Вам тоже можно плакать

Леви Аккерман плакал только один раз. Вид разорванных на части Фарлана и Изабель пробудил в нём чувства, которых он не испытывал даже после смерти матери. Когда умирала мама, это была обречённая неизбежность, естественная для жестокого подземного города. Он воспринимал её, как данность, да и сам — голодный, истощённый, одинокий, — был готов принять смерть вскоре за нею, с тем фатализмом, который может быть у человека, не имевшего ничего, кроме материнской любви, и после её утраты не боявшегося уже что-то потерять. Когда погибли друзья, чувства были совсем другими. Тогда в них троих впервые за всю жизнь пробудилась надежда, они находились в шаге от того, чтобы вырваться из вечной тьмы подземелий и познать вкус настоящей свободы вместе с чистым воздухом и открытым небом над головой. Осознание, что им оставалось пройти совсем чуть-чуть, чтобы получить заслуженную награду и впервые обрести власть над собственной жизнью… Это опустошило его по-настоящему. Он впервые чувствовал не мрачную обречённость, а кружащую голову растерянность. И тогда он заплакал. Единственный раз за всю жизнь. С тех пор минули годы. Потери стали неизбежной обыденностью для боевого офицера Разведкорпуса, исполненной того же мрачного, но естественного фатализма, как смерть мамы. На место погибших приходили новые солдаты, которым также предстояло просеяться через суровый отбор. Их лица и имена всё же отзывались где-то глухой болью, но Леви научился с ней мириться. Душевная пустота просто стала привычной. Он соблюдал ровно ту дистанцию в отношениях с другими людьми, которая позволяла ему не утратить контроль над собой после их гибели. Так продолжалось до тех пор, пока в его жизнь не ворвалась она. Создание совершенно не этого мира, которое никак не вписывалась в суровое общество самоубийц разведки и невиданным, парадоксальным образом органично в него вплеталось. Слишком живая, слишком чувствительная для того, чтобы иметь дело с титанами и потерей товарищей… но умудрявшаяся выдерживать все суровые испытания, оставаясь непоколебимо верной клятве. И всё такой же живой и открытой. Эта молодая, улыбчивая девушка со светло-рыжими волосами до плеч и интересными, притягательными глазами цвета янтаря, удивляла Леви тем больше, чем дальше. Она не впечатляла телосложением и, сними с неё снаряжение да надень обычное платьице, выглядела бы самой гражданской девицей, какую только можно себе представить. Скромной, краснеющей по любому поводу, прижимающей руки ко рту, когда случается что-то волнительное. Она так и делала, за пределами боя. В бою же это был маленький рыжий дьявол, один вид которого заставлял бы титанов делать в штаны и убегать в ужасе, будь у них штаны и способность испытывать ужас. А между делом она мило поправляла сбившуюся прядь и застенчиво улыбалась товарищам. Контраст, который непросто осмыслить. Она входила в число бойцов с самой высокой статистикой убитых титанов. Это не могло не привлекать внимания того, кто сам достиг в этом деле высшего мастерства из возможных. Конечно, результаты Петры были куда скромнее, но… уступать тому, кого называют «сильнейшим воином человечества», не то чтобы зазорно и болезненно для гордости. Она принесла в его жизнь неожиданный сумбур. Когда, оценив по достоинству её успехи на стезе разведчика, Леви зачислил её в свой личный отряд, она вогнала его в замешательство своими выходками. Выходки были поистине возмутительными: Петра приносила ему чай, «заваренный с любовью», угощала пирожками, когда возвращалась из отпуска в отчем дому, внимательно и ласково смотрела в глаза, нежно брала за руку и всегда, выполнив его распоряжения, с воодушевлённой улыбкой спрашивала, чем ещё может помочь. Леви терялся от этого чрезмерного, как гласило его мнение, напора, но при этом не