Из Мертвого Черного Моря

Чжун Ли находит его - дикое, разъяренное животное, забившееся в дыру от хищника покрупнее. Чжун Ли находит его - с лезвием у голого живота. Хищник покрупнее - не скалится хищно, не поджидает снаружи. Хищник покрупнее - не больше ладони. Он - хрупкость и беззащитность, слепая беззубость- обещающая проглотить Чайльда целиком. "Бездонная пасть! - воет отчаяние вместо сердца. - Проклятая бездна, я никогда не-!" Это не Бездна, что выносила и вскормила его силой, не мать-смерть, что подарила новое рождение, вырвав зубами из утробы бесконечного пира глупого змея, ненасытно пожирающего свой собственный конец в желании объять необъятное. Не Бездна, что указала путь во тьму лесов, сведя его с освещенной дороги, по которой он бы пошел следами родившей его, идущей следами родившего ее и всех тех, кто сквозь снег протоптал этот путь в хороводе дара жизни до них. Дорога героизма и величия, в награду за которую ты проходишь еще два пути: дорогу смирения, дорогу презрения. Аякс ломанулся за Бездной в темную чащу в желании вдохнуть студеный воздух свободы- а теперь с горящей ненавистью смотрит на пришедшего за ним пастуха. И это - звенящая бездна, которую он выносит в себе слабостью; это - бездна, которую он вскормит своей, без своего согласия, жертвенностью. Это дитя-жизнь с невинностью, как с мечом, на перевес. Безысходность, от которой он всегда бежал, распускает корни внизу его живота. И он - он вырежет каждый. Чайльд скалит плотоядную пасть. Он больше не агнец, и пастух вернулся за ним напрасно. Чжун Ли находит его - сидящего на полу в ванной гостиничного номера с бутылкой огненной воды и бинтами рядом. Чжун Ли находит его - и взгляд его - кусачий, злой вызов. - Хочешь остановить меня? Попробуй. Чжун Ли молчит, опершись на косяк двери. Смотрит пронзительно и внимательно, и Чайльд нож в руке сжимает крепче. Шаг - и я перегрызу твою глотку, Моракс. Он, наконец, вздыхает: - Нет. Хочу помочь. Чайльд опасно щурит глаза и губы кривит в холодной, сдержанной усмешке. "Наша хрупкая игра в доверие, в которой я проигрывал тебе, - во рту жжется-горчит злость на себя, - закончилась. Я больше тебе не верю". - Мне не нужна помощь. - Ты навредишь себе. - Пусть. - Чайльд- - Я уже исполнил роль в твоем спектакле, оставь меня! - рявкает он, и элемент его гудит-вибрирует в пальцах, расплескиваясь острыми волнами по полу. Он не желает терять лицо, обнажая зубы яростного, напуганного зверя, но он, загнанный в угол и застывший в готовности к атаке - квинтэссенция разбитой маски человека, принадлежащего социуму, и концентрация раненого животного, не чувствующего себя в безопасности. Чжун Ли делает шаг - и Чайльд почти рычит. Чжун Ли делает еще один - и Чайльд предупреждающе встает на ноги, не отрывая от него глаз. Он уже пускал его близко - и цена пришлась ему не по нраву. В свое второе рождение Аякс вылез из лона хаоса диким, первозданным безумием, вскрытым розовым мясом, потерявшим свою форму. Уродливое зрелище. Он помнит, как улыбнулся обеспокоенному отцу, пытаясь нащупать остатки своей личности - и тот отвел взгляд. И Аякс явственно ощутил, что изменился, когда ничего не испытал по поводу страха в его глазах. Чжун Ли смотрит на материализовавшееся в его руках оружие спокойно, почти мягко. Чайльда это ни черта не успокаивает - ярость вздувается под кожей пульсирующими жилами от напряженной готовности к бою. - Нам нет смысла сражаться, - настаивает Чжун Ли. - Я просто хочу поговорить. - Проваливай, - выплевывает Чайльд последнее предупреждение, сжимая рукоять, и отрезает: - Здесь не о чем говорить. Чжун Ли делает очередной шаг, и Чайльд подрывается с места, занося клинок. Отец не хотел его рядом, отец лежал бессонными ночами, прислушиваясь к комнате "чего-бы-там-ни-вернулось-вместо-моего-сына" и боялся за оставшихся детей. Отец проклинал свои молитвы, в которых умолял вернуть Аякса любым - "главное, живым" - потому, что чтобы ни пришло под личиной его мальчика - оно отравляло его воспоминания, душило его скорбь, смотрело своим пустым, мертвым взглядом, заставляя кровь кипеть до градуса ненависти. Тяжелое, полное отвращения отцовское