Обречённые

Воздух в рабочем кабинете главы клана Учиха был наполнен запахом чернил. Мадара сидел за массивным столом и со вздохом отложил в сторону очередной свиток с отчетами о миссиях. Его мысли снова вернулись к клану Сенджу. Хаширама никак не унимался, раз за разом твердя о мире при каждой их встрече на поле боя. Со смерти Изуны прошло почти два года. Иногда Мадара ловил себя на мысли, что пора бы прекратить эту бессмысленную войну, но так и не решался пожать руку бывшему другу. Слишком много было обид. Нескончаемый поток мыслей прервал тихий стук в дверь, отчего мужчина выпрямился. — Войдите, – ровным голосом произнес он. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась молодая девушка в простом сером юката. Это была Мэйко — единокровная сестра Мадары. Дочь его отца и какой-то шлюхи, что, по мнению всего клана, одурманила Таджиму-саму, после чего скинула на его плечи новорожденного ребенка и сбежала неизвестно куда. — Вы звали меня? – ее голос был тихим, мелодичным. Мадара не ответил сразу, позволяя себе рассмотреть сестру получше. Давно он не видел ее так близко. В его памяти она все еще оставалась той надоедливой, чумазой девчонкой с вечно растрепанными волосами, которая постоянно путалась у них с Изуной под ногами, раздражая его одним своим существованием. Таджима не любил дочь, он никогда не смотрел на дочь с теплотой, поскольку она была живым напоминанием о его мимолетной слабости. Отец держал девчонку у себя дома, вдали от глаз соклановцев. И, когда ей исполнилось двенадцать, Учиха принял решение, которое, как он считал, поставит точку в этой истории. Под предлогом, что девочке надо обучиться послушанию и хозяйству, чтобы в будущем стать достойной женой и матерью, он отправил Мэйко в отдаленую храмовую школу, известную своим строгим уставом. Это была, можно считать, мягкая форма изгнания для незаконнорожденного ребенка. Казалось, после этого непоколебимый лидер Учиха, наконец, обрел долгожданное спокойствие. Но это спокойствие было недолгим. Вскоре после отъезда дочери Таджима пал в бою, так и не увидев ее вновь. И вот, спустя восемь лет, она вернулась. Монастырь, что был для нее тюрьмой под видом приюта, был разрушен в ходе стычки между двумя враждующими кланами. Мэйко и несколько других послушниц чудом спаслись и были вынуждены вернуться к своим семьям. Мадара, конечно, не обрадовался ее появлению на пороге, но в ней текла кровь Учиха и выгнать ее на улицу было бы позором. Он выделил ей маленькую, заброшенную комнату в самой дальней части дома и благополучно забыл о ней до сегодняшней ночи. Перед ним как будто стоял другой человек. Из гадкого утенка она превратилась в лебедя. Черты лица стали более утонченными, исчезла та детская припухлость щек, что когда-то придавали ей наивность и мягкость. Юката, ничем не украшенное, лишь подчеркивало стройность ее фигуры и белизну кожи, казавшейся почти фарфоровой в тусклом свете комнаты. Внешне она была настоящей Учиха: те же черные, как смоль, волосы, те же резкие, благородные черты лица, унаследованные от Таджимы. Но было кое-что, что отличало ее от соклановцев. Глаза. В то время как у всех Учиха, включая самого Мадару, глаза были темными, как сама ночь, у нее они были ярко-голубыми. Такими же, как у той женщины, что навсегда исчезла, бросив свое собственное дитя. Мадара на секунду даже забыл, зачем вообще ее позвал. Все его мысли о войне, о Хашираме, о союзе разом ушли на второй план, вытесненные внезапно нахлынувшим и неприятным осознанием. Осознанием того, что его единокровная сестра, эта никчемная дочь шлюхи — красива. Неприлично, пугающе красива. — Закрой дверь и подойти ближе, – наконец произнес он. Мэйко молча исполнила приказ, остановившись в нескольких шагах от его стола. За восемь лет, проведенных в монастыре, она стала воплощением скромности и покорности, какой и должна быть младшая сестра главы клана. — На тебя жалуются служанки, – он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Говорят, ты отказываешься от их помощи, не позволяешь им выполнять свои обязанности, не даешь убираться в твоей комнате, стирать одежду. И даже еду сама готовишь. Будь добра, скажи мне, почему? Мэйко моргнула несколько раз.