Мелочь

Хаос спалился на сущей ерунде. На мелочи. На крохотной и очевидной — от этого ещё более обидно — мелочи. До этого Секби ни о чём не догадывался, кажется. Не догадывался, что рядом с ним уже не Клэш — Хаос выглядел и очень, очень старался вести себя так же, чтобы тот как можно дольше оставался в неведении о том, что его дорогой Клэш теперь спрятан глубоко-глубоко, окутан тьмой Пустоты, только и может смотреть и ныть. Нытик. Клэш всегда был нытиком, с самого детства. Хаос — не такой. — Что ты с ним сделал? — колюче, выпуская от переизбытка эмоций когти, вцепляется в его плечи Секби. Хаос ухмыляется развязно. — Я с ним ничего не делал, — вызывающе вскинув подбородок, тянет он сладким голосом. Так приторно, что Секби кривится, и в его глазах отражается отвращение. Отвращение, которого в сторону Клэша никогда не было — Хаос знает, он долго был наблюдателем, запертым в чужом теле. Слишком долго, чтобы теперь равнодушно это отвращение воспринимать. — Верни его, — рычит Секби. Во время секса он иногда тоже порыкивает: примерно таким же тоном, и даже сейчас Хаоса это заводит. Может быть, он просто бешеный. — Верни его! Его абсурдное, наивное требование вызывает лишь смех. Секби встряхивает его, вонзает ногти под кожу до чётких вспышек боли и солёного запаха крови. Хаос намеренно громко стонет, закатывая от удовольствия глаза, и Секби отшатывается. — Что такое? — издевательски интересуется он. Напоминает: — Вчера тебя ничего не смущало! — Мне мерзко даже дотрагиваться до тебя, зная, что ты его мучаешь! — шипит Секби, и его лицо выражает острое беспокойство. Беспокойство за Клэша. За нытика. За труса и размазню. Не за Хаоса, конечно. Он опять смеётся вместо ответа — хрипло, зло. От Секби волнами льётся ярость — видно, что ему хочется Хаоса ударить — даже качественно отпиздить, пожалуй. Это даже смешно. — Ударь меня, — предлагает он кротким голосом. — Ты ведь так хочешь, Секби! Ты ведь так злишься! — хватка крепчает, но когти исчезают, и это уже даже не больно. — Ах да! — наигранно «вспоминает» Хаос. — У нас же с твоим любимым нытиком одно тело на двоих! Секби отступает на шаг — его трясёт от злости, но касаться он прекращает. Это, пожалуй, обидно. — Не называй его так! Ты — чудовище, ты… — Это он тебе так сказал? — хихикает Хаос. — Из нас двоих лишь я не лицемер, не пытаюсь выглядеть лучше, чем я есть. И только поэтому я чудовище? — Все злодеи так говорят, — рявкает Секби. — Ты такой разъярённый, — мурлычет Хаос, быстро оказываясь рядом с ним, и, привстав на носочки, ладонью по шее ведёт. — Меня это… возбуждает. Секби отшатывается — в его глазах к Хаосу ненависть светится. — Чего ты хочешь? Почему бы просто не оставить Клэша в покое? Чего ты добиваешься? — Чего я добиваюсь?! — шипит он. — Это я виноват, да? А он — невинная овечка, правда? — Ты всю жизнь его мучил, издевался над ним, — перечисляет Секби, — выгнать пытался из его тела… — Из его? — вскидывает брови Хаос и задыхается удушающей злостью. — Это наше тело! Не его! Секби шумно втягивает воздух через нос — его правда Хаоса не устраивает. Вернее, он ему не верит. Потому что Клэш рассказывал, срываясь, о том, что делал Хаос в детстве, вырываясь из оков; показывал отметины на теле; тихо шептал, быстро-быстро, о том, как больно ему, несчастному, Хаос делал своими криками и видениями. Клэшу Секби поверил сразу. Даже не раздумывал над правдивостью его слов, просто поверил и кинулся утешать, поддерживать — весь из себя такой заботливый и понимающий. Аж бесит. Хаос тогда до конца не