молчание кричало: "Агрессивному зверенышу нужен поводок потуже, да ладонь покрепче! Дом - не место для вкусившего плоть и забывшего людские руки!" И Аякс, потерянное для общества дитя, согласился. Принял его волю почти смиренно, почти кротко, потому что не помнил, как по-другому показать забытую любовь и нежелание причинять вред, кроме как не сопротивляясь. Гео-щит вокруг Чжун Ли не пропускает ни одну его атаку. Чайльд рычит и бесится, бросаясь на него в маленьком пространстве ванной комнаты, в попытке пробить брешь. - Ну же! - орет он, сбивая полку на пол и разбивая ее вдребезги. - Сразись со мной, Моракс! Злость и раненая гордость душат его, пока Чжун Ли смотрит на него с сочувствием, как смотрят на бьющуюся в окно птицу, пытающуюся улететь. - Чайльд, успокойся, - просит он. И это- Это доводит Чайльда до вспыхнувших молний в пальцах. Он хватается за Глаз Порчи, намереваясь разнести эту комнату и барьер между ними в клочья. Он был новорожденной наготой, требующей скрытия, и армия - пеленка, в которую завернули его тело. Иерархия силы и упорядоченное насилие - нет среды идеальнее для голодной до крови твари, адаптирующейся к жизни среди людей. Дисциплина и правила научили его, когда скалиться, а когда улыбаться притворно и сдержанно, и этого было достаточно, чтобы отец снова стал пускать его к младшим, даже если не выпуская из поля зрения. Иллюзия контроля, которую Чайльд ему позволяет и активно для него поддерживает, прекрасно зная, что единственный взгляд, по-настоящему способный удержать его - свой собственный. И он не спускает с себя глаз. По ночам, просыпаясь от снов, в которых он сплошь - зубы и жажда, когда насилие в нем лает заливистым кашлем и бежит по венам в единственном стремлении к смерти - своей или чужой - не важно! - он перебирает свою семью, считая на пальцах, заземляя себя. Старые детские молитвы заменились именами тех, в ком течет его кровь, кому в руки он вложил оружие против себя - свою покорность, свою уязвимость в обмен на принятие. Приходя из чащи, Чайльд вытирает красные волчьи клыки, становясь преданной сторожевой собакой, чтобы они без страха пустили его на порог, чтобы не отрезали его, не оборвали ему единственную нить с ужасающе нормальной реальностью, которая держит его над пропастью, за которой нет удовлетворения и целей, нет личности, нет разума- Есть только терпкий вкус железа и бесконечный Голод. Он не успевает. Чжун Ли с нечеловеческой скоростью рассеивает щит и призывает копье, чтобы резким выпадом выбить Глаз Порчи из рук Чайльда, а затем прижать его к стене, приставив наконечник к горлу. Чайльд смотрит ему в глаза с усмешкой, перехватывая рукоять поудобнее. Его клинок ответно прижимается к шее Чжун Ли. "Попался." - Сяньшэн, - Чайльд подпер голову ладонью, улыбнувшись с игривым прищуром, - поужинаете со мной сегодня? Чжун Ли, отпив чай, мягко поднял уголки губ в ответ. - Чайльд, я твой консультант и гид по Ли Юэ - мы разделяли трапезу все эти дни, и мы продолжим, пока моя компания нужна и интересна для тебя. Чайльд засмеялся. - Поверьте, сяньшэн, ваша компания нужна мне будет еще долго! - он расслабленно откинулся на спинку стула. - Но как на счет продлить наш совместный вечер сегодня? - С превеликим удовольствием. Мы могли бы прогуляться по Гавани, или же взобраться на гору Тяньхэн. В пути я бы поведал легенду об Осиале, которую ты хотел услышать. - Звучит заманчиво, - кивнул Чайльд, слегка крутя палочки в руке, взгляд из-под ресниц - томный, - но что, если мы проведем время у меня? Он предложил. С предыдущими было не так. Чайльд выбирал сильнейшего и загонял его - как загоняют добычу - а после насыщения гнал прочь; гнал так, что обернуться - смерть. Но в обществе, где животные традиции выживания прячут за устоями и законами, есть свои правила. Оговоренные, негласные - оберегающие порядок от хаоса. Консультант напротив казался сотканным из правил, словно правила, как кожа, натянутая на каркас костей - единственное, что удерживало его в оболочке. За которой Чайльд чувствовал что-то, от чего инстинкты вставали дыбом и щерились, пуская разряд мурашек по коже. Это чувство - страх. Для Чайльда