебя еще вывести. Ползи повыше и ложись на спину. — еще и наручники нашел! Шастун выдыхает себе под нос. Вот это сегодня вечерок. Он послушно выполняет указания: ползёт к изголовью кровати, постанывая от игрушки внутри, разворачивается, и совсем не грациозно плюхается. Слышится тихий "хихик", и матрас снова проминается под весом рядом. На одно запястье цепляют дугу, проводят через одну из деревянных завитушек и цепляется за другое. Всё, теперь это лишение свободных действий. Руки дергаются в бесполезных попытках, но наручники очень уж похожи на настоящие, а в ладони мужчины мелькает серебряный ключик. — Хм. Я же могу тебя трогать где угодно. — Ну Арс... может, не надо? — Надо, заяц, надо. Бедра легко раздвигают, пусть и Антон хочет оказать сопротивление. Но это бесполезно, он чуть слабее. А вот на восхищенный взгляд Попова не хочется смотреть совсем! Тот разглядывает внимательно, хмыкает, ощупывает пальцами голубой кристаллик и чуть толкает внутрь, выбивая тихий выдох. Ни в какие рамки такая похабщина не лезет. Слава богу наконечник не позволяет толкнуть пробку еще дальше, иначе точно достало бы до простаты. — Такой сладкий, не могу, — чтоб его! Он с ним играется, как кошка с мышкой, перед тем, как съесть. Вертят в руках, словно куклу. Пробку внутри начинают плавно вытаскивать, и только Шастун хочет расслабиться и выдохнуть, как ее заново вгоняют до самого конца. Тут от стона точно не удержишься, — какой хороший мальчик. Поскулишь? — Иди ты! Я тебе не псина какая-то. — Нет, не псина. Но очень напоминаешь щеночка, — щурится, и всё же плавно вытаскивает. Внутри становится через чур пусто, будто вытащили весь кишечник и пару органов. Наверное, уже много времени прошло с момента, как они начали... — Кстати, играем в игру. Называется без чувств. Я завязываю тебе глаза черной повязкой, а ты должен будешь наугад выбирать между двумя предложенными мною вариантами ответа. Если ты ошибешься, то получишь стеком по бедру. Согласен? — вот это да. Антон не думал, что они решат совместить половину его фетишей в самом первом сексе после разговора, но это чарует. Вместо ответа следует кивок. Мужчина снова встает и направляет к черному пакету — как он там оказался?! — выуживая оттуда стек и повязку. Глаза накрывает шелковистая ткань: становится темно, как ночью в лесу. Теперь он будет реагировать на прикосновения более остро. Пустоту заполняют два пальца, очень даже неожиданно, что вырывается стон. Двигаются внутри, медленно растягивая мягкие и влажные стенки. У Антоши глаза сами собой закатываются. Вообще растяжка для парня не всегда было приятным занятием, но это будто до встречи с Арсением. Тот сумел каким-то чудесным образом доставлять удовольствие и заниматься полезным делом одновременно. Удивительный человек. Но и это столь быстро исчезает — тут не сдержишь разочарованного стона — уже ко входу пристраивается что-то силиконовое и влажное. Когда он уже успел смазать фалос? Тот довольно крупный, если пытаться отдаться ощущениям: широкий, и будто длинный... И начинает плавно погружаться в нутро, растягивая. — А-арс... В ответ молчание. Игрушка погружается все больше и больше, и, наконец, останавливается. Конец упирается рядом с простатой, дыхание учащается. А внизу живота уже образовывается лужица смазки, стекающей с члена. — Итак, вопрос. Какого цвета игрушка? Чёрный или белый? — кончик стека гладит одно из колен, посылая мурашки по всей ноге. — Ч... нет! Белый! Свист, разрезающий воздух. И на бедре красуется покрасневший след. — Неправильно, малыш, чёрный. А он вибрирует или нет? — М-м... вибрирует, — стонет жалостно. — А это правильно, умница. Рука проходит по красному следу, а потом куда-то отстраняется. Понять невозможно. Но через пару минут все внутри отдается вибрацией. — Этот вибратор регулируется по приложению или по пульту управления? — Что ж такое. Ах... по пульту! — Ты