«Держи его на расстоянии» — Т.С.

Воздух на базе Мстителей был свежим и прохладным, как всегда, но сегодня он словно вибрировал от тихого гудения оборудования и невысказанного напряжения. Питер Паркер, всё ещё в облегающем красном с синим костюме Человека Паука, на цыпочках пробирался по коридору по направлению к своей комнате. «Так, ладно, — лихорадочно мыслил он, — лекция по квантовой механике закончилась два часа назад. В свою защиту могу сказать, что... завалил итоговый тест и пришлось остаться на факультатив. Оправдание готово, молодец, Питер!» Он уже почти расслабился, когда щёлкнул замок его двери, но тут из-за спины раздался невозмутимый, знакомый до мурашек голос. — Приятная прогулка, Паучок? Или в Технологическом теперь ввели практические занятия по паркуру в обнимку с психически неуравновешенными наёмниками? Питер вздрогнул и резко обернулся. Тони Старк стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На нём не было костюма, только дорогой кашемировый свитер и джинсы, но взгляд был острым, как у «Железного Человека». — Мистер Старк! Я... я не знал, что Вы... — Присутствую на собственной базе? Да, такое случается, — Тони оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперёд. Его глаза за секунду просканировали Питера с ног до головы, выискивая повреждения, грязь, чужие следы. — Так что, рассказывай. Зачем ты связался с Дэдпулом? — Это была... случайность. Совершенно непредвиденная ситуация. Я возвращался и... ну, там банкоматы взламывали. А он уже был там. Мы просто... пересеклись. — «Пересеклись», — Старк фыркнул, подойдя ещё ближе. Его голос приобрел металлический, язвительный оттенок. — Этот клоун в красно-чёрном трико, который ведёт себя так, будто сошёл со страниц плохого фанфика, и ты «пересеклись»? Он что, тебе номер телефона написал на стене из кишечника плохого парня? Пригласил на свидание? В голосе Тони звучала не просто ярость. Это было что-то более острое, более личное. Что-то, что заставляло его пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. — Он просто болтал всякий бред, сэр. Про «злодейский сет-ап» и как вы «смотрите на него, как на забеременевшую невесту». Я даже не вслушивался. Тони замер. Фраза про «невесту» явно задела его за живое. — Он ещё и про меня болтал? Прекрасно. Просто великолепно, — он провёл рукой по лицу. — Слушай меня внимательно, Паук. Этот человек — непредсказуемая, говорящая раковая опухоль. Он не твой друг, не твой напарник и уж точно не тот, с кем стоит «пересекаться». Ясно? Питер хотел было возразить, что всё было под контролем, но его перебили. — Ясно? — повторил Тони, и в его тоне внезапно проскользнула не привычная снисходительность, а нечто иное. Ревность, жгучая и нерациональная, прорвала плотину его самоконтроля. В этот самый момент где-то на одном из их коммуникаторов раздался нарочито громкий, притворно-сладкий голос, пробившийся через взломанный канал связи: — Эй, Паучок-сахарок! Это твой будущий бойфренд, Уэйд! Тони правда тебя сейчас отчитывает? Не слушай этого старого кислого ворчуна, он просто злится, что я первым предложил тебе сходить на чизкейки! Перезвони мне, лапочка! В коридоре повисла гробовая тишина. Голос Дэдпула резко оборвался — защита каналов связи была восстановлена. Питер слышал собственное бешеное сердцебиение, стучавшее где-то в горле. Лицо Тони было маской, на которой не было места ни тени эмоции. Он отступил от Питера на шаг и это расстояние показалось Пауку пропастью. — Ладно, — произнёс Старк, и его голос внезапно стал ровным, отстранённым, деловым. Именно таким, каким он говорил на совещаниях с влиятельными дядьками. — Я понял. Твои личные связи — это твоё личное дело. Просто убедись, что это не повлияет на работу и репутацию команды. Внутри у Питера всё оборвалось. Это было хуже, чем крик. Эта ледяная стена, которую Тони мгновенно возвёл между ними. Он предпочёл отступить, сделать вид, что ему всё равно, вместо того чтобы... что? Продолжать ревновать? Питер бы лучше слушал его упрёки до утра, чем это вежливое, холодное безразличие. — Мистер Старк, я... он не знает, кто я под маской. Это просто... — Тебе не нужно отчитываться, Паркер, — Тони уже повернулся, чтобы уйти, глядя куда-то в пространство над его плечом. — Ты взрослый человек, вроде бы. Поступай как знаешь. Просто будь осторожен с тем, кому доверяешь. Не все носят свои маски на лице. Он бросил эту фразу и ушёл, оставив Питера стоять одного в холодном, слишком просторном коридоре. Сердце Паука бешено колотилось, но теперь уже от страха, что он всё испортил. Страха, что Тони действительно разгадал его чувства и теперь отдаляется, чтобы мягко, но навсегда вытеснить его из своей жизни. Мысль о том, что его выгонят из Мстителей, из этого нового дома, который стал для него всем, была невыносимой. «Он ненавидит Уэйда, а теперь, наверное, ненавидит и меня», — пронеслось в голове у Питера. Дверь в личные апартаменты Тони Старка закрылась за его спиной с едва слышным шипением гидравлики, но для Паука этот звук прозвучал громогласным финальным аккордом, похоронившим под обломками все его смутные надежды. Он так и остался стоять в холодном, пустынном коридоре, скомкав в дрожащих пальцах ткань маски, которая вдруг стала невыносимо душной и тяжелой. Воздух, который он с трудом втягивал в легкие, казался густым и спёртым, словно его отключили из всех систем жизнеобеспечения базы, оставив его одного в вакууме молчаливого осуждения. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок страха и горького разочарования. Ледяной, абсолютно деловой тон Тони ранил куда сильнее, чем привычная язвительность или даже откровенный гнев. Это было хуже — это было безразличие. То самое, которого Питер боялся больше всего. Он бы с радостью выслушал многочасовую лекцию о непрофессионализме и рисках, лишь бы не это вежливое, отстранённое «поступай как знаешь». В этих словах он услышал не заботу, а дистанцию. Непреодолимую и навсегда установленную. «Он понял, — пронеслось в голове у Питера, заставляя сердце бешено колотиться о рёбра. — Он всё понял, и теперь он отдаляется. Он видит, что я... что я смотрю на него не так, и хочет дать мне понять, что я перешёл грань. Что скоро последует вежливое предложение сосредоточиться на учёбе и найти другое место для стажировки». Мысль о том, что его вытеснят из этого нового мира, из команды, которая стала ему семьёй, из пространства, где пахло машинным маслом и дорогим кофе и где сияли голограммы Тони, была невыносимой. Он чувствовал себя мальчишкой, который по глупости зашёл в закрытый для него роскошный особняк и вот-вот будет пойман и выставлен за дверь. С трудом пересилив оцепенение, он зашёл в свою комнату, глухо захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Тишина здесь была оглушительной. Даже его обострённые чувства, обычно улавливавшие малейший гул систем с нижних этажей, не улавливали ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. На следующее утро атмосфера на базе не изменилась. Казалось, будто бы Пятница получила указание соблюдать нейтралитет. За завтраком Тони не появился, что само по себе было тревожным знаком. Питер, чувствуя себя призраком, прокрался на кухню, схватил яблоко и поспешил ретироваться, прежде чем кто-либо из других мстителей мог задать неудобные вопросы. Дорога до университета заняла вечность. Он ехал в метро, уткнувшись лбом в прохладное стекло вагона, и пытался сосредоточиться на предстоящих лекциях — на дифференциальных уравнениях, на квантовой физике, на чём угодно, что можно было разложить по полочкам логики и формул. Но в голове беспрестанно крутилась одна и та же мысль: ледяной взгляд Тони и его отстранённый голос. В университетской аудитории было шумно и тесно. Однокурсники перекликались, делились конспектами, смеялись. Питер занял своё привычное место с краю, на последнем ряду, стараясь стать как можно более незаметным. Но сегодня его знаменитая «сила невидимости» не сработала. Он чувствовал себя стеклянным — будто все видят его тревогу, его страх быть отвергнутым. Лектор что-то монотонно бубнил у доски, выводя сложные формулы, но слова до Питера не доходили, превращаясь в белый шум. Он механически водил ручкой по конспекту, но вместо лекционных записей у него на чистом листе получались замысловатые паутинки и стилизованные контуры дугового реактора. Его телефон, лежавший на столе, молчал. Абсолютно. И в этой тишине было что-то зловещее. Обычно к этому времени он уже получал как минимум три-четыре сообщения от Тони. Какое-нибудь саркастическое замечание по поводу его домашнего задания, напоминание о тренировке, глупый мем от «дедушки Бруклина» или просто короткое «Как успехи?» от Наташи, которая старалась заботиться о нём по-матерински. Сегодня же экран был тёмным и безжизненным. Он понимал, что это и есть тот самый негласный бойкот. Та самая стена, которую Тони начал возводить с молниеносной скоростью. И самое ужасное было в том, что Питер не мог ничего сказать или сделать, чтобы её разрушить, не рискуя обрушить всё окончательно. Он был вынужден молча играть по этим новым, холодным правилам, делая вид, что ничего не произошло, пока его мир медленно рушился на части. Он смотрел в окно на серое Нью-Йоркское небо и чувствовал, как одиночество сжимает его горло тугим узлом. Он был Человеком Пауком, Мстителем, гением, поступившим в один из лучших технических вузов страны, но в тот момент он чувствовал себя просто потерянным ребёнком, который отчаянно хочет вернуть всё как было. Следующие несколько дней на базе сохранялась напряжённая, неестественная тишина. Тони Старк, обычно заполнявший любое пространство сарказмом, голографическими проектами и громкой музыкой, теперь был похож на призрака. Он появлялся только тогда, когда это было абсолютно необходимо — на планерках, где отсиживался молча, уткнувшись в планшет, или в лаборатории, дверь в которую была наглухо закрыта для всех, включая Питера. Питер пытался вернуть всё как было. Он оставлял на столе в общей кухне коробки с пиццей из любимой забегаловки Тони (тот даже не притронулся). Как-то раз робко поинтересовался мнением о доработках веб-шутеров — Тони, не отрываясь от монитора, буркнул: «Выглядит сносно. Утверждено», — и это прозвучало как приговор. Они превратились в две параллельные линии, безупречно следующие своим курсом, не пересекаясь и не нарушая хрупкий, негласный договор о взаимном игнорировании. Это была самая изощрённая пытка для Питера — находиться в нескольких метрах от человека, который занимал все его мысли, и притворяться, что они чужие. Ситуацию усугублял Уэйд Уилсон. Не получая ответа на свои многочисленные голосовые сообщения (Тони их безжалостно фильтровал и удалял, не слушая), Дэдпул избрал новую тактику. Он начал появляться. Везде. Однажды утром, когда Питер, измождённый бессонной ночью, шёл на пары, со стороны аллеи перед ним материализовалась красно-чёрная фигура. — Суши-роллы любви и преданности специально для моего паучьего героя! — пролепетал Уэйд, протягивая стильный контейнер для еды. Из-под крышки доносилось подозрительное шевеление. — Внутри ничего нет, кроме моих пламенных чувств и, возможно, парочки живых гекконов для белковой составляющей. Старик-Тони не кормит тебя? Выглядишь бледненько. Питер, едва не поперхнувшись от неожиданности, отпрыгнул назад. — Уэйд! Ты что здесь делаешь? И... откуда ты знаешь, где я учусь? — О, детка, любовь всё знает, — пафосно