равно возбуждение. И от этого всего тугой, щекотный узел сжимался внизу живота, туманя рассудок, рождая в нем жажду, от которой слюна становилась горячей и вязкой, и сглатывалась тяжко. Чайльд - мастер игр всех мастей и порядков, если в ставках - желаемое. И Чайльд был готов играть по правилам Чжун Ли, флиртовать и договариваться, если это позволило бы ему прикоснуться к... чему бы там ни было внутри него. Оно шептало Чайльду сладкие обещания соблазна, тягучей вибрацией отдаваясь прямо в костях: Ну же. Вы похожи. Вы совместимы. Чжун Ли отставил чай, смотря на него с тактичной улыбкой и мягким сомнением. - Я польщен твоим приглашением, дорогой друг, но не уверен, насколько будет уместен мой визит, учитывая обстоятельства. "Учитывая обстоятельства", - мысленно фыркнул Чайльд. - А что такое? - прикинулся он дурачком, склоняя голову и удивленно выгибая брови. - Полагаю, в нашей ситуации такое предложение может быть интерпретировано некоторыми… неоднозначно, - покачал головой Чжун Ли. - Люди любят выискивать скрытые умыслы даже там, где они не подразумевались. - Ах, - усмехнулся Чайльд (это было привычно, хотя и не особенно весело), - переживаете, что люди посчитают меня доступным? Чжун Ли снова взялся за чай и оперся спиной на стул, рассматривая дерево напротив. - У тебя важный политический статус. Лишние шепот и домыслы - не то, что тебе стоит искать. - Боялся бы сплетен и предрассудков - не пошел бы в Предвестники, - это искренне, особенно учитывая его положение. - Я приглашаю вас заняться со мной сексом, сяньшэн, - Чайльд встретил его глаза пронзительно, с вызовом. - Я говорю об этом прямо, никакого скрытого подтекста. И мнение других по этому поводу меня не волнует. Или, - он лукаво сощурил глаза, - у вас так не принято? - Современный Ли Юэ активно меняется во многих вещах - и в таких вопросах тоже. Но, боюсь, я слегка... консервативен, - Чжун Ли с расслабленной усмешкой прикрыл веки. - Даже если я решил встречать новое время и приветствовать его, мне стоит признать: к переменам привыкаешь не сразу. - Я могу в этом помочь, - Чайльд подался к нему, понизив голос. Он пытался звучать игриво, деликатно, мягко - как и полагалось ему в глазах социума, но взгляд у него был шальной, полный клыкастой похоти, которую, как непослушные когти, спрятать не удалось. - Почему бы вам не опробовать "перемены" со мной? Чжун Ли задумчиво взвешивал предложение, не прерывая с ним зрительного контакта, ничуть не пугаясь жадного оскала желания напротив - к удовольствию Чайльда. - Как насчет сначала сходить на свидание? - предложил Чжун Ли прилизано-приличный компромисс, улыбаясь ему снисходительно и уступающе. - Позволь хоть немного поухаживать за тобой. Чайльд расплылся в довольной широкой улыбке - его пьяно вело от этого притворства и фарса двух чудовищ, играющих в людей. Они смотрят глаза в глаза, застыв у чужой глотки. Чжун Ли двигается первым - выпрямляется, плавно убирает копье, развеивая его в воздухе. У Чайльда все встает дыбом на этот жест "милосердия", в котором он не нуждался. - Моракс! - грохочет он. Гнев, сотрясая, выбивает воздух из грудной клетки. - Не смей убирать оружие! Чайльду к дьяволу не нужно стерильное, праведное поведение Чжун Ли, полагающееся всем, словно еще одно гребаное общественное достояние Ли Юэ. Его "доброе расположение" - всегда терпеливое, покровительственное, свысока. Чайльд ненавидит, когда его недооценивают, но Чжун Ли относился ко всем, как к детям малым, независимо от их статуса и возраста, и Чайльд стал находить это вежливое, неосознанное высокомерие почти занимательным. Теперь он знает правду такого отношения: для бессмертного Архонта, Убийцы богов, все они - лишь крупицы песка в пустыне времени, подхваченные ветром и проносящиеся мимо. Чжун Ли в своей правильной, лживой манере сказал бы, что каждый из них особенный. Чайльда тошнит от этой чуши, которой сильные утешают слабых. Он знает, что ни черта не это видно с вершины: посмотреть вниз - и каждый покажется жалкой мошкой. Чайльд знает это, видел это - во взгляде Царицы, с отстраненной улыбкой хвалящей заслуги своих солдат; во взгляде взрослых, с умилительной