Мертвые не могут быть теплыми

      Антон распластался на снегу, кончиками пальцев чувствуя воющий северный ветер. Из-под толстой ткани куртки розоватыми облаками торчал наполнитель, свитер был зверски разорван, окрашен в бордово-красный цвет. Мне уже не было больно. Я чувствовал, как холодят шкуру снежинки, медленно опускавшиеся на тело. Они больше не таяли, когда собирались на губах. Сколько времени прошло? Или это всегда было так? Куртка была припорошена тонким слоем снега, кровь остыла. Время словно замерло — лишь падающий с неба снег напоминал о том, что я еще жив. — Еще жив? — тихий, спокойный шепот раздался где-то на периферии сознания, легкой дрожью отдаваясь в спине. Антон всхлипнул, изо рта потекла струйка крови, холодной как лед. Глазницы засохли. Кажется, я давно не моргал. И сердце давно остановилось, ведь я больше не слышал его шума. Я больше ничего не мог слышать. Лишь воющий ветер, лишь шелест веток, бьющихся друг о друга. — Живой, живой, живой… Беги, Зайчик, беги, беги… — я пытался понять, откуда доносится этот шепот. Куда бежать? Как, если ноги давно окоченели, почернели от мороза? — Нежилец. Мертвый. Отпусти его, Зайчик. Мертвые не могут быть теплыми. Все это было таким правильным, таким умиротворяющим. Это то, что люди называют покоем? Я убежал. Я наконец-то убежал прочь, спрятался в снегу, как зайчик, и никто никогда не найдет меня. Я встретил ее, как старую подругу. Она протянула ко мне свои руки — холодные, пронзительные, как эта вечная метель. Она обвила меня своими костлявыми лапами, забрала с собой, показала, как летать. — Мертвые не могут быть теплыми, — прошептал я ей в ответ, прикрывая глаза. Чувствуя бесконечное слияние с ней, правильность, я отпустил Антона — прыгая вверх, касаясь лапами крон деревьев, кусая луну. Теряясь в звездах. Ловя снежинки, что больше не таяли в его кулаке. Я убежал — и ни разу не оглянулся.