произнёс Дэдпул, делая неуклюжую попытку опереться о фонарный столб и чуть не падая. — Ну, или продвинутые навыки слежки, подкуп секретарши и взлом базы данных университета. Это как посмотреть. Так что насчёт свиданки? Я уже присмотрел милое местечко на крыше с видом на свежее ограбление банка. Внезапно из динамика телефона Питера, лежавшего в кармане, раздался резкий, металлический голос, заставивший вздрогнуть их обоих. Это был не звонок, а прямое, принудительное подключение к каналу связи. — Уилсон, — прогремел голос Тони, в котором ярость шипела, как раскалённое железо, опущенное в воду. — Ты ровно на 500 метров ближе к Пауку, чем разрешено условиями нашего негласного, но от того не менее обязательного к исполнению договора о ненападении на моё психическое здоровье. Отойди. Сейчас же. Уэйд замер на мгновение, а затем радостно взмахнул руками. — Тони! Родной! А я как раз рассказывал нашему общему паучьему другу... — Питер, — голос Тони, обращённый теперь к нему, стал резким, но без той ледяной отстранённости, что была раньше. В нём слышались сквозь сталь откровенная тревога и... собственничество. — Иди на пары. Немедленно. Я с ним разберусь. — Но... — Сейчас же, Паркер! Питер, ошеломлённый, кивнул, хотя Тони не видел его, и почти побежал к университету, оборачиваясь через плечо. Уэйд, не обращая на него больше внимания, жестикулировал и что-то кричал в сторону скрытой камеры наблюдения, уличный динамик которой теперь источал ядовитые саркастические комментарии Тони. Этот инцидент, как ни парадоксально, стал лучшим моментом за последние дни. Тони снова говорил с ним. Пусть и приказным, злым тоном, но он снова его заметил. В его голосе не было безразличия. Была жгучая, неконтролируемая ревность. Вернувшись вечером на базу, Питер с замиранием сердца ожидал продолжения. Он надеялся, что Тони снова будет его отчитывать, кричать, что угодно — лишь бы не молчать. Но коридоры были пусты. Дверь в лабораторию закрыта. Тишина. Однако на пороге своей комнаты Питер обнаружил небольшую коробку. В ней лежал новый, усовершенствованный модуль для веб-шутеров — тот, над чертежами которого он бился последние две недели. Прилагалась записка, нацарапанная на обрывке технической схемы. Всего одна фраза: «Держи его на расстоянии». И больше ничего. Ни упрёков, ни объяснений. Просто приказ и... забота. Спутанная, противоречивая, но настоящая. Питер сжал модуль в руке, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая, но уверенная улыбка. Стена дала трещину. Маленькую, почти невидимую, но этого было достаточно. *** Напряжённое перемирие было нарушено через два дня самым банальным и в то же время катастрофическим образом — на кухне Мстителей сломался кофейный аппарат. Не просто перестал работать, а устроил настоящий мелкий апокалипсис: с громким шипением и хлопком он выплеснул несколько литров чёрной, обжигающе горячей жидкости на столешницу из полированного камня, а затем, мигая всеми диодами, испустил дух с тихим, трагичным пиком. Первым на место происшествия прибыл, конечно же, Тони. Он появился в дверях, привлечённый шумом, с паяльником в одной руке и видом человека, готового объявить войну нерадивой технике. Увидев лужу растекающегося кофе и дымящийся агрегат, он замер, и на его лице появилось выражение глубочайшей личной обиды. — Ладно, — он произнёс тихо, но с тем самым тоном, от которого стыла кровь. — Это уже диверсия. Кто-то умрёт. Медленно и болезненно. Пятница, кто последним пользовался этим… этим памятником человеческого несовершенства? В этот момент из-за спины Тони робко прозвучал голос: —Эм… Это, наверное, я, мистер Старк. Тони резко обернулся. Питер стоял в двух шагах, сжимая в руках пустую кружку с надписью «Я ❤️ Physics». Его глаза были округлены от вины и страха. — Я просто хотел взять второй латте… и нажал не на ту кнопку, потом попытался исправить, и он как-то странно захрипел, а потом… — он умолк, с ужасом глядя на последствия своей роковой неловкости. Тони уставился на него. Весь его гнев, вся ярость, направленная на бездушный аппарат, мгновенно нашла новую, живую мишень. Но вместе с гневом в его глазах вспыхнуло что-то ещё — то самое раздражённое облегчение, что Питер здесь, рядом, и это он, а не какой-то другой, чуждый фактор, нарушил привычный порядок вещей. — Паркер, — его голос низко пророкотал. — Мы вложили в эту базу миллиарды долларов. У нас есть квантовые компьютеры, антигравитационные платформы и порталы в другие измерения. Но ты… ты каким-то чудом умудряешься вывести из строя единственный прибор, чья задача — кипятить воду! Как?! — Я… я не нарочно, — пробормотал Питер, чувствуя, как краснеет до корней волос. — Я могу починить! Я разберусь с... — Отойди от него! — рявкнул Тони, делая шаг вперёд и заслоняя собой сломанный аппарат, словно опасаясь, что Питер сейчас добьёт и его. — Не прикасайся! Ты одним своим присутствием можешь спровоцировать цепную реакцию, и тогда взорвётся уже всё здание! В этот самый момент в дверном проёме возникла новая фигура. Наташа, чьи шаги всегда были бесшумными, стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за разворачивающейся драмой с лёгкой, едва уловимой ухмылкой на губах. — Ссора из-за кофе? — её голос прозвучал мягко и насмешливо. — Как мило. По накалу напоминает старые боевые операции. Тони фыркнул, не отводя взгляда от Питера. — Нат, это не ссора. Это… техника безопасности. Я пытаюсь предотвратить техногенную катастрофу местного масштаба, вызванную одним конкретным, крайне талантливым в этом отношении подростком. — Я вижу, — Наташа медленно вошла на кухню, её взгляд скользнул с виноватого лица Питера на раздражённое лицо Тони и на лужу кофе. — Так. План действий. Пит, — она