насмешкой слушающих большие мечты маленького мальчика, наивно верящего, что избежит участи, уготованной ему от рождения. Чайльд знает, что в этом мире тот, кто не может померяться с тобой пастью - не значит ничего, ведь он не сулит тебе смерть. И он отчаянно скалит зубы этому самому миру - в попытке стать последним отражением в глазах всех тех, кто отказывал ему в праве быть увиденным. Чжун Ли вдруг снова подается к нему, и Чайльд рефлекторно сжимает клинок, выставленный вперед. Чжун Ли смотрит переливающимся янтарем драконьих, хищных глаз, послушно возвращая шею к лезвию - и прижимается еще ближе, до золота и черного металла крови, стекающей по коже. - Я предлагаю тебе контракт, Тарталья. Чайльд против воли ослабляет хватку. - Пришли, - Чайльд встал у своей двери в номер и улыбнулся, заправляя прядь за ухо. - Спасибо за вечер, мне было весело. Чжун Ли с легкой усмешкой покачал головой. - Прошу прощения, что под конец слегка отвлекся. Надеюсь, наши небольшие дебаты с господином Тянем не были утомительны. - Что вы, за вами интересно наблюдать, когда вы так увлечены! - Чайльд засмеялся. - Было приятно послушать о Богине Пыли. Вы рассказываете о ней очень, - он сделал паузу, нащупывая слово для того, что плескалось в глазах Чжун Ли, когда ум его предавался историям, - тепло. Несмотря на то, что информации о ней мало даже у господина Тяня, вы храните столько знаний о ней. Думаю, любому божеству хотелось бы, чтобы кто-то вспоминал о них с такой бережностью. Лицо Чжун Ли стало мягким, а в чертах улыбки заскользила сладость меланхолии. - Все создания хотели бы, чтобы их помнили. Даже звери, растения и камни. - Да, - согласился Чайльд. - Но это наивные надежды: полагать, что кто-то запомнит тебя, если даже память о богах стирается в пыль. - Ничто не живет вечно, - тон у Чжун Ли был спокойным, смиренным, умиротворенным. Полным принятия. - Ни боги, ни люди, ни память. Все вернется туда, откуда пришло: в тьму небытия. Но каждый момент, что жизнь выигрывает у смерти, а память выигрывает у забвения, отдаляя нас от грани, за которой ничего нет - то, за что живые создания готовы бороться, лишь бы быть озаренными лучами существования как можно дольше. Такова наша природа: отчаянное желание появиться и продолжаться - импульс, который запустил весь механизм Вселенной. Чайльд знал это. В своей звериной, территориальной натуре он чувствовал этот голодный зов - заполнить все возможное пространство и время, и жил по нему, как по завету. Его стремление к величию и смерти - стремление к Бессмертию. "Битва за след в узоре мироздания, - подумал Чайльд. - Этой волей я дышу и пылаю, и в ней я сгорю." Чжун Ли - тлеющие угли костра страсти жизни. Познавший насыщение, испивший чашу до дна. Чайльд - голод и жажда. Ярость, страсть, одержимость. Он отвел взгляд, не желая вглядываться в отражение пепла, что останется, когда пожар стихнет. Чайльд не хотел кроткой мудрости, не искал покоя. Чайльд спешил вспыхнуть, прогорев без остатка, и уйти, оставив за собой след разрушения настолько неизгладимого, что забыть о нем стало бы невозможным. Чжун Ли вдруг посмотрел на него почти ласково. Сказал: - Я обещаю помнить о тебе, Чайльд. Чайльд улыбнулся глазами из-под ресниц, поддаваясь к нему. "Сяньшэн, после того, что я сделаю, вы не сможете меня забыть, даже если захотите." - Что вы запомните обо мне? - спросил он с томным придыханием. Чжун Ли склонил голову, расслабленно приподнимая уголки губ. - Наши беседы, совместные обеды и ужины. Прогулки, твой смех, неумелые попытки есть палочками. То, как закатные лучи подсвечивают твои волосы красным. Рассказы о Снежной, истории о семье. Разное. Большое и маленькое. Чайльду захотелось рассмеяться. Чайльд в описании Чжун Ли - комфортный и уютный, самый обычный очаровательный смертный, в самой обычной повседневной радости. Чайльд знал: это ненадолго. Знал, что сожаление убьет и вычеркнет из чужого сознания образ задорного, привязанного к семье мальчишки из далекой холодной страны. Знал, что позже ни один житель Ли Юэ не вспомнит о нем без проклятий и ненависти. Чайльда это устраивало. Он не нуждался в утешениях и добром слове, не