мог решиться грубо осадить её, объяснить, что между командиром и подчинённым должны быть профессиональные границы, а эти её нежности — совсем неуместны. Не мог решиться потому, что всякий раз, глядя в эти горящие удивительным светом янтарные глаза, с разочарованием в самом себе понимал: он не способен позволить себе её расстроить или обидеть. Подобно тому, как не позволял себе расстроить и обидеть Изабель. Подобно тому, как не позволял себе подводить маму. Такие женщины, как Петра, оказались его позорной душевной слабостью. Выставите прославленного капитана Леви против десятка титанов — и через полминуты они все будут валяться на земле, исходя паром. Но выставите его против Петры — и он падёт банально потому, что не решится поднять на неё руку. Нет, она была хорошим, исполнительным солдатом, она была сильным воином. Просто ей бы стоило быть чуть-чуть более сдержанной, когда дело касается проявления чувств. Ей хватает самоконтроля не терять холодный рассудок в бою с титанами, во время гибели товарищей, но почему-то она не может сдержать своих эмоциональных порывов вне зоны боевых действий. В какой-то момент он начал замечать, что в её взгляде, направленном на него, помимо теплоты и заботы также отражается какое-то… сочувствие?.. И её обращения к нему, и её прикосновения (всё никак не мог привыкнуть и порывался отдёрнуться, когда она мягко прикасалась подушечками пальцев к его руке) стали каким-то особенно трепетными… жалостливыми?.. «Какого титана ты меня жалеешь?!» — внутренне рявкал он, но никогда — вслух. В душе шла эмоциональная борьба. Замкнутость и холодность, к которой он привык за жизнь и особенно — за годы в разведке, — вступили в противоборство с нежданно нагрянувшими волнением и даже смущением. Вся эта борьба шла внутри, почти не отражаясь ни на выражении лица капитана, ни на тоне, в котором он разговаривал. — Капитан, вам… — в проём кабинета вновь сунулась голова, обрамлённая подстриженными рыжими волосами. Вновь возникло улыбчивое, внимательное лицо, с глазами, горящими энтузиазмом и готовностью оказать командиру всестороннюю поддержку. — Петра, сядь, — попросил Леви. Именно что попросил, а не приказал, как обычно, хотя большой разницы в тоне не было. На лице Рал тут же отразилась гамма эмоций — эта девица воистину обладала способностью показывать своей милой мордахой абсолютно всё, что творилось у неё на сердце, — и она робко прошла внутрь, садясь на стул напротив капитана и нервно теребя пальцы. То неловко поднимет взгляд, то быстро опустит, покраснеет чуть сильнее, пальцы, теребящие друг друга, зашевелятся активнее. Как ребёнок, который сразу начинает прикидывать, где нашкодил и как оправдываться. — Петра, давай уже разберёмся с этим раз и навсегда, — голос Леви звучал не зло, не осуждающе, а лишь устало. — Я заметил, что ты вокруг меня постоянно вьёшься, и я уже теряюсь в твоих мотивах. Я никогда не поверю, что ты это делаешь для продвижения по службе, надеясь меня задобрить, но что-то явно происходит. Давай ты всё расскажешь здесь и сейчас, мы со всем разберёмся и всё решим? Глаза Петры прямо-таки забегали, а пальцы, теребя друг друга, зашевелились с такой интенсивностью, будто девушка вознамерилась с них кожу стереть. — К-капитан… ч-что вы… всё ведь… к-как всегда… — волнуясь, она иногда начинала заикаться, да и дышать начинала так, что грудная клетка ходуном ходит. А ведь как-то прошла весь суровый отбор военной подготовки и экспедиций за Стены. Человек-парадокс. — Вот мне и интересно, почему ко мне у тебя всегда какое-то… особое отношение. Хотя у тебя много товарищей для этих… э-э-э… ну, для этих твоих штучек. — Слово «нежности» вертелось на языке, но Леви его проглотил, ибо не для его рта такие слова. — Н-неправда! — Петра возразила так бурно, что стул под ней со скрипом