повернулась к Паркеру, — принеси тряпку и ведро. И продемонстрируй ту знаменитую ответственность, о которой все так много говорят. Питер метнулся выполнять приказ, радуясь возможности сбежать от испепеляющего взгляда Тони. — А ты, Старк, — продолжила Наташа, поворачиваясь к нему, — перестань на него рычать. Он и так готов провалиться сквозь землю. И скажи ему наконец то, что хочешь сказать, вместо того чтобы устраивать театр одного актёра вокруг кофемашины. Тони замер, сражённый её прямотой. Он открыл рот, чтобы возразить, но Наташа лишь подняла бровь, давая понять, что все его аргументы ей известны и неинтересны. В этот момент Питер вернулся с уборочным инвентарём и принялся затирать лужу, стараясь не смотреть ни на кого. На кухне повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь шуршанием тряпки. Наташа, выполнив свою миссию миротворца, взяла со стола яблоко и, откусив, молча удалилась, оставив их вдвоём на поле бывшей битвы. Тони тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Гнев схлынул, обнажив усталость и то самое смущение, которое он так тщательно скрывал. — Ладно, — он сдался, его голос стал тише. — Просто… в следующий раз, если захочешь кофе… позови кого-нибудь. Меня. Или даже Нат, кажется, умеет обращаться с техникой лучше тебя. Понял? Питер поднял на него глаза, и в них снова появилась робкая надежда. — Понял, мистер Старк. — Хорошо, — Тони кивнул, несколько раздражённо, но уже без прежней ярости. — Ница, закажи шесть самых сложных в мире кофемашин. И установи на них биометрическую защиту от Паркера. Он бросил взгляд на Питера, который пытался оттереть засохшую каплю с пола. —И… спасибо. Что убрал. Это было сказано нехотя, сквозь зубы, но это было сказано. И для Питера в этот момент это прозвучало громче любого признания. *** Слова благодарности за уборку кофе, брошенные сквозь зубы, на несколько часов вернули Питеру подобие душевного равновесия. Но к вечеру следующего дня стало ясно: это был не прорыв, а лишь кратковременная передышка. Стена между ними не рухнула — она лишь ненамного снизила высоту, ровно настолько, чтобы с её вершины можно было продолжать вести безмолвное наблюдение. Тони снова исчез в своих лабораториях, заперся на совещаниях и демонстративно избегал любых пересечений. Его немногословная благодарность оказалась не дверью, а лишь крошечным окошком, в которое Питер мог лишь мельком увидеть тень прежних отношений. И этого становилось недостаточно. Одиночество на огромной, технологичной базе стало давить с новой силой. Тиканье часов в его комнате звучало громче взрывов, а привычный гул систем жизнеобеспечения напоминал навязчивый, монотонный шум в ушах. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон — а вдруг? Но экран упрямо молчал. Именно в этот момент настойчивость Уэйда Уилсона из раздражающего фона стала превращаться во что-то заманчивое. Очередное сообщение пришло глубокой ночью, когда Питер в сотый раз перечитывал конспекты, не в силах уснуть. Это был не взломанный канал связи, а обычный текст на новый, никому не известный номер. Неизвестный номер: Эй, паучье зёрнышко. Вижу, твой Железный Дикобраз снова впал в спячку. Скучно? У меня как раз есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Если, конечно, у тебя нет аллергии на адреналин, остроумие и незаконное проникновение на крышу самого высокого небоскрёба в городе. P.S. Я принёс чуррос. Питер почти машинально потянулся было к кнопке блокировки, как делал всегда... но его палец замер в сантиметре от экрана. Он перечитал сообщение ещё раз. «Железной Дикобраз». Глупо, инфантильно... и до боли точно. Образ Тони, запершегося в своей «пещере» от всего мира и от него, был настолько точен, что кольнуло. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Уэйд был всем, чего Тони, казалось, теперь так боялся и презирал: непредсказуемым, хаотичным, навязчивым, не вписывающимся ни в какие рамки. Но он был... здесь. Он не строил стены. Он их взрывал. И он явно видел в Человеке Пауке не назойливого ребёнка, а кого-то, с кем хотел проводить время. Сам того не осознавая, Питер начал сравнивать. Тони, который отстранялся, чьё молчание было громче любого крика. И Уэйд, который лез из кожи вон, чтобы его заметили, чья навязчивость, по иронии судьбы, была формой внимания. Он чувствовал себя неблагодарным. Предателем. Но рациональная часть его мозга, та самая, что вычисляла траектории полёта и силы напряжений, беспристрастно констатировала: Старк добровольно вышел из игры. Он сам оттолкнул его, оставив в эмоциональном вакууме. Сердце разрывалось на части. Оно по-прежнему билось только для Тони, каждый удар отзывался болью по его холодности. Но разум начинал настойчиво шептать: а почему ты должен вечно ждать у закрытой двери, когда кто-то другой готов ради тебя распахнуть все люки и взорвать пару стен для верности? Он не ответил Уэйду. Но на этот раз он и не удалил сообщение. Он просто лежал и смотрел на светящийся экран, пока тот не погас, погрузив комнату в темноту. Впервые за всё время эта темнота не казалась ему такой уж всепоглощающей. В ней теперь была щель. Маленькая, красно-чёрная, абсолютно безумная и притягательная в своём безумии щель. И он всё чаще задумывался о том, чтобы выглянуть в неё. *** Сцена на кухне с кофемашиной засела в сознании Тони Старка глубже, чем он готов был признаться. Стоя перед голографическим макетом нового реактора, он видел не энергетические потоки, а испуганные, виноватые глаза Питера. И это его бесило. «Он смотрел на меня, как на злого директора школы, — мысленно рычал Тони, яростно сгребая проект в сторону. — Я что, монстр? Из-за какой-то жалкой бытовой техники?» Но дело было не в кофемашине. И он это знал. Дело