Я назову стамеску именем твоим

Бывали ли у Вас дни, когда Вы жалели о том, что родились на свет? У Амена, работавшего трудовиком в гимназии 666, однозначно такой был. Несмотря на кажущуюся невзрачность униформы и цвет лица, близившийся по оттенку к стенам родного учебного заведения, мужчина так прост не был. Жаль только, что он этого не запомнил. Адски раскалывавшаяся голова и весьма настойчиво просившийся наружу завтрак не давали о себе забыть ни на секунду. Амен стоически старался не обращать на них внимания и доползти до учительской в максимально вертикальном состоянии. В крайнем случае, пародируя Пизанскую башню. Не успел он зайти в помещение, как едва не рухнул от приветствия местного преподавателя ОБЖ. Чего Амен не ожидал увидеть, так это подрагивавших от попыток сдержать улыбку губ сурового Дмитрия Ллойдовича. Возможно, Амену не стоило так долго смотреть вчера на сварку. Не ослеп, но галлюцинации все же поймал. Тем временем Дмитрий прошептал доверительным тоном: — Мемфисский, делай, что хочешь, но молоток свой я тебе больше не доверю. Пусть принадлежит только мне одному. Амен лишь крякнул: — И тебе доброго утра… Фраза Дмитрия Ллойдовича пробудила в памяти что-то, утопленное прошлой ночью в литрах пива, но оно, ощутив головную боль и тошноту, предпочло снова впасть в спячку до более трезвых времен. И все же оно того стоило: египетское пиво, о котором Амен мог только мечтать с его-то учительской зарплатой, но которое с лёгкостью смогла добыть подруга Эвы, оказалось отменным. Сознание оно ему на третьей кружке отменило точно. Но, Амен готов был поспорить, что сама Эвтида будет выглядеть сегодня, словно и не было вчерашней гулянки. Так происходило всякий раз, потому Амен начал задумываться, не практикует ли она тёмную магию или что-то в этом духе. Иначе объяснить её свежий вид он не мог. — Махесыч! Амен аж съежился, услышав громогласный и определенно не предвещавший ничего хорошего зов одного из физруков. Александр Ульрикович славился своим острым языком, поэтому даже одиннадцатиклассницы не осмеливались прогуливать его занятия. Лучше прыгнуть через несчастного козла один раз и забыть об этом через пару минут, чем выслушивать часовой стендап о том, почему тебе в жизни необходима физкультура, если ты этого на прошлом занятии избежала. — Смотрю, ты вчера на здоровый образ жизни совсем забил, да? На, выпей кефирчика, легче станет. Медленно моргнув, Амен принял из рук Ульриковича литровую бутылку. Да, то, что ему сейчас нужно. Как же ему повезло все-таки с коллегой… Интересно, с чего это он сегодня такой добряк? Или все же это сочувствие к паре умерших на подлете к нему воробьев и попытка избежать трагедий помасштабнее среди учеников? Перед глазами Амена за одно мгновение пронеслись счастливые студенческие годы, когда можно было появляться в университете только в дни экзаменов, свадьба Грега Валерьевича, где он блистал со своим блестящим тостом, выпускной прошлого года, где Амен умудрился выпить незамерзайки и остаться без ожога внутренностей. Все эти случаи объединяла его железная уверенность в том, что опыт не пропьешь! Почему же тогда он помнил все, чуть ли не детально, а вот вчерашний вечер напрочь вылетел из его головы, аки кукушонок из скворечника, который у него никогда не получался непокосившимся? И откуда о сей оказии напротив осведомлена вся остальная школа? Или это у него всё настолько на лице написано? Мыслительный процесс прервал ехидный комментарий Ульриковича: — Пока не допьешь, в свой кабинет ни ногой. А то там уже не то что стамеску, кувалду придется назвать чьим-то именем, чтоб одиноко совсем не стало. Амен не успел среагировать, как Александр уже скрылся за дверьми учительской, мирно переговариваясь с Грегом. Трудовик искренне надеялся, что какой-нибудь нерадивый ученик сегодня промахнется баскетбольным мячом, да попадет в этого язву. А лучше 10 нерадивых учеников. Чтоб неповадно было издеваться над людьми, которые себя неважно чувствуют… — Махесыч, — надменно хлопнув по плечу, склонился к нему Каин Шепфович, новый учитель музыки, — в следующий раз когда захочешь даму песней покорить, ко мне приходи. Подберём тебе что-нибудь под твой голос. Что? Какую даму? Какой песней? Хотя с дамой понятно: вряд ли с ним был кто-то, кроме Эвтиды, но песня… В памяти вдруг всплыл бар с караоке, микрофон в руках Амена. Но едва он попытался ухватиться за эту картинку, как по мозгам ударил звонок, оповещающий о начале первого урока. Искоса поглядывая на Амена, коллеги разбрелись по кабинетам. Лэйн Викторовна — учительница литературы, выходя из учительской