Вечер на крыше

Конец августа выдался на удивление тёплым. Лето решило порадовать их перед своим уходом. На крыше, под ветвями растущей рядом с домом ивы, было хорошо: солнце играло меж листьев, то показываясь, то вновь исчезая; ветви плавно покачивал мягкий ветерок, а вдали пестрело закатом вечернее небо. В траве стрекотали сверчки, и где-то вдалеке изредка слышались гудки поездов, уносящихся вдаль по находящейся рядом с их дачей железной дороге. Было хорошо. И от этого было странно больно. Украина сидел рядом, завернувшись в плед. Теперь он все вечера проводил тут, наблюдая за закатом. А иногда и утро встречал здесь же. Да и вообще России казалось, что, если не снимать брата с этой крыши, он на ней будет жить, так сильно ему полюбилось это место. Может, потому что здесь было тихо, и никто не мелькал перед глазами с искажённым от беспокойства лицом. В доме возле него всегда кружилась Беларусь, а иногда к ней присоединялся ещё и Казахстан. И Германия, само собой. Россия видел, что брату эти пляски изрядно надоели. Он не видел в них никакого смысла. Не считал, что от них есть какая-то польза. Что ж, Укроп всегда был упрямцем. Независимым, гордым. И любая зависимость ему претила. А теперь он был в одном из самых зависимых положений, и, как догадывался Россия, ненавидел это, стремясь сбежать. И он сбегал в своё привычное укрытие — на крышу. На ту самую крышу, с которой они раньше вместе сбрасывали снег в начале весны. А потом, уже летом, мели ветки да листья, что опали с ивы. И сидели, глядя на закат. Иногда Россия притаскивал наверх гитару, и они играли по очереди. Это было так давно... И вот, они снова сидят здесь вдвоём. Только теперь всё по-другому. —Тебе не холодно? — спрашивает Росс, прерывая затянувшееся между ними молчание. —М, ні. Украина даже не поворачивается в его сторону, продолжая смотреть на алеющее небо. Они снова погружаются в молчание. —Ось адже дивовижне явище. — вдруг произносит брат, не отрывая взгляда от горизонта. —Ты о чём? — спрашивает Россия, непонимающе глядя на него. —Закат. — просто отвечает Укроп. —Сколько ни смотрю — он всегда разный. Каждый раз по-новому. И никогда не повторяется точь в точь... Он замолк, прищурившись глядя на солнце. —Да, в этом его особенность. — Росс усмехнулся, но усмешка эта была скорее горькой. Ему не нравилось, куда всё это шло. Ему не нравился такой Укроп. Без едких фразочек. Без глупых шуток. Это был не его брат. Это был не Украина. И Россию это пугало. —Один из сотни таких закатов...будет последним. И никогда не угадаешь, какой именно. Слова были подобны шелесту листьев в ивовой кроне. Тихие и мелодичные, тут же унесённые ветром прочь. Россия вздрогнул. Обернулся к брату. —Не говори так. Украина наконец повернулся к нему, устремив свой взгляд в похожие голубые глаза. —Это констатация факта. Ничехо более. В глазах Укропа было пугающее спокойствие. Ни искорки бунта. Ни пылающего гнева. Лишь умиротворение где-то в глубине радужки. Россия сглотнул, сжал губы. Его пальцы впились в одеяло, на котором они сидели. —Укроп... — начал было он, но брат перебил его: —Не треба, Росс. Не надо ховорить мне, що всё поправимо. Не лхи мне. Мы оба знаем, що это не так. Россия лишь крепче сжал одеяло, костяшки пальцев побелели. —Ты...зачем ты себя хоронишь раньше времени? Ещё же можно...