покачнулся, чуть не свалилась. Но смотрит-то как, в таком детском-детском порыве доказать, что права именно она. — Капитан, я со всеми такая! Леви приоткрыл рот, намереваясь возразить, но запнулся. Стоп… Она и правда постоянно интересовалась у товарищей, всё ли с ними в порядке, нужна ли помощь, улыбалась им, заботилась о них и прикасалась к ним. Создавалось впечатление, что она считает отряд членами своей семьи, а потому никогда не стесняется потрепать мальчишку Йегера по непослушным волосам, провести пальцем по заросшему подбородку Эрда и со смехом сказать, что тому пора подравнять свою растительность, к кому-нибудь между делом ненадолго прильнуть, особенно перед миссиями и после них. Обычно Леви не обращал на всё это внимания, но сейчас в памяти пробудилось всё то, что он когда-либо мимоходом видел краем глаза и слышал краем уха. — Вот как… — посидев в молчаливом копании в собственной памяти, наконец, задумчиво отозвался Леви. — Ну да, ты права. И всё же… Мне кажется, ко мне ты… — он запнулся и не смог выговорить слово «лезешь», — …проявляешь внимание больше, чем ко всем остальным, вместе взятым. Не подскажешь причину? — Ну я… вы… — Петра замешкалась, снова заволновалась, снова раскраснелась и тяжело задышала. Леви даже почти ощутил желание улыбнуться. (Почти — не считается). Под испытующим взглядом командира она достигла той точки волнения, когда, будто загнанный зверёк, перешла из обороны в атаку. — А почему вы вечно ходите такой замкнутый, и не позволяете себе никак расслабиться?! Петра не сразу осознала, что стоит перед капитаном, вытянувшись во весь свой полторашкин рост, стиснув кулачки и побагровев от негодования. А когда осознала — забормотала смущённые извинения, возвращаясь на стул и глядя в пол. Леви сидел в растерянности, которой старательно не выдавал. Чтоб Петра, да вспылила на командира? Ладно ещё на Оруо, гораздого на раздражающие выходки. Но на своего родного капитана?.. — Петра… кхм… — Ещё минуту назад он бы и не подумал, что его можно самого заставить подбирать и не находить слова. — Вы просто… копите в себе всю боль, а выхода ей не даёте. Леви удивлённо уставился на Петру. Она говорила тихо и смотрела на него с каким-то укором, в глазах, вроде бы, что-то поблёскивало, или кажется… Под его взглядом она снова смутилась и заправила прядь, прежде чем менее решительно, но тем же прорезавшимся в ней серьёзным, печальным тоном продолжить: — Вы ведь тоже человек, капитан. Каким бы сильным вы ни были. Какую бы ответственность ни несли. Вы имеете право на чувства. Вам не нужно стесняться… Она нерешительно взглянула на него исподлобья, и в её взгляде снова было это отвратительное сочувствие. — Я восхищаюсь вами за вашу стойкость, но вы… вы с ней чересчур заигрались. Даже здесь, в спокойной обстановке, ничего себе не позволяете. И это делает мне больно, если честно признаться. Если бы Леви окатили ушатом ледяной воды, эффект и то был бы послабее. Сейчас он просто сидел в ступоре и совершенно не находился с ответом. Петра никогда не была эмоционально сдержанной. Леви подумалось, что даже если бы она искренне попробовала приложить усилия — её не хватило бы и на пять минут. Она смеялась, плакала, негодующе орала, восторженно визжала и делала всё то, чего капитан Леви волевым усилием себя лишил. Он вспоминал все те незначительные моменты, которые обычно тут же вылетали у него из головы за ненадобностью. Как мог застать её плачущей в объятиях Оруо, Эрда или Гюнтера. Как однажды застал Оруо плачущим в её объятиях. Как Эрд, старательно не подавая виду, смахивал навернувшиеся слёзы после того, как они вернулись из очередной экспедиции. Как странно вздрагивали плечи Гюнтера, когда их повозка возвращалась за Стены и дрожь бойца можно было списать на неровности дороги. С каким обречённым и