было в том, что этот мальчишка с его наивной, беззащитной преданностью задел что-то глубоко внутри, что-то, что Тони десятилетиями держал под семью замками и бронированными плитами. Ревность, которую он ощутил при виде Уэйда, была примитивной, животной, неконтролируемой. Она напугала его своей силой. И его единственной реакцией на страх всегда было — оттолкнуть его источник, построить стену, надеть маску безразличия. «Он связался с Уилсоном. С тем, кто представляет собой всё, что я ненавижу: хаос, непрофессионализм, аморальность, — пытался он убедить себя, бесцельно перебирая файлы на экране. — Я обязан был его остановить. Ради его же безопасности». Но голос в его голове, звучавший подозрительно похоже на Пеппер, ехидно парировал: «Ты остановил его? Или ты просто испугался, что кто-то другой отвлечёт его внимание от тебя? Что он поймёт, что есть те, кто не будет строить стены и играть в молчаливые игры?» Тони с силой ткнул пальцем, выключая интерфейс. Тишина лаборатории стала давить на уши. Он вёл себя как идиот. Как подросток, который дёргает за косички девочку, которая ему нравится, потому что не знает, как иначе привлечь её внимание. Только масштабы были другими: вместо дёргания за косички — эмоциональный бойкот, а вместо школьного коридора — штаб-квартира Мстителей. Он понимал, что не прав. Это осознание было горьким и неприятным, как плохое вино. Но признаться в этом, подойти и сказать «Извини, я повёл себя как мудак» — было для Тони Старка сложнее, чем разработать новую элементную базу для брони. Это требовало уязвимости. А уязвимость была для него смертным приговором. *** Тем временем Питер, бродя по университету между пар, тоже переосмысливал ситуацию. Острая боль от холодности Тони постепенно притуплялась, превращаясь в фоновую, ноющую тоску. И на её фоне навязчивое внимание Дэдпула уже не казалось таким уж удушающим. Сообщения от Уэйда приходили теперь с завидной регулярностью. И они менялись. Сквозь привычный бред и откровенные непристойности начали проступать нотки чего-то похожего на искреннюю, хотя и уродливую, заботу. Неизвестный номер: Детка, сигналы твоего паучьего сердечка такие грустные, что у меня заплакал весь киллерский инстинкт. Всё ещё грустишь по бронированному засранцу? Не трать силы. Он не оценит. А я оценил бы, если бы ты со мной поужинал. Я даже руки вымыл. Ну, одну. Другой держу нож. Для романтики. Питер не ответил. Но вечером, ворочаясь в постели, он представил эту абсурдную картину: Уэйд с ножом и салфеткой. И… усмехнулся. Впервые за долгие дни. Это было нелепо, сумасшедше и до смерти неправильно. Но это было что-то. Какая-то эмоция, кроме тягостного ожидания и боли. На следующий день Уэйд прислал фотографию. Не отрубленной головы, как можно было ожидать, а… заката над городом. Сделанную, судя по всему, с той самой крыши небоскрёба, на которую он звал. Снимок был немного замыленным, композиция хромала, но в нём была странная, одинокая красота. Неизвестный номер: Место всё ещё свободно. Вид ничего так. Жду. И в этот раз Питер ответил. Всего одно слово. Питер: Занят. Ответ пришёл мгновенно. Неизвестный номер: Врёшь как дышишь. Но мне нравится, что ты пытаешься. Значит, не всё потеряно. ;) Этот смайлик, такой простой и человечный посреди всего безумия Уэйда, засел в сознании Питера. Он ловил себя на том, что во время особенно скучной лекции смотрит в окно, представляя, каково это — стоять там, на краю крыши, где нет никого. Где тебя не воспитывают, не оценивают, не отталкивают. Где тебя просто ждут. Вернувшись на базу, он снова прошёл мимо двери лаборатории Тони. Она была, как всегда, закрыта. Но на этот раз Питер не замедлил шаг и не попытался заглянуть в щель. Он прошёл мимо, глядя прямо перед собой. В груди заныла знакомая боль, но к ней добавилось что-то новое — горькое, вызревшее разочарование. Он достал телефон и снова посмотрел на тот снимок заката. Безрассудство? Да. Опасность? Ещё какая. Но это было решение. Пусть неправильное, пусть отчаянное, но это был его собственный выбор, а не покорное ожидание у закрытой двери. Он не собирался сдаваться на милость Уэйда. Не совсем. Но он позволил себе подумать, что, может быть, есть и другие способы перестать чувствовать себя невидимкой. Даже если этот способ носил красно-чёрное трико и страдал от неконтролируемой болтливости. Палец привычно потянулся к кнопке вызова Тони, чтобы, как всегда, под каким-нибудь предлогом услышать его голос. Но Питер остановил себя. Вместо этого он набрал новый номер. Сообщение было коротким. Питер: Тот чуррос... он ещё тёплый? *** Сообщение ушло. Питер почти сразу же почувствовал приступ паники и судорожно швырнул телефон на кровать, как будто это была раскалённая картошка. Он только что это сделал? Он, Питер Паркер, фактически согласился на свидание… с Дэдпулом? Его желудок сжался в тугой узел от тревоги, а разум кричал о всех возможных и невозможных последствиях. Но прежде чем он успел выдохнуть, телефон завибрировал, подпрыгнув на одеяле. Питер замер, уставившись на него. Он боялся посмотреть. Это мог быть Уэйд с какой-нибудь очередной безумной подробностью. Или, что было ещё страшнее, Тони, который каким-то шестым чувством вычислил его предательство и сейчас будет звонить, чтобы… чтобы что? Снова его отчитать? Проигнорировать? Питер почти надеялся, что это Тони. Любая реакция была бы лучше этого леденящего безразличия. Он медленно, будто разминируя бомбу, поднял телефон. Неизвестный номер: Чуррос? Детка, я его уже три раза подогревал и заново обмакивал в сахар! Он сияет, как моя безгрешная любовь к тебе! Уже выезжаю! Жди меня минут через 20! Не опаздывай, а то он снова остынет, и мне придётся убить кого-нибудь, чтобы