Мы что-нибудь придумаем. Я что-нибудь придумаю. Украина хмыкнул, переведя взгляд на небосвод, растёкшийся над ними красками фиолетовых, малиновых и оранжевых тонов. —Что, например? Уже же всё перепробовали. Не помохает. И прежде, чем Россия снова открыл рот, чтобы ответить, он продолжил: —Росс, послушай. Это как жертвоприношение. Раз в сто лет одно из Воплощений умирает. Хрен знает, для чехо, и кому это надо, но так уж сложилось. И так уж вышло, що в этом столетии жертвой обряда судьба выбрала меня. Так що... —Нет! — вскрикнул Росс, но тут же осёкся, поняв, что это было слишком громко. Он продолжил, понизив голос: — Нет, это чушь! Нет никакого обряда, и Воплощениям не обязательно умирать раз в сто лет! —Может и не обязательно. — вновь хмыкнул Украина, подставляя лицо ветру. — Но они умирают. Такова реальность. Россия сжал зубы, отвернувшись, устремил взгляд вниз, в заросли кустов. Он ненавидел это. Ненавидел осознавать правоту брата. Ненавидел несправедливость жизни, и так достаточно у него отнявшую. А теперь она грозила забрать у него его младшего брата. Навсегда. Насовсем. Он не мог этого допустить. Он не хотел этого допускать. —Я думал об этом... Лицо Украины выражало какую-то глубокую задумчивость. Это не было свойственно Укропу, обычно принимающему решения быстро, особо не раздумывая. Он был крайне импульсивным. Сначала делал и только потом думал. В этом плане Россия был его полной противоположностью. И это была ещё одна причина их частых ссор. —Знаешь, раньше я и думать не мог о смерти. Эти мысли вызывали какое-то...отторжение, что ли...Я не мог даже представить себе подобное... — он помолчал. — А теперь вот думаю об этом...и страха больше нет. Совсем. Теперь это как будто...как будто наблюдать за закатом, зная, что солнце неизбежно скроется за вон теми деревьями...В какой-то степени это даже...спокойно. Он замолкает, прикрыв глаза. Ветер треплет хвостик на его голове. Волосы у Украины уже не были столь яркими, как раньше. Голубая краска, перемешанная с чёрной, постепенно смывалась. Подкрашивать он не стал. Росс предлагал ему. Но он не захотел. Россия не знает, что на это ответить. Он зажмуривается, пытаясь сдержать непрошенные слёзы. Нельзя. Нельзя ему реветь. Ему думать надо. Думать, как это остановить. Он должен что-то придумать. Должен! —Москаль, ты чехо притих? Укроп поворачивается к нему. Меряет его взглядом сверху-вниз и обратно, останавливаясь на лице старшего. Тот шумно выдыхает, вновь открыв глаза. —Да ничего...Всё в порядке. Он криво улыбается, но глаза всё равно застилает пелена. Кажется, Укроп это заметил. —Только не ховори, що рыдать из-за меня собрался. Украина издал смешок, но, заметив сморщевшееся, словно от удара, лицо брата, нахмурился. —Да ладно тебе, Росс. Можно подумать, я был для тебя кем-то большим, чем заноза в заднице. Чехо ты так убиваешься? Подумаешь, одним дураком меньше станет. —Прекрати. Россия шмыгнул носом, отвёл взгляд. —Ты прекрасно знаешь, что я тебя любил и люблю. Делаешь вид, что не понимаешь этого. Может, тебе так проще, что ж, ладно. Я, возможно, не был для тебя хорошим старшим братом. Но я...старался. — он сделал рваный вдох. — Но, видимо, плохо старался, да? Раз все мои старания привели к этому... Он замолчал, прижав колени к груди, уперев в них подбородок. Его плечи опустились. Белоснежные пряди волос упали на глаза. Украина смотрел на него, словно старался просверлить в нём взглядом дыру. Затем придвинулся ближе. —Да многие обстоятельства привели к этому, что уж... — он вздохнул. —Я ведь тоже не был для тебя хорошим братом. Так що тут мы оба потерпели фиаско. Он легонько толкнул его в плечо. Россия фыркнул, сдувая прядь с лица. —Да уж, облажались мы с тобой по полной. Украина усмехнулся, проведя рукой по волосам. —Два впертих барана. Стоїмо один-одного. —Ну ты уж не завирай. Баран — он хотя бы бодаться умеет — а ты-то как давно рога отрастил? — хмыкнул Росс, поддразнивая самолюбие младшего, которое в последнее время притупилось. Россия никогда не думал, что это будет нервировать его больше, чем самолюбие Украины во всей его красе. Ощущение неправильности изводило. —У кабанів є ікла, ти знаєш? Украина изогнул бровь. На его лице играла лёгкая ухмылка. Было видно, что Укроп наслаждался подобным диалогом, не касающимся чего-то серьёзного. Просто очередное поддразнивание, смешки и колкости, что было для них привычно и даже как-то...