виноватым видом сидел Эрен после неудачной трансформации, и его губы совсем-совсем слегка подрагивали, пока Петра сидела рядом, щебетала что-то успокаивающее и ласково гладила его по голове. Они что же, вправду все… позволяли себе такое?.. Вместо того, чтобы подавлять в себе всякую слабость, как положено бойцам… Он правда был единственный?.. — Капитан, пожалуйста! Леви дёрнулся, почувствовав, как ладони Петры нежно накрывают его руки, лежащие на столе, и увидел, как отчаянно девушка смотрит ему в глаза, перегибаясь через стол. Увидел, что блеск в её глазах ему не почудился, и это блестели слёзы. — Н-не уходите в себя… н-не надо… вам-м же самим… т-только хуже… Её голос дрожал, совсем слегка подрагивали её пальцы, которые она положила сверху на ладони капитана. Ею снова овладели недостойные эмоции. И всё же… он снова не мог грубо её оттолкнуть. Снова что-то внутри от этого одёргивало. — Я вас молю… капитан… позвольте себе… хоть раз… один маленький разочек… поддаться… Ей не следовало объяснять, чему он должен поддаться. Она обошла стол и заключила сидящего Леви, как он есть, в крепкие объятия. Одну руку — на спину, вторую — на затылок, а сама сверху опёрлась щекой о его макушку. — Не держите в себе эту боль… Не нужно быть слабым, чтобы страдать… чтобы хотеть поплакать… вы ведь знаете… вы ведь совсем не чёрствый человек… я видела, как вы сжимали его руку… вам никогда не было всё равно… В памяти тут же всплыл случай с битвы за Трост, когда он подал руку умирающему солдату, пачкаясь в его крови и не брезгуя, только для того, чтобы тот почувствовал перед смертью свою значимость и признание его заслуг перед человечеством. Петра была там, сидела в слезах, как с ней обычно и бывает. А он — не проронил ни единой слезинки, не позволил ни одному мускулу на лице дрогнуть. Но был с тем бойцом до самого конца и заверял парня, чья жизнь стремительно угасала, что тот отдал её вовсе не напрасно… Сейчас, когда его прижимала к себе эта тёплая во всех смыслах девушка, сдерживаться было гораздо труднее, чем когда-либо ещё. — Не несите это бремя один… Разве для этого мы все здесь вместе, чтобы бросать вас в одиночестве со всем этим?.. Её поглаживания столь мягкие, голос — нежен, в нём сквозят слёзы и какое-то непередаваемое чувство, которое на всём свете свойственно, наверное, только Петре. Безграничные любовь, забота и преданность — всё сразу вместе и в такой концентрации, какой у людей просто не бывает. — Я не брошу вас страдать в одиночестве… Я буду здесь, чтобы вы смогли пролить слёзы прямо в мою куртку. Разум метался внутри, остервенело стучал, голосил, что всё это совершенно неправильно. А чувства… чувства тянулись к этой маленькой девушке с огромным сердцем, которого хватало, чтобы обогревать своим светом и теплом всех вокруг. Всех, кто как-то её знал. — Милый капитан… мой милый любимый капитан… Ласковые поглаживания. Живое тепло. Дыхание и стук сердца Петры. И он. Он, давным-давно запретивший себе чувствовать и испытывать подобное. Он защемил пальцами переносицу в последней отчаянной попытке сдержаться. И в таком положении — заплакал. С судорожными всхлипами. Содрогаясь всем телом. А потом — заревел во весь голос. Как не ревел никогда. Как не думал когда-либо зареветь. Как ему не положено было реветь. Зато мощно. Уж что оставалось неизменным — он всегда всё делал мощно. И если уж решил заплакать — то это был такой плач, какого белый свет не видывал. А она продолжала крепко, но нежно обнимать, прижимать его к себе, гладить, шептать что-то успокаивающее и ободряющее, целовать в макушку и прижиматься к ней щекой. И сама пускала слёзы. Куда без этого. Разве сдержит Петра собственные слёзы, когда рядом с ней кто-то плачет?.. Ни за что не сдержит… И Леви, несмотря ни на что, был ей за это бесконечно благодарен.