Он правда позвал ее ночью из-за такой ерунды? — В монастыре нас учили, что чистота души начинается с чистоты, сотворенной своими руками. Я привыкла сама заботиться о своем пространстве, стирать свою одежду, готовить себе еду. Это приносит мне… спокойствие. Я не хотела доставлять им лишних хлопот, – произнеся последнюю фразу, она на мгновение задержала взгляд на лице брата, что смотрел на нее не отрываясь, и встретилась с ним глазами. — Они восприняли это как оскорбление, – холодно отрезал мужчина. — Словно ты считаешь их труд недостойным себя и их присутствие в твоих покоях тебя оскверняет. Мужчина скрестил руки на груди, наблюдая за ее реакцией. Он видел, как она слегка вздрогнула, но не отвела взгляда. — Я не хотела никого оскорбить, – как можно увереннее произнесла Мэйко. — Я просто не привыкла, чтобы мне прислуживали. В монастыре мы все делали сами. Это было частью нашего пути к самосовершенствованию. Учиха медленно поднялся из-за стола, и девушка инстинктивно сделала шаг назад. Это движение, этот испуг окончательно сорвали в нем все тормоза. Он вдруг понял, что ненавидит ее новую версию. Ненавидит за то, что она стала такой тихой и прекрасной, такой покорной, какой в детстве не была. Отец, наверное, был бы рад видеть ее такой. — Пусть твое появление на свет и было ошибкой, но ты — Учиха. И здесь ты будешь вести себя соответственно своему положению, – Мадара видел, как сжались ее пальцы, как ее губы дрогнули, но не проронили ни слова. Эта покорность и спокойствие начинали действовать ему на нервы. — Я поняла, – Мэйко слегка наклонилась вперед, делая поклон, показывая свою покорность. — Если это все... — Нет, не все, – перебил ее Мадара. — С тех пор как вернулась, ты ни разу не обратилась ко мне напрямую. Даже денег на новую одежду не попросила и продолжаешь носить эти тряпки. Что, этому тоже учили в школе? Мэйко снова посмотрела на него, и в ее голубых глазах мелькнуло смятение. — Я не хотела тревожить вас по таким пустякам, Мадара-сама, – тихо ответила она. Мужчина усмехнулся и в два шага сократил расстояние между ними. Он навис над ней, чувствуя, как она замерла, словно птица в когтях хищника. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на плотно сжатых губах. — Раньше ты не считала, что мои дела важнее твоего желания поиграть со мной, – его голос стал тише. — Даже не сосчитать, сколько моих тренировок ты сорвала, бегая вокруг меня, как сумасшедшая. — Я была ребенком... – выдохнула она, опуская глаза. Мадара изучающе смотрел на ее опущенные ресницы, на бесстрастное выражение лица. Эта покорность была фальшивой, он чувствовал это. В его памяти всплывал образ маленькой девочки с озорными сверкающими голубыми глазами, которая могла укусить или цапнуть его за руку, если тот пытался оттолкнуть ее от себя или не обращал на нее внимания. — Да, ты выросла, – его голос прозвучал насмешливо. — Но тебе не кажется, что ты переигрываешь? Его рука скользнула по ее подбородку вниз и добравшись до шеи, слегка сжала ее. Он чувствовал, как бешено бьется ее пульс. И точно так же, гулко и тяжело, сейчас колотилось его собственное сердце. Мэйко зажмурилась, словно ожидая удара. Но бить он ее не собирался. — Не притворяйся передо мной той, кем ты не являешься. Мадара резко убрал руку и отвернулся. По венам разливалось странное, пугающее чувство собственной власти и чего-то еще — темного и давно забытого. Ему нужно было дать передышку и ей, и самому себе. — Можешь идти. Он услышал, как она беззвучно выскользнула из кабинета, затворив за собой дверь. Кабинет снова погрузился в тишину, но теперь она казалась оглушительной. В голове Мадары билась одна простая истина. Ненависть — опасное чувство. Она легко может перейти в нечто иное, еще более разрушительное. И он только что сделал первый шаг по этому краю. Мэйко почти не чувствовала ног, пока шла по длинному темному коридору. Только когда она завернула за угол и оказалась достаточно далеко от кабинета брата, она позволила себе остановиться и прислониться спиной к холодной стене. Она закрыла глаза и тяжело выдохнула. Девушка прижала ладонь к шее, туда, где только что были пальцы Мадары. Кожа в этом месте будто горела, она в эту секунду действительно испугалась, что он задушит ее на месте. Мэйко зажмурилась, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. В монастыре ее годами учили быть тихой и покорной. Там, среди чужих людей, незаконнорожденной полукровке нельзя было проявлять характер. Стоило ей оступиться, как тут же следовало наказание. Монахини быстро выбили из нее ту озорную девчонку, которая когда-то без особого страха бегала за будущим главой клана Учиха, требуя, чтобы он поиграл с ней. Мэйко усвоила урок: чтобы выжить и не быть выброшенной на улицу, нужно стать незаметной. Она думала, что если закроется в своей каморке, если не попадаться никому на глаза, то ее просто оставят в покое. Позволят дожить свой век и спокойно умереть. Но сейчас она поняла, что этого не будет. Не будет спокойной жизни в клане, где ее все ненавидят.