выискивал теплоты в чужом взгляде и не пытался найти приют в сердце другого. Но пока Ли Юэ, целый и процветающий, стоял на месте, а Чжун Ли - в шаге от него, можно было ненадолго поверить, что он не ошибается на его, Чайльда, счет, а потому не врет - и в памяти его будут всплывать веснушки и запах кожи на солнце, а не разрушенный город и поверженный бог. - Мало кто думает о Предвестниках так обыденно, - смешливо сощурил глаза Чайльд. - Обычно оружие запоминается остротой своего лезвия и оставленной раной. Он протянул руку и аккуратно провел кончиком ногтя по его запястью. - Даже монстрам нужно, чтобы кто-то помнил их человеком, - Чжун Ли поднял ладонь ему навстречу, подставляясь под прикосновение. - И, поверь мне, кем бы ты ни был - в конечном итоге вспоминается самое важное - а это самые обычные вещи. Они смотрели друг на друга, пока Чайльд легким, слегка царапающим движением скользил вниз по его ладони, и, дойдя до пальцев, переплел их со своими. - Вы же не думаете о том, чтобы сбежать? - поинтересовался он, словно невзначай. Чжун Ли сжал его руку в ответ. - Я никогда не нарушаю своего слова, - поклялся он. Чайльд сделал вдох и нетерпеливо потянул его на себя. Чайльд заливает в себя бутылку залпом. - С вами будет проще, - кивает он, протягивая Чжун Ли нож. - Разрежете здесь, - он проводит линию по животу, - и, если получится, попробуйте вытащить эту хрень из меня. Вы, случайно, не хиллер? Чжун Ли, озадаченно рассматривающий тусклый блеск лезвия в своей руке, рассеянно качает головой. Чайльд вздыхает. - Тогда сможете помочь меня зашить? Крови будет много, одному мне придется сложно. - Чайльд... - Чжун Ли морщится. - Я не думаю, что это хорошая идея. - Я не собираюсь запихивать в себя что-то и ковыряться, если вы об этом, - отмахивается Чайльд, наливая в блюдце с иголкой оставшийся спирт и готовя бинты. - Я не знаю, как это делать, да и так мне привычнее: я переживал раны и похуже. У меня есть антибиотики, поможете мне прилечь - и через пару дней регенерация сделает свое, - Чайльд стягивает с себя ремень, складывая его пополам. - Можете начинать. - Чайльд, - усталый излом бровей Чжун Ли почти умоляющий. - Нам не обязательно делать это так. Чайльд, сжимающий ремень в зубах, поднимает на него вопросительный взгляд. Когда в поцелуе появились зубы, а в прикосновениях борьба за власть - Чайльд оскалился в довольной, жадной усмешке: наконец-то. Спектакль был отброшен в сторону - они стали двумя животными, следующими за своими инстинктами, одурманенными феромонами, жаждущими слияния. Чжун Ли, прижимая его к стене, уткнулся в его шею носом и втянулся, улыбаясь почти пьяно. - У меня впервые кто-то, как ты, - признался он. Чайльд заливисто рассмеялся, со стуком затылка закидывая голову назад. Он знал, о чем он. Знал, что Чжун Ли чувствовал; знал, что пах он - как псины из самого нутра Бездны. Обычные люди редко могли опознать его запах, все, что испуганно визжало им их обоняние - "держись подальше, этот мальчишка смердит блядской тварью, несущей смерть!" Но Чжун Ли не был обычным человеком, и смотрел - голодно и знающе, получая такой же взгляд в ответ. Чайльд фыркнул с притворно-небрежным смешком: - Предвестники, и вправду, не каждый день оказываются в чьей-то постели. А затем зарылся лицом и руками в волосы Чжун Ли, сжимая за пряди, ненасытно вдыхая его запах, сцепляя ноющие челюсти и медленно сходя с ума. Он сладко-приторно горчил на языке, отдаваясь чем-то настолько родным и знакомым, что это можно было бы назвать Домом, даже Отцом, но... Чайльд подавил в себе желание обнажить зубы и зарычать. Вместо этого он отпустил голову Чжун Ли и усмехнулся - шире, чем хотелось бы - и подался вперед, вожделенно притираясь к нему тазом, жарко выдыхая беззвучный стон, который Чжун Ли поймал ртом. От того, насколько дискомфортно зудело в костях, дрожали руки. Запах Чжун Ли - любимая с детства песня, сыгранная и спетая наоборот, в неправильной тональности, в другом темпе, а оттого царапавшая слух, натягивавшая на кулак нервы, заставлявшая органы чувств электризоваться и вставать дыбом. Разница в природе их запаха заставляла душить в себе желание вцепиться в шею - не для того, чтобы пометить, а для того, чтобы загрызть. Но, Бездна... Чайльд медленно, заторможено моргнул, когда Чжун Ли оторвался от его мокрого рта, чтобы заглянуть ему в глаза. ...