согреть его в потрохах! Шучу! (нет) Питер закрыл глаза. Дело было сделано. Пути назад не было. Адреналин заструился по венам, смешиваясь с тревогой и каким-то странным, щекочущим нервы предвкушением. Это было безумие. Но это было его безумие. Его решение. Он двинулся к шкафу, чтобы переодеться в костюм, но потом остановился. Нет. Не сегодня. Сегодня он не хотел быть Человеком Пауком. Не для Уэйда. Он натянул тёмный худи, надвинул капюшон на лицо и, почувствовав себя немного неуклюжим шпионом, бесшумно выскользнул из своей комнаты. *** В это время в лаборатории Тони Старка царил хаос из голограмм и нервной энергии. Он метался от одного проекта к другому, не в силах сосредоточиться. Внутренний монолог не умолкал ни на секунду. «Он не написал сегодня. Ни одного глупого мема. Ни одного вопроса по физике. Ничего». Пятница беспристрастно констатировала: — Сэр, Питер находится на территории базы. Его жизненные показатели в норме, наблюдается повышенный уровень кортизола, что может свидетельствовать о стрессе или… — Я не спрашивал! — рявкнул Тони, смахивая с интерфейса графики. — Просто… следи за ним. Он знал, что ведёт себя как параноик. Но эта тишина со стороны Питера была неестественной. Он привык к его постоянному, почти надоедливому присутствию в его цифровом пространстве. Его отсутствие ощущалось как физическая боль. Он открыл запись с камер наблюдения в коридоре возле комнаты Питера. Увидел, как дверь открывается и из неё выходит закутанная в худи фигура, крадущаяся по коридору с неестественной для обычного человека грацией. «Куда? В университет? Нет, слишком поздно. На вызов? Сирены не было». — Ница, куда он идёт? — спросил Тони, и в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которой он так боялся. — Основываясь на траектории движения, он направляется к выходу на крыше западного крыла, — ответил искусственный интеллект. —Сканирование показывает наличие постороннего теплового сигнала уже на той локации. Сигнатура совпадает с Уэйдом Уилсоном. Тони замер. Всё внутри него похолодело. Он так боялся этого момента, что довёл всё именно до этого. Своим отстранением, своей гордыней, своим страхом он сам толкнул Питера прямиком в руки этого… этого клоуна. Он увидел на одном из мониторов последнее сообщение, перехваченное и расшифрованное системой безопасности. Короткое, от Питера: «Тот чуррос... он ещё тёплый?» Гнев, белый и слепой, ударил в виски. Но вместе с ним пришло и горькое, ясное как никогда осознание. Он проиграл. Не Уэйду. А самому себе. Своей трусости. Он больше не мог просто стоять и наблюдать. Не мог позволить Питеру сделать эту ошибку, пойти на это отчаянное свидание от безысходности. — Приготовить Марка... — начал он было, но голос сорвался. Нет. Не броня. Броня была его щитом, его стеной. А стены — это то, что привело их к этой ночной крыше. Тони резко развернулся и направился к выходу. Он шёл быстрыми, решительными шагами по пустынным коридорам, его пальцы нервно постукивали по швам джинсов. Он не знал, что скажет. Он знал только, что должен быть там. Не Железным Человеком, а Тони. Каким бы уязвимым и растерянным он ни был. Он подошёл к лестнице, ведущей на крышу, и замер, услышав сверху приглушённые голоса. Один — глумливый, радостный. Другой — тихий, неуверенный, но уже без прежней отчаянной тоски. Его рука сжала холодный металл перил. Теперь или никогда. Дверь на крышу была тяжёлой, железной, но Тони толкнул её почти беззвучно, с той привычной легкостью, что давали годы в броне. Он замер на пороге, и картина, открывшаяся его глазам, вонзилась в сердце осколком. Питер сидел на парапете, спиной к бездне ночного города, подобрав под себя ноги. Его капюшон был сдвинут, и свет уличных фонарей мягко освещал его юное, серьёзное лицо. В руках он держал бумажную салфетку, а в ней — золотистый чуррос. Он не откусывал его, просто вертел в пальцах, слушая то, что говорил Уэйд. А Уэйд Уилсон, красно-чёрное воплощение хаоса, расхаживал перед ним, размахивая руками. Он был без маски, и его изуродованное лицо оживлённо гримасничало. — …и вот тогда я говорю этому типу: «Брось, дружище, твоя маска страшнее моей физиономии!» А он такой… — Уэйд замолк, заметив Тони. Его глаза, странно ясные на фоне шрамов, сузились, а на губах расплылась ухмылка. — О! Смотри-ка, кто решил покинуть свой позолоченный склеп! Присоединяйся к вечеринке, Старк! Чурросы за мой счёт, язвительные комментарии — бесплатно прилагаются. Питер вздрогнул и резко обернулся. Его глаза, широко распахнутые, встретились с взглядом Тони. В них мелькнули паника, вина, испуг, а затем — что-то новое, твёрдое, почти вызывающее. Он не отвёл взгляд. Он не спрыгнул с парапета и не начал заикаться оправданиями. Тони сделал шаг вперёд. Его пальцы сжались в кулаки. Гнев, белый и яростный, требовал выхода. Он хотел кричать, отчитать Питера, пригрозить Уэйду, разнести всё это к чертям. Но слова, которые вырвались у него, были тихими и хриплыми, полными неконтролируемой боли. — Домой, Питер. Сейчас же. Уэйд фыркнул. — Какой трогательный момент. Папочка пришёл забрать мальчика из плохой компании. Извини, Тони, но Паучок уже большой. Он сам решает, с кем ему есть испанские пончики на крыше. — Я не с тобой разговариваю, Уилсон, — Тони не отводил взгляда от Питера. — Питер. Иди за мной. Питер медленно спрыгнул с парапета. Он всё ещё сжимал в руке чуррос. Он посмотрел на Тони, потом на Уэйда, и в его глазах появилась несвойственная ему решимость. — Почему? — спросил он, и его голос не дрогнул. — Чтобы ты снова мог неделю со мной не разговаривать? Чтобы я сидел у себя в комнате и гадал, в какой момент ты решишь, что я больше не заслуживаю быть здесь? Тони замер, словно получил удар в грудь. Он