по-родному. —Это у кабанов. Но ты не кабан, хохол. Ты — поросёнок. —Дякую, що принаймні не свиня. Вже краще. — вздохнул Украина, покачав головой. —Не за что. — усмехнулся Россия. Они замолчали, глядя вдаль. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. По небу тёмно-синими чернилами расползалась темнота. Где-то уже мелькали белые бусинки звёзд. Их в августе было не сосчитать. Если облака отсутствовали — было самое то для того, чтобы лежать на крыше и смотреть на небо. В детстве они так и делали. Укроп всё хотел увидеть падающую звезду. В августе это обычно сбывалось, и не единожды. Иногда звёзд падало столько, что хоть список желаний пиши. Впрочем, Россия считал, что у Украины проблем с желаниями нет. У того всегда найдётся, что пожелать. По крайней мере, так было раньше... —Чего ты хочешь? — тихо спрашивает он. —Щоб ти в борщ не додавав квасолю, благаю. —Я про другое... Украина поворачивается к нему. Затем поднимает голову вверх, вздыхает. —Даже не знаю. Ничехо и дохуя сразу. —Ну, что например? —А ты для чехо спрашиваешь? — с удивлением спрашивает Укроп, снова посмотрев на него. —Просто интересно, что у тебя сейчас на уме. — пожал плечами Россия. Украина задумался. Затем выдал: —На мои поминки пусть Беларусь испечёт перекладенец. И Польшу не приглашайте. Хотя ладно, можете прихласить. Просто она такая вре... —Блять, Укроп! — Россия в гневе вскинул голову, в его глазах вспыхнуло негодование. —Що? Ты же сам спросил... —Но неужели у тебя нет других желаний? Почему все темы сводятся к этой? Украина сжал губы, опустил голову. Его хвостик забавно подпрыгнул, и это отозвалось ещё большей болью где-то в рёбрах. Сука, ну почему?! Почему именно он? Почему именно так? —Прости. Он начал вертеть в руках найденный в одеяле листок, уже наполовину пожелтевший. —Просто ты единственный, с кем можно поховорить об...об этом. Украина задумчиво рассматривал листик в своих руках. России внезапно захотелось заорать на весь посёлок. Кричать. Кричать до хрипа, до пропажи голоса. Но нет, нельзя. Иначе дело кончится разборками со всем садовым обществом. —Беларуси я що моху сказать? Она, бедняжка, и так готова в обморок упасть, стоит ей на меня взглянуть. Казахстан? Он не знает, що ответить. Теряется. Остаёшься только ты, москаль. — Укроп хмыкнул, подняв на него глаза, раскрыл ладонь. Листик, сдуваемый ветром, улетел прочь. Россия горько усмехнулся: —Вот как? То есть я удостоен роли подушки для битья? —Для нытья. — поправил Укроп. —Ещё хуже. — закатил глаза Россия. Украина прыснул, затем, всё ещё улыбаясь, сказал: —Как и всехда. — он оскалился, подражая США с его голливудской улыбочкой. — Кому ещё плакаться в плечо о своей судьбине, как не старшему братцу? Ты обречён, уж прости. Це твій хрест, рідний. —Ты на плаксу не смахиваешь, хохол, не прибедняйся. —А может, это одно из моих главных желаний? — прищурился Украина, всё ещё ухмыляясь. —Порыдать мне в плечо? — поднял бровь Россия. —У котрі-то віки побути нюней, немічним, розтекшимся шматком гівна. Калюжею топленого масла або желе. Поревіти як слід, вдосталь. Побути слабким, нарешті. Насамкінець. Россия уставился на брата, пытаясь переварить сказанное. Пытаясь понять, серьёзно тот, или снова шутит. Украина всматривался в его лицо, на котором был написан, судя по всему, полнейший ахуй. После чего снова отвернулся, бросив тихое: —Гаразд, забудь. Россия пару раз хлопнул глазами, но таки нашёл, что ответить: —Что ж, моё плечо готово к подобному перформансу. Не стесняйся. Укроп изумлённо повернулся к нему. —Серйозно? Можу собі дозволити? —Уж коль желаешь — действуй. Ты ведь так обычно делаешь. — хмыкнул Росс. —Значить, можна? Лицо брата выражало озадаченность. —Можно. — кивнул Россия. Украина придвинулся к нему ещё ближе. В следующее мгновение Россия почувствовал, как синевласая голова легла ему на плечо. Он устремил взгляд вниз. Лицо Укропа светилось каким-то облегчением. Он уткнулся носом старшему в шею, тяжело выдохнул. Россия почувствовал, как что-то маленькое и мокрое пробежало по шее к ключице. Затем ещё. И ещё. В следующую секунду он осознал, что это было. Слёзы. Укроп плакал, уткнувшись ему в плечо. Не соврал, поросёнок. Секундное замешательство сменилось нежностью, щемящей сердце. Россия приобнял его, прижав к себе, чувствуя, как поток солённой влаги участился. Украина всхлипнул, плечи дрогнули. Тело задрожало, выталкивая наружу солённую воду вместе со всеми долго сдерживаемыми эмоциями. Вместе со всей болью. Россия молча перебирал его спутанные волосы, позволяя выплакаться, чувствуя, как у него у самого в глазах собирается влага. Но он держался. Сейчас ему надо было держаться. Росс понял, что брату именно это и было нужно. Он именно поэтому и завёл весь этот разговор. Только ради этого одного. Эмоции выливались вместе со слезами чуть меньше десяти минут. Наконец плечи дрогнули в последний раз, и Украина затих, отлепившись от шеи старшего брата. Теперь его голова просто мирно покоилась на его плече. Россия аккуратно убрал прядь волос, прилипшую к влажной щеке. —Спасибо... — прошептал младший, прикрыв покрасневшие от слёз глаза. —Легче стало? — спросил Росс, наклонившись ближе. —Да. — последовал тихий ответ. Россия упёрся лбом в окрашенные голубым цветом волосы. Сделал тихий вздох. —Я люблю тебя. Он понимал, что это пустые слова, не способные что-то изменить, не имеющие веса. Слова, которые будут унесены ветром вдаль. Возможно, они прозвучат ещё раз где-то в полях, среди полевых цветов. Но они об этом не узнают. Для них эти слова прозвучат и стихнут, как стихает последняя нота песни, растворяясь в воздухе. Но он хотел, чтобы Украина запомнил эти слова. Чтобы хотя бы на несколько мгновений они продолжили звучать в его ушах, как нота той самой песни, что имеет отклик в душе. Если говорить о желаниях, то это было одним из главных его желаний. Украина повернул голову, открыв глаза и устремив их на брата. Его ресницы всё ещё были мокрыми, и на них поблёскивали маленькие капельки слёз. —Я знаю, москаль. Знаю... — выдохнул он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. От этого они покраснели ещё больше. — Поэтому и ховорю с тобой на эту тему. Шобы ты понял. —Что именно? — голос предательски дрогнул, перед глазами снова всё размылось. — Понял, что такое смерть? Не надо мне разглагольствовать об этом. Ты думаешь, я не понимаю? Я её видел! Видел, как умирают люди. Как умирает один человек и целые тысячи. Я видел, как умирает отец. Медленно разваливается на части, оставляя лишь память. Лишь память! А я ничего не мог сделать. Я просто наблюдал за этим, считал дни до конца. И всё, к чему мы шли, разрушилось с его смертью. Я видел, как умирает надежда. Как умирает мечта. Как семья разрывается на куски... — голос сорвался. Россия втянул ноздрями воздух, продолжая: — Я и сам начал разваливаться...как и страна. Но Богу было угодно сохранить мне жизнь. Страна восстановилась. Рана затянулась, хотя шрам остался и иногда всё ещё болит...Но я начал жить заново. Нашёл новые цели. Новую мечту. И вот теперь...