он пах, как сам Бог. Чайльд осклабился на его взгляд широко и восторженно, кусая блестящие от слюны губы. Чайльд нихрена не знал легенды, рожденные вне Снежной, но он знал, что Ли Юэ кишел древними тварями, прячущимися за масками людей, чтобы адаптироваться к быстро меняющемуся городу и человеческому роду, берущему бразды правление в свои руки. Чжун Ли - не человек. Это было до смешного очевидно. Чайльд не был удивлен - в конце концов, к Чжун Ли его послала Царица, а он не привык сомневаться ни в ее решениях, ни в ее связях. Чайльду не было интересно, кто он: главное, чтобы он выполнил свою работу и- хорошенько его трахнул. К вечеру постояльцы высыпаются на улицы Ли Юэ, как бисер из мешочка с дыркой, оставляя верхние этажи гостиницы “Ваншу” в тишине и лености. В полумраке приглушенной от света комнаты Чайльд отрешенно рассматривает потолок своего номера, избегая внимательного взгляда на своем лице. - Нам стоит поговорить об этом, - вдруг мягко говорит Чжун Ли, слегка придвигаясь ближе с края кровати. Чайльд прикрывает глаза и мотает головой. - Нет. И поворачивается к нему спиной. Чжун Ли не спорит, но и не отодвигается, продолжая молча сидеть рядом. Чайльд вздыхает. Сдается: - Ладно. Когда Чжун Ли вошел в него - это оказался настолько желанный для него опыт единения с природой своей телесности и ее потребностями, что Чайльд почувствовал себя почти одухотворенным. В комнате было душно и жарко, Чайльд тяжело, рвано дышал раскрасневшейся грудью, подавался навстречу, насаживаясь глубже, нетерпеливо мыча сквозь стиснутые зубы. Чжун Ли предупреждающе зашипел, хватая его за бедро и удерживая на месте. - Чайльд!.. Под его пальцами у Чайльда болезненно заалела кожа. Чжун Ли лег на него, придавливая весом, осторожно двигаясь сам. Чайльд закинул голову, шумно втягивая воздух. Ладони Чжун Ли на нем были жесткими, несмотря на старание не причинить боли. Он весь был твердостью алтаря, вытесанного из камня, с заточенной внутри древней мощью. Чайльд телом чувствовал в каждом толчке, в каждом нажиме - излучение сдерживаемой, подавляемой нечеловеческой силы. Чайльд зло зарычал, поворачивая голову и яростно кусая его в щеку за это. Чжун Ли рефлекторно сжал руки на нем сильнее и дернулся резче; у Чайльда дрожаще поджались пальцы на ногах, и судорожный вдох заполнил легкие. Он хотел, чтобы тот продолжал, но Чжун Ли не спешил потакать его желаниям. Чайльд выпустил мокрую кожу из зубов, слизывая кровь со следа укуса, и повел носом дальше, горячо прижимаясь к его уху. - Сяньшэн, - жарко сглотнул он, - я чую это в вас. Я чувствую: оно жаждет меня также, как и я его. Не смейте, - он угрожающе понизил голос, вцепляясь ногтями в него как можно больнее, - вставать между нами. Чжун Ли напряженно замер, Чайльд ощущал неподвижность мускул всего его тела. - Чайльд... Чайльд дернул бедрами, пытаясь вырваться из контроля его хватки, но безуспешно - плеск прибоя о сталь. Он раздраженно засопел, обхватывая его ногами, вдавливая пятки в поясницу в попытке прижаться ближе. - Если ты будешь мешаться, если я не получу то, что хочу, я убью тебя, ты слышишь? - процедил Чайльд, пальцами зарываясь Чжун Ли в волосы, царапая ему скальп. Он дернул назад, натягивая пряди на кулак, чтобы Чжун Ли увидел, как пенится ледяное, темное море в его глазах. Чжун Ли встретил его взгляд - волны разбились о скалы. Чайльд ничуть не стушевался - все знают: вода камень точит. - Клянусь, я сниму с тебя кожу, выпью из тебя всю жидкость, разберу тебя по куска- А-ах!.. - сорвался он во вскрик, когда Чжун Ли толкнулся в него глубоким резким движением. Чайльд всхлипнул: - О, боже, мать твою, я- я обглодаю все твои кости до белизны, буду жевать их, как голодная бродячая собака, клянусь, я вылижу каждый твой позвонок... Следующий толчок впечатал Чайльда в кровать и выбил из него все слова вместе с воздухом. Чжун Ли повалил его, задирая ему ноги и нависая над ним сверху, прижимая рукой грудную клетку