меня расстраиваешь, котёнок. — шлепок прилетает уже в другое место, рядом. На том спасибо. — М-м... — А сколько в нём режимов, м? Десять или двадцать? В голове крутятся шестерёнки. Либо Арсений решил его совсем извести и вставить совсем новый вибратор, который Антон вообще не знает, либо... Нет! Он точно видел у себя такой в коробочке. И если ему память не изменяет, то десять. — Десять! Десять, Арс. — Ну вот, можешь же, когда хочешь, — его одаривают порцией поглаживаний и максимальным режимом. Первое было по-нежнее, — умница, мальчик. Вибрация то сильнее, то слабее. Они будто не только внизу, но и по всему телу. Посылают маленькие импульсы, которые провоцируют мурашки и завязывают узелок в паху. Это так сводит с ума, что Шастун с первого раза даже не слышит вопрос. — Котенок, ты меня слышишь? — парня похлопывают по бедру. Голос у Попова уже хрипит и будто немного сорванный, — Какой сейчас режим стоит? Антон прислушивается к своим ощущениям. Будто бы половинка, но как-то слабо... — М-м-м... три, Арсюш, — хочется закусить костяшку от осознания, каким его сейчас видит мужчина: распластанным по всей постели с раздвинутыми ногами, руками кверху и скулящего. Но руки прицеплены к изголовью кровати, поэтому только остается отворачивать голову и выдыхать. — Малыш смущается? — усмехается, — Нет, кошечка. Снова взмах стеком и удар приходится на вторую ягодицу. Сколько раз он промахнулся? Три? Помимо шлепков, на бедный фалоиметатор давят, загоняя еще глубже, хотя, куда уже? И добавляют вибрации, наверное, уже перебив все режимы и достав до ста, потому что такая сила уж точно не похожа даже на десяточку: Антона гнёт дугой, а изо рта вырываются хрипло-скулящие звуки. Это просто нечто. — Хорошо, а сейчас какой режим? — стоп, ему что, поддаются? — М-м... — парень выгибается в спинке и ложится более менее прямо, а не в позу креветки. Грудная клетка уже побила все рекорды по вздыманию в минуту. Соврать, чтобы поиграть, или сказать очевидное? Давно Антоша не ощущал на себе тяжесть выбора. И игривые нотки. Только прикусывает нижнюю губу, сминает её, — девять. — Хах, какой же ты молодец. Серьёзно?! Или он просто поддается, решив пожалеть младшего? Нет, он точно не такой уж и бедняжка, чтобы страдать от таких сессий. Хотя тут Антон даже не может понять: ему будто на пах положили наковальню и всё там передавили. Член уже болезненно изнывает и только сейчас парень понимает, насколько они зашли. Хочется выть и скулить одновременно: Арсений абсолютно прав, он — щеночек. Игрушку ко всему этому начинают двигать. — Хорошо. Тогда последний вопрос, — мужчина отстраняется, невозможно понять, насколько далеко, и через минуту снова близко звучит его родной голос, — Прищепки или лёд? Попов может выдумать всё, что душе угодно: в его голове взрываются бесконечные вселенные, смешиваются галактики, а из всей палитры цветов, которая существует на земле, создаётся нечто прекрасное, а не простое серое месиво. Попов может достать лёд, хоть из жопы, ей-богу. — Лёд... лёд. — Умница, ты выиграл. — на соски тут же опускается что-то ледяное холодящее бедную кипяченую кожу. — А-арс! — наверное, под такой температурой лёд треснул, или пошел пар, потому что невозможно. Ствол уже начинает пульсировать, но игрушка останавливается, а пальцы перехватывают у основания. Антон хнычет и выгибается навстречу рукам. — Какой ты у меня сегодня молодец, котёнок. Я думаю, что тебя можно наградить. Как маленький хочет, м? А вот тут уже поподробнее. Хочется простой, человеческой дрочки, но думать только о себе — слишком эгоистично, поэтому парень произносит и так-то, что очень хотел. — Арс, да трахни меня уже. Слышится смешок и какое-то шуршание одежды, причем довольно шустрое. Антон представляет, что если бы он также быстро пытался раздеться, то прыгал бы на одной ноге, в попытках стянуть штаны, обязательно свалился, забыл бы снять