Теперь ты предлагаешь мне молча смотреть, как умирает мой младший брат? Сидеть и ничего не делать? Смириться? Я потерял достаточно, Укроп. Я не могу потерять тебя. Не в этот раз! Он и не заметил, как по щекам потекли солённые ручейки. Всё же не сдержался, проклятье! Но России быстро стало плевать на это. На то, что он плачет перед младшим братом. Пусть видит. Ему не впервой. Он устал быть сильным. Просто устал. —Ты не изменишь это. Голос Украины был пугающе твёрдым. —Не остановишь. Никому не под силу остановить смерть. Ты это знаешь, потому що ты прав. Ты видел её. Мнохо раз. Ты знаешь, що она неотвратима. —Прекрати лезть в гроб, я тебя прошу! Что, тебе так уж не терпится?! —Лезу, не лезу — какая разница? Рано или поздно меня туда всё равно положат. Надеюсь, що положат, а не выкинут в ближайшую канаву. —Я же сказал, я не хочу смотреть, как ты умираешь! —Отвернись. Я, может, тоже этохо не хочу. Вдруг я буду биться в конвульсиях? Это будет унизительно. —Украина, блять! Хватит! Россия оттолкнул его, зло, обиженно глядя. Украина покачнулся, уронил голову на грудь, засипел. Россия, услышав это, вздрогнул, резко подавшись вперёд: —Укроп? Тот захрипел, и из его горла вырвался громкий, страшный кашель. Он приложил ладонь ко рту. —Блять, Укроп! — Россия тут же прижал его к себе, поглаживая по спине, лихорадочно бормоча: — Прости, прости, пожалуйста. Кашель ещё пару раз сотряс тело брата, а после, наконец, отпустил. —Есть чем руку вытереть? — хрипло спросил Укроп, оторвавшись от старшего брата. Он старался спрятать ладонь, но Россия успел заметить на ней сгусток крови. Блять. —Сейчас. Он пошарил в карманах своей клетчатой рубашки, выудил бумажный платок, протянул его брату. Тот взял его не испачканной рукой. —Дякую. Увидев, как младший вытирает кровь между пальцами, Россия закрыл лицо руками, уронив голову на колени. —Господи... — выдавил он, чувствуя, как глаза снова жжёт от подступающих слёз. Это невыносимо! —Я пока ещё живой, москаль, так що приберехи молитвы на потом. — хмыкнул Укроп, как будто это не он минуту назад харкал кровью. —Тебе лишь бы шуточки шутить. — глухо ответил Росс, не поднимая головы. —Що ж поробиш, такий ось у тебе дебільний брат. — пожал плечами Украина, складывая платок и кладя его рядом с собой. — Ще сумувати будеш за моїми анекдотами. —По твоему пению я буду скучать всё же больше. — вздохнул Росс, всё же оторвав голову от коленей. —Я бы спел тебе, кацап, да только боюсь, що мои лёхкие не выдержат сехо концерта. —Да, лучше не надо. — согласился Россия, взглянув на белый, с бордовыми кляксами, платок. Украина откинулся на подушки, укрывшись пледом. —Ложись рядом. — позвал он, закрыв глаза. Россия поднялся, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения. Крыша заскрипела под его шагами. Он приземлился возле брата, так же, как и он, устроившись на подушке. Какое-то время они лежали молча, слушая щебетание птиц и шелест листьев над головой. Солнце спряталось за горизонт. Теперь на небе были лишь отблески его лучей, постепенно потухающих, уступающих место ночной тьме. —Ти ніколи не поставиш на мені хрест, чи не так? — прервал молчание Украина. Он всё ещё лежал с закрытыми глазами. Выбившиеся из пучка на голове голубые и чёрные пряди разметались по подушке. —Нет. — коротко и твёрдо ответил Россия. Затем добавил: — И не допущу, чтобы ты поставил. Кто вбил тебе в голову, что тебе в ближайшее время суждено помереть? —Так все об этом ховорят. — спокойно ответил Укроп, словно они обсуждали, почему у их соседей малина слаще, а не его кончину. —Кто все-то? —Люди. —Пф, ты людей больше слушай! — фыркнул Росс, приподнявшись. — Они-то, конечно, те ещё пророки! —Они — прохнозисты. И