так, что, кажется, надави он сильнее - проломил бы в нем дыру. Глаза у него хищно загорелись, когда он пророкотал: - Ты играешь с огнем, баобей. Чайльд широченно заулыбался, сверкая мокрым ртом и всеми зубами сразу. Чжун Ли слегка неуклюже позволяет себе прилечь рядом, и в комнате повисает тишина. Они молча разглядывают потолок, не зная, что сказать. Чайльд поворачивает голову, утыкаясь взглядом в его профиль. Бог Войны мнется, смешно хмуря лоб - Чайльду кажется, что он почти физически может ощутить, как шевелятся его извилины в попытке подобрать слова, в попытке не спугнуть Чайльда. Он выглядит как-то нелепо, и Чайльду не верится, что сам Моракс, Убийца богов, сейчас лежит с ним на кровати, не зная, куда деть свои длинные конечности. - Ты когда-нибудь думал о- Чайльд фыркает, перебивая его, неловко отворачивая лицо. - Царица, нам правда надо начинать это так?.. Чжун Ли смотрит на него, мягко приподнимая уголки губ. - Нам надо как-то начать. Чайльд молчит. Признается, почти горько от ощущения собственной уязвимости: - Не то, чтобы я мог не думать об этом. Вы знаете, - он морщится, делая рассеянный пас рукой, - как это у нас. Чжун Ли ободряюще кивает, чтобы он продолжал. И Чайльд продолжает. Они были шумными, дикими. Чайльд несдержанно кусался, хватаясь за Чжун Ли, поддавался в такт его движениям, рычал и охал, скатываясь в скулеж. Впервые он отдавался сексу полностью, без остатка, и получал в ответ то, чего жаждал - как в битвах с противниками сильнее его. До этого самое близкое к тому, чего он хотел и что получал - был горячий, вспыльчивый парень из Мондштата, ебнутая сука с дурацким прозвищем и яркой алой копной волос, которые Чайльд больно натягивал на кулак, пока кусал его в губы, за что получал не менее агрессивный ответ. Это было в Фонтейне: они оба были неопытными, юными, но полными азарта, адреналина и ярости. Он помнил, как во время драки с дурью прикладывал этого конченного к стене, выбивая из него воздух, чтобы затем впиться в него голодным, мокрым поцелуем, заталкивая язык в глотку, делая паузы только чтобы сглотнуть кровь из собственного разбитого носа, затекающую им обоим в рты. Он никак не мог насытиться - ни битвами, ни сексом, желание прикончить его всегда уступало животному щекотному узлу внизу живота. А потом месть потащила чертового одержимого дальше - Чайльд был в ярости, когда он пришел "проститься" (каков рыцарь!), хотя и знал, что они - враги и друг другу ничем не обязаны. Но Чайльд впервые за долгое время был настолько сыт и доволен, и отпускать его никак не хотелось. Конечно, он попытался его убить, раз тот не собирался остаться. Не то чтобы у него это вышло, и злая фрустрация - на него, на себя - преследовала его еще месяцами, заставляя срываться на должниках Банка и своих сослуживцах. После мало что давало похожую разрядку, и Чайльд вспоминал, как долго внутри зудел и чесался соблазн пойти и найти его снова, даже когда его официально объявили персоной нон грата для всей фатуйской организации. Чайльд смотрел на нависающего над ним Чжун Ли почти влюбленно, обнимая его плечи, и думал о том, что Чжун Ли навсегда испортит для него весь последующий секс, и всех старых и новых партнеров тоже. Он уже чувствовал, как будет тянуть вернуться к нему обратно, лишь бы снова ощутить его крепкие, твердые ладони на своем теле, лишь бы снова оказаться под теплым потоком внимания его янтарных, ярких глаз. Он ощущал, как кололась в груди давно забытая привязанность, он любил и ненавидел Чжун Ли за это щемящее чувство. Чжун Ли выдохнул сквозь зубы, толкаясь в него глубоко и сильно, с громким влажным шлепком ударяясь лобком о лобок. Чайльд судорожно вдохнул, глаза блаженно закатились под веки, и, забывшись в дрожащем удовольствии, он впервые в жизни поддался этому проклятому инстинкту - подставил свою шею. Он сразу понял свою ошибку, когда Чжун Ли подался вперед. Осознание вонзилось в позвоночник холодными иглами почти мгновенно, заставляя оттолкнуть его от себя и резко сесть в кровати. Это рефлекс. Зубы у загривка - клинок у горла. Природа не была честной, но Бездна научила его компенсировать, ни в первый раз не давая