носок. А Арсений — не Антон, он совсем другой-другой. Еще и вещички аккуратно на спинку стула успеет повесить. Внутри снова становится пусто. Что даже радует: сейчас эту пустоту заполняет чем-то более интересным. Наручники расцепляют, запястья заботливо разминают. У мужчины руки тоже подрагивают от такого сильного воздержания. Ладони еще раз пробегаются по кромке чулков и самостоятельно их подтягивают. Повязка тоже развязывается, но убирается не сразу, а плавно, чтобы Антону было комфортно посмотреть на свет. Что за человек. Парня бережно переворачивают на живот и расставляют ноги — догги стайл, любимая у Арсения. Сзади сразу пристраивается теплое тело, и Шастун не упускает возможности прижаться спиной к торсу: он тоже весь горячий, но очень терпеливый. По одной из ягодиц прилетает шлепок ладонью и слышится шипение. — Всё. Ты у меня умница, сейчас, малыш. — он что-то возится и, наконец, приставляет ко входу головку. Входит вообще без предупреждения. Толкается резко, пытаясь войти до конца резвее, и не то, чтобы Шастуну прям хочется на него злиться — пусть тот делает что угодно, лишь бы уже дали возможности кончить! Толчки сразу идут грубые, словно хотят вытрахать всю дурь. Антона ноги вот совсем уже не держат: разъезжаются в стороны, полоска с талии тоже уже на пояснице. Чёлка влажная от таких физических нагрузок на бедное худенькое тело. Глаза полуприкрыты, а рот не закрывается. Как у Шастуна еще не сел голос от такого большого количества стонов? А вот у Попова сил, видимо, хоть отбавляй: двигается слишком шустро, вообще не уставая. Но часто меняет темп: то с быстрого и неразборчивого перейдёт в медленный и размеренный, то с резкого и грубого перейдёт в нежное и плавное. Арсений весь на контрастах, а Антон это ценит и его всё устраивает. Головка уже давно попадает по простате. Невозможно. Правое плечо начинает покрываться поцелуями со стороны старшего. У Попова всегда есть своя тиктактика: медленно, но грубо, или быстро, но нежно. И эти оба "режима" Антона сбивают с толку. А еще, когда плюсом ко всему этому идут засосы и укусы. Антон не знает, насколько Арс хочет продлить этот момент, но парень точно не выдержит, если тот продолжит делать такие извращенные вещи. Сколько уже прошло времени, никто понятия не имеет: каждый уже почти на пике удовольствия, и всё уже давно пульсирует в желании закончить. Антошу гнет дугой от перевозбуждения, и он уже выстанывает на грани севшего голоса — его почти не слышно. — Сейчас мой маленький, сейчас, — на член ложится тяжелая рука, но это уже не имеет никакого смысла. Оргазм приходит резко: он выбивает из лёгких весь кислород, в тело будто вонзается молния, и все мышцы становятся на пару мгновений напряжёнными и электрическими. Но и также быстро наступает нёга: такая сладкая, будто пахал на заводе весь день и лег в теплую кроватку. Редкая сонливость наступает мгновенно, и Антон, честно, пытается сопротивляться, но глаза сами собой уже закрываются. *** Первое, что чувствует Шастун — это теплое тело под боком. Потом уже ощущается свежий воздух, легка прохлада, темнота. И сухие. Антон мычит и приоткрывает глаза. Время он не знает, потому что цифры на часах в темноте не видно. А так и понятно, что ночь. — Арсень... спишь? — парень укладывается на плечо получше, уже чувствуя лёгкую тянущую боль в мышцах. Что же будет на утро... — Что такое, Тош? — Арсений поворачивается в его сторону и мягко целует в кудряшки, — спи давай. — Я давно вырубился? — Всего прошло полчаса с момента. Ты так устал, что уже ничего не помнишь. Я тебя сильно вымотал. — Это даже к лучшему — буду спокойнее спать. — Ну и замечательно. Вот засыпай, — мужчина чуть ворочается, и сгребает в охапку младшего, прижимая к себе ближе. Из окна струится лунный свет по занавескам, и так хочется остаться в этом моменте. — Арсюш. Спасибо, что предложил поговорить. — Да ну, спи уже.