они спрохнозировали, що мне осталось недолго. —Кто, блять, спрогнозировал? Политологи на минималках? Россия рухнул на подушку, закатив глаза. —Я тебя умоляю! Эти «политологи» ещё недавно были вирусологами. Одни рассказывали, что ковид появился сам, другие — что это искусственно созданный вирус, и гадали, кто же его создал и зачем. Чего только не напридумывали про эту треклятую корону! А как война началась — халаты поскидывали да военную форму напялили, политологи хреновы. И, заметь, про коронавирус все мигом забыли. Не до него стало. —Это да. — согласился Укроп, натягивая повыше плед. — Но, Росс, вынужден тебя расстроить: я и сам чувствую, що дела плохи. И мои лёхкие это тоже чувствуют. —Дела может быть и плохи. — не стал спорить Россия. — Жопа, откровенно говоря. Но мы с тобой в жопе оказывались не единожды и не дважды. И выкарабкивались. И сейчас...и сейчас выкарабкаемся. —Думаешь? Украина повернулся на бок, к нему лицом, открыв глаза. В них на мгновение мелькнуло отчаяние. Россия вновь приподнялся, закутав брата поплотнее в плед. —Я в это верю. — тихо ответил он, снова ложась на подушку. Украина криво улыбнулся, вновь закрыв глаза. —Хорошо. Хорошо, москаль. Але, якщо я все ж помру, — спечіть перекладенець на мої поминки, будь ласка. Він мій улюблений. —Укроп, ёб твою мать! —Это моё желание. Просто вдруг...запомни, прошу. Перекладенец. Всё, больше мне ничехо для спокойствия души не надо. Россия тяжело вздохнул. —Какой хоть? С капустой? —Боронь боже! З лохиною, звичайно! —Хорошо, запомню. — кивнул старший. —Дуже дякую. Где-то на верхушке ивы послышалось кукование. —О! Зозуля кує. — тихо произнёс Укроп, улыбнувшись. Улыбка была в кои-то веки расслабленной, даже какой-то детской. —Если ты сейчас пошутишь про накукованные сроки жизни — я принципиально не буду готовить перекладенец. —Э! Это, может, моё предсмертное желание, ты обязан ехо исполнить! Иначе мой дух будет преследовать тебя. —Не повезёт, в таком случае, твоему духу. — хмыкнул Росс. Украина хихикнул, зажмурившись. —Да уж, не дай бох! Кукушка продолжала куковать где-то наверху. Ку-ку. Ку-ку. К ней вдруг присоединился тихий голос: «Летіла зозуля через мою хату, Сіла на калині, та й стала кувати. Сіла на калині, та й стала кувати...» Россия глянул на брата. Тот лежал, закрыв глаза, тихо напевая, и его голос сливался с шелестом листьев ивы и дуновением ветра. «Ой, чого, Зозуле, ой, чого ж ти куєш? Хіба ти, Зозуле, добро мене чуєш? Хіба ти, Зозуле, добро мене чуєш?...» Где-то вдали раздался очередной гудок паравоза. Послышался едва уловимый стук колёс. «Якби не чувала, то би я не кувала, Про тебе, дівчино, всю правду сказала. Про тебе, дівчино, всю правду сказала...» Голос у Украины всегда был мелодичным, созданным для пения. И слух не подводил. Да и вообще Укроп был одарён в плане музыки. Это в их семье все признавали. И любили слушать песни в его исполнении. Как на украинском, так и на русском. Они все были какими-то...волшебными. Россия тоже прикрыл глаза, вслушиваясь. Он давно не слышал пения брата. Оно обволакивало, как одеяло, под которым было уютно. Тепло. По-родному тепло. «Ой, Боже мій, Боже, що я наробила? Козак має жінку, а я полюбила. Козак має жінку, а я полюбила...» Над ними пронеслась стайка птиц, звонко щебеча. Они покружились над их головами, а после полетели дальше, к лесу. Их силуэты растворились в темнеющем небе. «Козак має жінку, ще й діточок двоє. Ще й діточок двоє, чорняві обоє. Ще й діточок двоє, чорняві обо... Песня резко оборвалась грубым кашлем. Укроп напрягся, приподнявшись, продолжая кашлять, одну руку поднеся ко рту, другой шаря по одеялу в поисках платка. —Су...кх, сука...