последней, вдруг бросила на Амена коварный взгляд. — А мне на конкурс пару стихов напишете? А то в этом году совсем нечего отправить. И вышла. Странная… Несмотря на ранний час пятиклашки, оставленные без присмотра учителя, расщебетались так, что слышно их было аж у лестницы. Ещё сотрясаемое похмельным синдромом тело Амена попыталось было высказать протест очередным приступом тошноты, но он, героически взяв себя в руки, направился к кабинету. Учебный процесс срывать было нельзя, иначе Виксария Вахтанговна такое бы ему устроила, что сегодняшнее недомогание ему показалось бы укусом медузы, который ему довелось испытать в прошлом году, когда он отдыхал на берегу Средиземного моря. В качестве моральной компенсации за удар током в школьных стенах от Виксарии Вахтанговны лично. Стоило Амену распахнуть дверь класса, как дети, увидев его в потрёпанном жизнью виде, стихли. Подскочив с мест, вытянулись стрункой возле них. — Прямо как мой батя в прошлую субботу, — коснулся его ушей шёпот. — Кажись, сегодня его лучше не злить. — Садитесь, — махнул Амен рукой, пропуская стандартное приветствие. Грузно плюхнувшись на стул, он с умным видом, на какой только был способен, пролистал журнал. — Сегодня мы… продолжим знакомиться с инструментами. Пуговкин, возьми ящик, раздай всем по стамеске. «Стамеска… Эвтида», — выстроился в его голове странный ассоциативный ряд. Амен замотал головой, но тут же пожалел об этом. И с чего вообще его мозг решил, что Эвтида — стамеска? Она скорее сверло. По металлу. — Амен Махесович, можно спросить? — донесся до него резвый голос с первой парты. — Спрашивай, — ответил он, стараясь сильно не хмуриться от возникшего в ушах звона. — А у вашей стамески есть имя? Класс тут же взорвался смехом. — Что? Папа говорит, хороший мастер всем инструментам имена даёт! И только Амену не было смешно. Сказать наверняка, с чего именно — с того, что он решил, что его стамеску отчего-то зовут Эвтида, или с того, что вся эта чушь, возникшая в его страдающем мозгу, казалась реальной, — он не мог. Нет, пока во всём не разберётся, работать он не сможет. Бросив детям холодное: «Изучайте», Амен направился к единственному в этой школе человеку, который мог раскрыть ему правду. Даже не уточнив, был ли у Эвтиды сегодня первый урок, он поспешил к кабинету химии. Едва поднявшись на третий этаж, понял, что удача от него не совсем отвернулась: на весь коридор пахло реактивами. После вчерашнего чего бы там ни было, от Амена явно несло примерно также сильно, но он старался об этом не думать. Хвала Ра, Осирису и святой стамеске или чем они там у себя пользуются, Ульрикович помог снизить его собственную зону поражения. Полечь могло столько невинных и криворуких. Стремление к истине ослепило Амена, и он, забыв, что в приличном обществе сначала стучат, а потом заходят, ворвался в кабинет. От неожиданности один из учеников опрокинул колбу с реактивами на стол. Не особо понятое Махесычем варево сомнительного вида угрожающе зашипело и начало дымиться. — Эвтида Аписовна, я не смогу сдать лабораторку, мою тетрадь разъело кислотой! — Это не оправдание, — отрезала она, глазами Амену указывая на лаборантскую. — Не сдашь работу — получишь двойку. — Ну Эвтида Аписовна! — Никаких «Ну»! Двойной листочек возьми! Это прозвучало так грозно, что Амен решил не испытывать судьбу и спрятаться там, где ему указали. И двойной листочек тоже от греха подальше зачем-то выдрал из чьей-то тетради, лежавшей на столе. В лаборантской внезапно подскочивший пыл здоровяка заметно так поугас. Оно и неудивительно, ведь то ли дело, когда ты хозяин поля битвы, и совершенно другое — когда у твоего оппонента под рукой есть несколько вариантов кислоты. Судя по настроению Аписовны, пленных она брать не планировала, соответственно и свидетелей оставлять не захотела бы. Ее властный голос за стенкой заставил Махесовича внутренне скукожиться до размера первоклашки и трижды усомниться в целесообразности своей затеи прийти сюда. Уставившись на двойной листочек, несчастный трудовик, казалось, пытался его загипнотизировать. Неловко проверив на ощупь столешницу, рядом с которой он волею судеб оказался, Махесыч нащупал ручку. «Отлично! По крайней мере, можно чем-то полезным себя занять, — пронеслось в голове у потрепанного жизнью блондина. — Пока она там орет не на меня, смогу попытаться вспомнить и записать, что же вчера было. Ну или накидать завещание на случай провала переговоров, если это можно так назвать». Ручка, как назло, оказалась красной. Амен сам не понял, что им двигало, но почему-то почти не дрожащей рукой аккуратно вывел на листочке