видел боль в глазах мальчика. Ту самую боль, которую он сам и причинил. — Это не… Я не… — он запнулся, не в силах вымолвить оправдание. — Он просто ревнует, паучок! — жизнерадостно вставил Уэйд. — Старый, добрый, здоровый эгоизм богатого мажора. «Моя игрушка, сам поиграю и брошу, но другому не отдам». Классика! Слова Уэйда повисли в воздухе, ядовитые и правдивые одновременно. Тони не стал ему ничего отвечать. Он не мог. Всё его внимание было приковано к Питеру, который стоял, сжимая в руке чуррос, и его глаза говорили гораздо больше, чем слова. Внезапно Питер резко развернулся, отшвырнул бумажную салфетку с угощением и одним отточенным движением выстрелил паутиной в ближайшую башню. — Питер! — крикнул Тони, делая шаг вперёд, но было уже поздно. Паук прыгнул с парапета и раскачивающимся маятником умчался в ночь, растворяясь в свете огней Нью-Йорка. На крыше воцарилась тишина, нарушаемая лишь городским гулом. Тони стоял, сжав кулаки, чувствуя, как его сердце бешено колотится. Он проиграл. Он всё испортил. И тут его взгляд упал на Уэйда. Тот не пытался броситься в погоню. Вместо этого он смотрел на Тони с неожиданно серьёзным, почти понимающим выражением на своем изуродованном лице. Он медленно поднёс руку к своим глазам и сделал преувеличенное движение, словно поправлял невидимый монокль. — Я даю тебе последний шанс, консервная ты банка, и если ты его упустишь, то... — Уэйд подмигнул Тони — я начну прилагать настоящие усилия по захвату паучьего сердечка. Прежде чем Тони успел что-то понять или сказать, Уэйда и след простыл. Тони остался один на крыше с гудящими в ушах словами и тягостным осознанием собственной глупости. *** Питер летел, не разбирая пути, чувствуя, как ветер бьёт ему в лицо и высушивает предательскую влагу на глазах. Он не знал, куда летел, ему просто нужно было двигаться, чувствовать скорость, заглушить этой физической свободой внутреннюю боль и неразбериху. Он приземлился на самой верхушке Бруклинского моста, вцепившись пальцами в холодный металл, и замер, глядя на тёмные воды реки внизу. Позади него раздался тихий щелчок и сдержанное ворчание. —Чёрт, высоковато. У меня даже мурашки по шрамам побежали. Питер не обернулся. Он знал, чей это голос. — Уэйд, — его собственный голос прозвучал устало и глухо. — Пожалуйста, уйди. — Не могу, детка. Ты забыл у меня свой чуррос. Ну, точнее, тот, что ты отшвырнул, я, конечно, подобрал и доел — расточительность не одобряю. Но я принёс новый. На всякий случай. Питер наконец обернулся. Уэйд стоял в нескольких шагах, держа в руке свежий, завёрнутый в бумагу чуррос. С его лица слетела вся клоунада, осталась лишь странная, неловкая серьёзность. — Послушай, Уэйд… — Питер вздохнул, снимая маску. Ему нужно было сказать это лицом к лицу. Его глаза были красными. — Спасибо. Правда. Спасибо, что… что ты был рядом, когда мне было плохо. Спасибо за чурросы и за… всю эту лажу. Уэйд молчал, что было самым пугающим признаком из всех возможных. — Но это не сработает, — голос Питера дрогнул. — Мы не можем быть вместе. Я не могу быть с тобой. — Потому что Старк? — спросил Уэйд просто, без намёка на обиду или сарказм. Питер кивнул, с трудом сглатывая ком в горле. —Да. Потому что Тони. Я… — он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами, чтобы произнести это вслух впервые. — Я люблю его. Идиота, эгоиста, самого сложного и закрытого человека на планете. Но я люблю его. И сегодня… сегодня я наконец это понял. И он, кажется, тоже что-то понял. Уэйд внимательно посмотрел на него, и на его изуродованных губах появилась не ухмылка, а что-то похожее на мягкую, грустную улыбку. — Ну что ж, — он протянул чуррос Питеру. — Держи. На дорожку. На этот раз не отшвыривай, а то я обижусь. По-настоящему. Питер медленно взял угощение. Рука его дрожала. —Ты… ты не злишься? — Злиться? — Уэйд фыркнул, и в его голос снова вернулась привычная театральность, но на этот раз более сдержанная. — Детка, моё сердце разбивается примерно три раза в день, и я всегда ношу с собой суперклей. Я живенько. А видеть, как два идиота наконец-то перестают строить из себя идиотов — это и есть для меня лучший хэппи-энд. Ну, после хэппи-энда с отрубленными головами, конечно. Он сделал паузу и посмотрел на Питера с неожиданной нежностью. —Он тебя любит, сам того не зная. Грёбаный слепой червь в позолоченной банке. Но ты его растопишь, у тебя получится. — Береги себя, Паучок. И если он снова начнёт строить из себя мудака — ты знаешь, куда звонить. У меня всегда наготове чурросы и пара-тройка остро отточенных аргументов. Он исчез. Питер остался один на вершине моста, с тёплым чурросом в руке и с новым, трепетным чувством надежды в груди. Путь домой казался теперь не таким уж пугающим. Он вошёл внутрь. База была погружена в ночную тишину, нарушаемую лишь мягким гудением систем. Питер направился к своей комнате, каждым нервом ощущая пустоту коридоров. И замер. Прямо у его двери, спиной к стене, сидел Тони Старк. Он не был в лаборатории, он не прятался за экранами. Он сидел на полу, подогнув одну ногу, обхватив колено руками. Голова его была опущена, а в расстёгнутом на шее воротнике рубашки и помятых джинсах он выглядел не легендарным Мстителем, а… обычным человеком. Усталым и потерпевшим поражение. Услышав шаги, он поднял голову. Его глаза были тёмными, без привычной стальной брони сарказма. В них читалась только усталость и та самая уязвимость, которую он так яростно скрывал. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, тяжёлых и бесконечно долгих. — Я не знал, куда ты ушёл, — тихо произнёс Тони, и его голос был хриплым от напряжения. — Пятница потеряла тебя где-то над мостом. Я… я не полез искать. Решил ждать. Питер не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял, чувствуя, как ком в горле растёт с каждой секундой. Тони тяжело вздохнул и поднялся с пола, отряхиваясь. Он подошёл к Питеру, остановившись на почтительном расстоянии, не нарушая его личного пространства. — Всё, что я сказал на крыше… это была правда. Я был дураком, трусом и полным идиотом. — Он с трудом подбирал слова, будто язык отказывался ему повиноваться. — Я так боялся, что всё испорчу, что… что испортил всё заранее. Он посмотрел прямо на Питера, и в его взгляде была обнажённая, ничем не прикрытая боль. — Мне нет прощения, я это понимаю и не просить тебя забыть это. Но я прошу… дай мне шанс. Шанс всё исправить, научиться не быть тем мудаком, которым я был. Питер чувствовал, как по его щекам катятся предательские слёзы. Он не пытался их смахнуть. — Почему? — прошептал он. — Почему теперь? Потому что появился Уэйд? — Нет! — ответ Тони прозвучал резко и искренне. — Нет. Потому что я увидел, как ты уходишь и понял, что могу потерять тебя навсегда. И это… это было в тысячу раз страшнее, чем признаться в том, что я чувствую. Он сделал шаг вперёд, медленно, давая Питеру возможность отступить. Но Питер не двинулся с места. — Я не знаю, как это делать, Пит, — признался Тони, и в его голосе слышалась беспомощность. — Не знаю, как быть… тем, кто тебе нужен, но я хочу научиться. Если ты… если ты дашь мне этот шанс. Питер посмотрел на него — на этого человека, своего героя, свою самую большую боль и свою самую большую любовь. Он видел страх. Видел раскаяние. И видел ту самую искру надежды, что горела и в его собственном сердце. Он не сказал ничего. Вместо этого он закрыл расстояние между ними и обнял Тони, прижавшись лицом к его плечу, к ещё пахнущему ночным воздухом и дорогим одеколоном свитеру. Тони замер на мгновение, будто поражённый, а затем его руки обняли Питера в ответ — крепко, почти отчаянно, словно он боялся, что его снова отнимут. Он прижал подбородок к голове Питера, и его дыхание вырвалось с глухим, сдавленным звуком — смесью облегчения и стыда. Они стояли так после пустынного коридора, два нелепых, раненых существа, нашедшие, наконец, друг в друге опору. Стены рухнули. Осталась только тишина, прерываемая мерцанием света и тихим, ровным гулом базы, которая наконец-то снова ощущалась домом. — Прости, — прошептал Тони в его волосы. —Я знаю, — так же тихо ответил Питер. И в этих словах было всё, что им нужно было сказать. По крайней мере, для начала. *** Спустя две недели база Мстителей дышала совершенно иным, спокойным ритмом. Воздух больше не был заряжен напряжённым молчанием, а вместо него витало лёгкое, почти осязаемое чувство взаимопонимания. Дверь в апартаменты Тони с шипением раздвинулась, пропуская внутрь своего хозяина. Он вошёл с видом человека, который трое суток работал на каменоломне. Его дорогой костюм был слегка помят, щетина темнела на подбородке, а под глазами лежали тёмные круги. День был долгим, сложным и отнял все силы. Но стоило ему переступить порог, как его поза изменилась. Плечи расправились, а взгляд, уставший и потухший, нашёл то, что искал, и в нём мгновенно вспыхнул тёплый, мягкий свет. Питер сидел на огромном диване, поджав под себя ноги, уткнувшись в планшет с лекциями. На нём были растянутые мягкие штаны и старый свитер с научной конференции. Услышав шум, он поднял голову, и его лицо озарилось самой нежной и яркой улыбкой. — Привет, — сказал Питер, откладывая планшет в сторону. Тони не ответил. Он молча снял пиджак, перекинул его через спинку кресла и в несколько шагов пересёк комнату. Он подошёл к дивану и просто рухнул на колени перед Питером, обхватив его за талию и прижавшись щекой к его животу, прямо в тёплую мягкость свитера. Он издал глухой, усталый звук, полный облегчения. — Тяжёлый день? — тихо спросил Питер, запуская пальцы в тёмные волосы Тони, мягко массируя кожу головы. — Мир полон идиотов, — пробурчал Тони, его голос был приглушён тканью свитера. — А я полон желания положить этот мир к твоим ногам. Просто чтобы ты посмотрел и улыбнулся. И чтобы все эти идиоты знали, ради кого это всё. Питер рассмеялся, лёгкий, счастливый звук. — Мне не нужен весь мир, Тони. Мне хватит и этого. Тони поднял голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза были серьёзными, почти неистовыми в своей искренности. — Но ты его получишь. Всё, что пожелаешь. Звёзды с неба, Луну в подарок, новую Вселенную, если надо. Я выжгу всё дотла и отстрою заново, только скажи, что тебе нужно. — Мне нужно, чтобы ты перестал нести чушь и прилёг, — ласково сказал Питер, продолжая водить пальцами по его волосам. — Ты еле на ногах стоишь. Тони на мгновение нахмурился, будто собираясь возражать, но затем его лицо смягчилось. Он вздохнул и позволил Питеру отодвинуться, чтобы Тони мог лечь на диван, положив голову ему на колени. Он устроился, как большой, усталый кот, зажмурившись от прикосновения пальцев Питера к его вискам. — Я серьёзно, Паркер, — пробормотал он, уже почти засыпая. — Всё. Для тебя. Только для тебя. — Я знаю, — прошептал Питер, наклоняясь и касаясь губами его лба в нежном, многословном поцелуе. — Я знаю. Спи. Тони что-то неразборчиво пробормотал в ответ, его дыхание стало ровным и глубоким. Его рука бессознательно сжала край свитера Питера, как будто даже во сне он боялся отпустить. Питер сидел, не двигаясь, боясь потревожить его сон. Он смотрел на спящее лицо Тони — на разгладившиеся морщинки у глаз, на беззащитно приоткрытые губы — и чувствовал, как его сердце наполняется безграничной теплотой и любовью. Где-то там, за стенами, кипела жизнь, полная опасностей, врагов и идиотов. Но здесь, в этой комнате, на этом диване, был целый мир. Их мир. И он был совершенен.