кхэ-кх... Россия тут же поднялся, наклонился, перекидывая руку через живот Украины. Приподнял край пледа, схватил платок и прижал его к губам брата, второй рукой придерживая того за спину. Украина продолжал кашлять, пачкая платок новыми брызгами крови. —Тихо-тихо-тихо. Не держи ты это, позволь всей гадости выйти. — пробормотал Росс. Наконец, в последний раз кашлянув, Укроп сделал рваный вздох. Только тогда Россия отнял ото рта брата платок, заметив, как от губ к нему тянется тоненькая багровая ниточка. Он снова поднёс платок, протерев края губ, после, свернув его ещё раз, положил рядом, теперь уже на видное место. —Воды, Росс. Дай воды. — хрипя, выдавил Укроп. Россия подал ему бутылку, которую предусмотрительно взял с собой. Украина чуть ли не зубами вцепился в горлышко, жадно отпил воду большими глотками. Затем, протерев губы тыльной стороной ладони, вернул бутылку России и вновь устало откинулся на подушку. Росс, отложив бутылку, лёг рядом, на этот раз притянув Украину к себе. —Это що за внезапные нежности, а, москаль? — изумлённо спросил Укроп. Его голос всё ещё был сиплым. —Заткнись. — буркнул Росс, уткнувшись во влажные от пота волосы брата. —Хрёбанные лёхкие...я ж без пения не проживу...сука... В голосе Украины послышалась такая неприкрытая боль, что Россия зажмурился, прижав его покрепче. —Ничего. Вы́ходим твоё горло. Снова будешь горланить свою «Зозулю». —Тебе она нра-а-вится. — протянул Укроп, вопреки всему не сопротивляясь объятиям старшего. —Нравится-нравится. Кто ж спорит? Украина ничего не ответил, снова тяжело вздохнув. Россия, помолчав, вдруг выпалил: —Помнишь, как мы под этой ивой лазали? И верили, что, если её трижды обойти по часовой стрелке и трижды — против, окажемся в волшебном мире. Украина усмехнулся: —Там жили феи. —И драконы. —И отважные поросята-рыцари. —Медвежата. — нахмурившись, поправил Росс. —Нет, поросята. —Медвежата, я точно помню! —А я ховорю, що поросята! —Ты со сказкой «Три поросёнка» путаешь. —Да нет же! —Я прекрасно помню, что теми рыцарями были медвежата! —А я твой младший брат, и, к тому же, скорее всего, умираю, значит, мне нужно уступать. —Ах ты ж! —Да-да! Укроп победно осклабился. —Предлагаю мирное урегулирование. — серьёзным тоном произнёс Россия. —Опа! А вот это уже интересно. Каковы условия? —Было два рыцаря: один — медвежонок, другой — поросёнок. Что скажешь? —Хм-м... — задумался Украина, сморщив нос. — Ладно, сохласен. —Вот и славно. Они помолчали. —А помнишь, — продолжил Укроп, улыбнувшись. — Как мы под этой ивой записки мышам оставляли с просьбой не есть нашу картошку? —Ты написал, что у соседей картошка вкуснее, а сами соседи — злюки вредные, поэтому мыши должны съесть картошку у них. — рассмеялся Росс. —Ну, а що? Это было бы справедливо! —Не спорю, те две соседки и вправду были противными, царствие им небесное. —А я у них малину таскал. — ухмыльнулся Украина. —А я яблоки. — признался Россия. —Серьёзно? Ты-то?! Охуеть! — вытаращил глаза Укроп. —Все мы не без греха. — хмыкнул Росс. —А отец знал? —Думаю, — шёпотом ответил старший. — Он был не против. Те соседки и его успели заебать. Украина засмеялся, открыто и искренне, что в последнее время было редкостью, заставившей Россию улыбнуться. —Росс, — вновь подал голос Укроп, когда смех затих. —М? —Помнишь, когда мы в лес ходили, я услышал странный звук? И подумал, что это леший. —Да, помню. — кивнул Россия, не понимая, к чему младший клонит. —Ты тогда со мной согласился. — Украина помолчал. — Но ведь то был никакой не леший, а простая хорлица. Почему ты тохда не сказал мне об этом? Россия поднял голову, устремив взгляд в крону ивы: —Да просто...