смог дослушать этой приторности — спрятался, ушёл вглубь, укутал себя темнотой Пустоты. Потом прорывались лишь тихие стоны Клэша и его удовольствие — гадское счастье, которое Хаосу так сильно хотелось разрушить! Потому что так нечестно. И несправедливо. Потому что не может Клэш быть счастливым без него, без Хаоса. И не должен душить своей тошнотворной любовью. Не должен Хаоса прятать, бороться с ним так, будто Хаос никогда их не спасал. Будто Хаос — это что-то неправильное. Что-то, чего не должно существовать. Хотя он есть! Он живой, он чувствует и существует! — Ты ничего мне не сделаешь, — самоуверенно говорит Хаос. — У нас с Клэшем одно и то же тело, понимаешь ли… Так что… Ему тоже будет больно. Он тоже здесь. Лицо Секби меняется. Поначалу неуловимо, еле-еле, но из нахмуренных бровей как-то сразу уходит враждебность. Он шагает ближе — что-то вынуждает Хаоса отступить назад. И ещё, и ещё — паника затапливает кровь. Притворяться Клэшем было не особо сложно — в конце концов, Хаос всегда был внутри. Спрятан и заперт, но был. Он везде был, и сымитировать поведение нытика — просто. Он не учёл одной детали — собственного взгляда. Глаза — зеркало души, и бла-бла-бла, неужели правда нужно в эту чушь верить? Ведь тут, в обычном мире, тело не меняется само! И глаза, соответственно, тоже! Но смотрел Хаос иначе, как выяснилось. Так, что даже такой тугодум, как Секби, оказался способен сложить два и два и понять, почему взгляд сопливого Клэша изменился. Бесит! Как же это всё бесит! Как же Хаос это всё ненавидит! Секби нависает над ним, и они оба знают, что ничегошеньки он сделать не сможет — слишком Клэшем дорожит, не сможет боль причинить. Физическую, по крайней мере. — Чего зыришь? — грубит Хаос. Секби губы поджимает, а потом смотрит. В глаза, внутрь, в самую душу — не сверлит взглядом, а обнимает, теплит и греет. — Я не дам тебя в обиду, — шепчет он ласково, и у Хаоса рот приоткрывается от удивления. Ладонь Секби касается его щеки бережно, большой палец по подбородку скользит, ласково прося приподнять голову. Губы распахиваются совершенно бездумно, и Хаос теряется, отчётливо ощущая дрожь собственного тела. Они ведь занимались сексом совсем недавно! Но тогда он продолжал притворяться Клэшем, а сейчас Секби знает правду. И от этого Хаоса сладко трясёт. — Всё будет хорошо, — продолжает Секби, и ему не надо верить, просто нельзя! Но Хаос почему-то верит. Глупо, глупо, глупо. Он ведь не нытик! Он не должен вот так вот с первой ласки развесить уши и вести себя, как осёл! И Секби ему совсем не нравится. Нет. Обретя свободу, он оставался рядом с ним только из-за Клэша — только ему назло. Чтобы изводить, заставлять ревновать, чтобы трахаться с Секби и насмешливо напоминать Клэшу, что он и не замечает подмены. Он оставался рядом совсем не из-за Секби. Нет. Но Хаос почему-то в его руках сейчас плавится. — Я найду выход, — обещает Секби, и Хаосу нельзя так доверчиво на него смотреть, будто бы теперь его уже подменили. — Клэш, я вытащу тебя! Хаос отшатывается. Он чувствует себя так, будто ему пощечину влепили. Неясное тепло, которым Секби его окутал, рассеялось, испарилось. Из горла вырывается хриплый, истерический смех. — Серьёзно, Секби? Решил так его утешить? Хаос стряхивает его руку, зависшую у лица, и смотрит зло, сердито. — А меня ты почему не вытаскивал, Секби, а? Я ведь тоже был заперт внутри! Думаешь, мне не было больно?! — Зачем мне нужно было вытаскивать тебя? — изумился он. — Я тебя не знаю! — Верно, — согласился Хаос тихо. — Ты ни черта обо