практически каллиграфическое «Дорогой дневник…». Отстранившись от своего шедевра и пару раз неосторожно вдохнув в кабинете, Махесыч почти протрезвел. — Ну, чего там у тебя? — наконец ворвалась в лаборантскую Эва. — Только быстро, пока они не сообразили, из чего состоит коктейль Молотова и не забросили его сюда, чтоб протестировать. Паразиты малолетние! Амен от неожиданности впечатался лбом в свой двойной листок, который из-за проблем со зрением, поднес к глазам слишком близко. Хоть бы эта несчастная ручка была не гелевой… Эвтида, судя по цоканью каблуков, обошла стол, за которым он сидел и встала напротив бедолаги. Одним небрежным движением убрала с его лба двойной листочек и едва удержала сердитое выражение на своем личике. — Мда, вчерашнего тебе, похоже, было мало. Все никак не угомонишься, артист… Махесыч уже почти взвыл от досады. Чтоб он еще да хоть раз выпил этой египетской жути, стирающей память. Лучше уж просто водки, да сразу из ведра. Чем прозрачнее пойло вечером, тем легче жизнь того, кто его употребил, на следующее утро! — Будь так добра, Аписовна… Не дав ему договорить, химичка сердито зашипела: — Значит, как налить тебе третью, а потом пятую кружку запрещенки, так я «Эвушка родная», а как протрезвел, так сразу «Аписовна», пьянь ты неблагодарная? Мысленно же местная повелительница химикатов и гроза щелочей, лишний раз убедилась в том, что не зря вчера записала и выложила в учительский чат вокал этого неблагодарного. Не одной же Эвтиде эти завывания слушать и молиться, чтобы уши не сворачивались в трубочки, а то как-то это неэстетично. — Да скажи уже, что еще за стамеска и почему вся школа мне о ней напоминает так, будто я ей кого-то пырнул? Эвтида устало покачала головой и отошла от него на безопасное расстояние. Ближе к двери из лаборантской. Изящно достала из декольте свой айфон и включила Амену видео, из-за которого он и начал сомневаться в своей адекватности. Ну после того, как перестал размышлять, как именно Эва носила телефон там, откуда она его только что вытащила при своем минус первом размере груди. На видео был он сам. Бедный трудовик даже сначала не поверил в это, но увы, неопровержимые улики говорили не в его пользу. Он стоял на барной стойке в каком-то странном виде: белые штаны шаровары и какая-то совершенно не подходящая для января фиолетовая накидка на плечи , под которой ничего не было. Был бы он лет на 10 моложе, это могло выглядеть сексуально, но не в его сорок пять и с пивным животом. Зазвучала какая-то абсолютно тошнотворная музыка и он совершенно не попадая в ритм, задвигал бедрами, рисуя ими кривые восьмерки. Ну или у него защемило таз, точно определить, что это было, Амен и сам не мог. Хоть подходи за консультацией к местному медбрату или физрукам. С другой стороны, слышать их вердикт под лошадиное ржание ему совершенно не улыбалось. Кто-то из зала на видео заорал: «Вступай!» Махесыч весь скукожился, вспоминая, насколько у него нет ни музыкального слуха ни мелодичного голоса. Амен с видео же залихватски усмехался, поднося микрофон к губам и продолжая дергаться в каком-то эпилептическом припадке, который, судя по всему, считал верхом своей грации. Раздалось фальшивейшее и протяжное: «Я назову стамеску именем твоим, Мой молоток станет принадлежать лишь нам двоим, Твоей шикарнейшей дощечкой стану я И на доске портрет твой выжгу я Ты любовь моя…» Куплеты он даже не пытался слушать, ему хватило и припева. Как забыть увиденное и услышанное обратно? Чего ему не жилось спокойно с амнезией? Посмотрев на Эвтиду, как на предательницу всего рода египетского, мужчина лишь устало покачал головой и направился к двери. Трезветь окончательно и бесповоротно. За личной драмой мужчина даже не заметил, насколько тихо стало за дверью лаборантской, что было очень подозрительно, учитывая, насколько шумный класс там сидел. — Амен Махесович, разве у вас сейчас по расписанию не урок у пятиклассников? Вы чего мне тут единственного химика на всю школу от обязанностей отвлекаете? — пригвоздил его к полу ехидный голос, от которого процесс трезвения ускорился раз в пять мгновенно. — Уже встаю на путь исправления, Виксария Вахтанговна. Больше не сунусь в этом учебном году в этот кабинет, вот вам крест. Чем хотите, клянусь, — прорычал Амен сквозь зубы. Пока побледневшая Эвтида пыталась слиться по цвету со стенами своего кабинета, директриса нахмурилась и кивнула, бросая Амену в спину: — На первый раз прощаю, но смотрите мне, Амен Махесович, не дай Дьявол, Вы назовете мне стамеску не тем именем. Квартальной премии вам тогда не видать, это я вам гарантирую.