не хотел рушить твою детскую веру в волшебство. Ты был таким радостным, когда услышал этот звук. Да и потом, ты бы всё равно когда-нибудь понял, что леших не существует, а тем звуком была горлица. Просто тогда ты всё ещё был наивным ребёнком. Мне не хотелось противостоять твоей наивности. —Вот как...А я ведь потом бегал в лес, искал этого лешего. —И это было весело? Украина издал смешок, затянув потуже хвост. —Да. Це було дуже весело. Россия удовлетворённо кивнул, закрыв глаза. —А ты, москаль, ведь знал, що тем Дедом Морозом был папа в тапочках. Я тапочки-то заметил. — хмыкнул Укроп, повернувшись к нему. —Но я тебя убедил, что Дедушке просто жарко в валенках по дому ходить, вот он и надел папины тапочки. —Лжец. —По-твоему было бы лучше, если бы вы с Беларусью остались без веры в чудо? —Прав, чорт тебе дери. І Білорусь була такою щасливою тоді... —Ещё бы. Украина вздохнул, пробормотав: —Ну хорошо, убедил. Иногда ложь бывает во блахо. Но, скажи, есть ли ещё шо-нибудь, чехо я не знаю? —Орехи тебе не белка передала, это я их в лесу нашёл. — признался Росс. —Сука, всё детство разрушил! —Ты сам попросил! —Ты жесток, москаль! —А ты чем лучше? Ведь, спустя несколько лет, ты сам наряжался в Деда Мороза для маленьких Латвии, Эстонии и Литвы. —Мх, прав, кацап. Мы все — те ещё пиздаболы. —Мы делали их счастливыми. Это вовсе не пиздабольство. — возразил Россия. —Допустим. — хмыкнул Укроп. — Тогда наша совесть чиста. —Ничего подобного. — горько вздохнул Росс. Украина кивнул: —Да уж, тут я поспешил с выводами. Дерьма мы с тобой наворотили немало. —Будем спорить, кто больше? — выгнул бровь Россия. —Да заебался я уже с тобой спорить, москаль! —А я, думаешь, нет? Ты всё так же невыносим, хохол! —Но ты меня любишь. — ухмыльнулся Украина, прищурившись. —Люблю, себе на горе. — вновь горько вздохнул Россия. Украина замолк, затем вдруг тихо, едва слышно прошептал: —Я тебе теж кохаю, ідіот. Россия чуть не подавился воздухом. —Что, ещё раз? —Нічого. —Ты что-то сказал, я не расслышал. —Не розумію, про що ти. —Ну и ладно! — фыркнул Россия, отвернувшись. Больно надо! Украина снова засмеялся. Кукушка слетела с ветки. Вновь воцарилось молчание. И тут, неожиданно, голос внизу прорезал тишину вечера: —Хлопцы, спускайцеся! Я блінцы пастрапала! А Каз лазню затапіў! —Идём! — ответил сестре Россия, поднимаясь. — А Германия с нами в баню пойдёт? —Erbarmen Sie sich! Ich warte lieber im Haus auf Sie! — раздалось испуганно снизу. Россия фыркнул от смеха, подавая руку брату. Тот ухватился за неё, вставая. —Укроп, — окликнул его Росс. —Що, москаль? —Хорошо всё будет. Даже если сейчас всё по пизде идёт. В конечном итоге всё будет хорошо. — заверил его старший. —Звичайно, — кивнул Украина. — На тому світі буде відпочинок і спокій, і не буде турбот. —Украина, бляха-муха! —Що? Я ж правду сказал! —Придурок! —Весь в брата. — хмыкнул Укроп. Россия лишь покачал головой, ставя ногу на ступеньку лестницы. —Давай шашлык завтра пожарим? — предложил он, взглянув вверх, на стоящего у лестницы брата. —Якщо дощу завтра не буде — можна. — кивнул тот в ответ. —Договорились. И с этими словами Россия спустился с крыши вниз. Украина спустился следом, спрыгнув с последней ступеньки и отряхнув руки от щепок, оставленных деревом. Они двинулись в тишине ко входу в дом. Ива продолжала шелестеть за их спинами. —Смотри, — вдруг сказал Украина, указывая пальцем в небо. — звезда упала. —Успел желание загадать? — спросил Россия, взглянув на небосвод. —Успел, — кивнул Укроп. — И я, конечно, ни на що не намекаю, но даже не вздумай завтра класть квашеную капусту в борщ! Россия рассмеялся, приобняв брата за плечи. Они были дома. Вместе. И, несмотря на весь пиздец, творящийся в мире, на душе России наконец-то было спокойно. Даже хорошо.