мне не знаешь, Секби. И ни черта на самом деле не знаешь о Клэше. Сколько вы вместе? Год. И когда он удосужился обо мне рассказать? — Два месяца назад, — ответил он послушно. — И что? Любому было бы сложно подобное рассказывать! — Ну да, — фыркнул Хаос, скрещивая руки на груди. Ему хотелось снова вывести Секби из себя — так, чтобы он до боли вцепился в тело, выпустил когти, не притворялся таким спокойным и понимающим. Бесит! — Ты ему любое оправдание подберёшь, да? — Я его люблю, — так просто отвечает Секби, будто в этих словах нет ничего такого. Хаос слышит внутри себя Клэша — тот выбрался из оков Пустоты, и теперь такой радостью светится, что это противно до ужаса. В голове проносится идея. — Правда? — шёпотом переспрашивает Хаос, жмурится и шмыгает носом, будто бы заплакать собирается. Секби ведётся на уловку — делает шаг ближе. — Любишь меня? Он говорит мягче, как нытик, и старается смотреть очарованно, с жадной ответной любовью, так, будто бы это нытик сумел выбраться. А Клэш понимает его задумку сразу — только Клэш глупый и, сам того не осознавая, ему помогает, потому что рвётся ближе, помогая имитировать «тот самый взгляд». — Клэш? — окликает его мягко Секби, и Хаос рывком вписывается в его объятия, прячется на широкой груди. — Спасибо! — благодарит он на выдохе. — Без тебя я бы… Не затолкал бы его туда, в Пустоту. — У тебя получилось! — восклицает Секби, пальцами ласково по спине водит. — Я так за тебя боялся, я… Хаос не сдерживается — хохочет, почему-то продолжая к Секби жаться. Хрипло, как ворона каркающая. — Ты поверил! Вот умора! — смеётся он. Секби пытается его отстранить, но слишком сильно давить не может, а Хаос вцепляется в него, как клещ в свою добычу, сам не понимая, почему. — Чего ты добиваешься, Хаос? Зачем ты над нами издеваешься? — Я? Над вами? А вы надо мной не издевались? — сам вырвавшись и замерев напротив, вопрошает он. — Я вынужден был томиться в этом теле внутри, спрятанный, запертый! И смотрел на всё! Я видел всё, Секби! Считай, что ты с двумя людьми сразу встречался. Его лицо от омерзения передёргивается, и Хаос усмехается горько. — Я просто хочу жить. И, может быть, мстить. Чуть-чуть. — Пожалуйста, — говорит Секби и вдруг на колени падает. Берёт его за руку. — Пожалуйста, выпусти его. Не мучай. — А то что? — стряхивает его ладонь Хаос. — Ты ничего мне не сделаешь, Секби. Ничего. Его лицо трескается бессилием, и Клэш так отчаянно сейчас Хаоса материт, что хочется смеяться. Ему, дураку, больнее не за себя — за Секби больнее. Чудик. Они оба — просто ёбаные чудики, начитавшиеся ёбаных сказок про любовь. — Знаешь, Клэш сейчас меня ненавидит вдвоё сильнее. За то, что ты со мной рядом был. За то, что ты сейчас, бедненький, так страдаешь, не зная, как своего ненаглядного вытащить, — мерзким даже для самого себя голосом почти пропевает Хаос. — Мне даже делать ничего не нужно, чтобы ему было плохо. Ты сам справляешься. Лицо Секби меняется — на нём отражается неясная смесь эмоций, а потом он вдруг встаёт, разворачивается и шагает в сторону выхода. Молча. Не проронив ни слова. — И куда же ты? — смеётся Хаос. — Трусливо сбегаешь, да? Оставляешь нас с Клэшем наедине? — Нет, — у двери оборачивается Секби. Смотрит прямо в глаза. — Я найду способ тебя вытащить, Клэш. Обязательно найду. И уходит. Даже дверью не хлопает, только тихо её прикрывает. Хаос стекает на пол, потому что коленки дрожат и не держат его так, как должны. Хаос, конечно, не нытик, нет. Но по его лицу сейчас почему-то катятся горячие, обиженные слёзы.