другому решить свою судьбу за себя. Чайльд тяжело, напряженно дышал, предупреждающе скалясь, не отводя яростных глаз от растерянно замершего у острия Чжун Ли. Замешательство в его взгляде быстро сменилось пониманием. Хватка на бедре ослабла, превращаясь в успокаивающее, легкое касание. - Баобей, - позвал Чжун Ли ласково, заземляя одновременными твердостью и мягкостью своего взора. - Все хорошо. Я не собирался. Чайльд хотел ощетиниться на это, но сам невольно почувствовал, как спадает адреналин от чужого спокойствия напротив, как начинает выравниваться ритм колотящегося сердца. Чжун Ли, почуяв, как из его феромонов исчезают запахи агрессии и стресса, осторожно потянулся к его ладони с зажатым оружием. Чайльд зашипел на прикосновение, дернув рукой, но Чжун Ли не пытался убрать ее - просто аккуратно положил свою ладонь поверх. Протест сошел на нет. Они сидели в тишине; Чайльд рассеянно уставился в простыню, пока Чжун Ли оглаживал ему кожу на пальцах. Второй рукой он начал медленно похлопывать его по бедру, и то, насколько эффективно это на него действовало, почти раздражало: так делала мама перед сном в детстве, когда пела ему колыбельные. Клинок растворился словно без его воли - ушел вместе с покидающим тело напряжением, оставляя лишь влагу на пальцах и внезапную усталость. Чжун Ли нежно убрал ему прилипшие пряди со лба, а затем погладил его по щеке - и Чайльд окончательно сдался: прильнул к прикосновению. Чжун Ли мурчал. Или не мурчал, но Чайльд не знал, как по-другому назвать этот низкий утробный звук и вибрацию, исходящую от него. Чем бы это ни было - оно размаривало его, делая конечности тяжелыми, а мысли спутанными и легкими. Он позволил себе доверчиво обмякнуть в его руках, укладывая голову ему на плечо - и Чжун Ли прижал его к себе, зарываясь пальцами в волосы. Он пообещал Чайльду куда-то в макушку: - Я не сделаю ничего, чего бы ты мне не разрешил, баобей. Чайльд ему верил. Чайльд не узнает себя и сиплость своего голоса, когда говорит: - В Снежной об этом не говорят, как о выборе: тебя ставят перед фактом. У меня большая семья, - Чайльд косится в сторону полки, где хранит письма, - я возился с младшими, сколько себя помню. Вы бы видели меня тогда: хороший маленький омега, - он сухо смеется, прикрывая веки. - Взрослые всегда сулили моим старшим великую судьбу. Меня же готовили к услужливости и скромности. А потом, - Чайльд небрежно пожимает плечом. Он не говорит "Бездна", но Чжун Ли этого и не надо, - вопрос был снят сам собой. Чайльд замолкает на время. Чжун Ли его не торопит. Чайльд рассеянно кладет руку на живот и сразу же убирает. - Ничто не пускало во мне корни. Я забираю жизни. Не дарю, - он встречается тяжелым взглядом с Чжун Ли. - До встречи с вами. В Бездне не выживают слабые. Чайльд примерное дитя своей Матери - он приносит смерть тому, что в него входит. Его утроба - мертвое черное море. Его тело - поле битвы. С которого Бог Войны выходит победителем. Чжун Ли - его полное поражение. Чайльд злится на свою наивность и разбалованность собственной физиологией: предохраняться не было чем-то, на что он тратил время, а Чжун Ли и сам не ставил это под вопрос. Чжун Ли неловко кашляет в кулак. - Прости... Это моя вина. Я и забыл... что больше не стерилен. Чайльд непонимающе поднимает на него глаза. - Сердце Бога, - поясняет он смущенно. - У Отца нации не должно быть любимчиков, не должно быть кровных наместников. Сердце Бога дает силу, но... ограничивает своего обладателя в чем-то. Чайльд вздыхает. Они оба такие идиоты. Бездна - Селестия, вывернутая наизнанку. Противоположности, происходящие из одного истока, естественные враги, объединенные одной природой. Нечеловеческие твари, совместимые для размножения. Не удивительно, что их так тянуло друг к другу. Если бы Чайльд знал, чем ему это обернется - не искал бы его компании, не подставлялся бы под его руки так жадно. Чайльд закусывает губу, украдкой рассматривая острые черты лица и длинные, большие, жесткие ладони рядом. Он отворачивается. По крайней мере, ему хотелось бы верить в это. - Я понимаю, - говорит Чжун Ли, прерывая тишину, - что твои... действия говорят сами за себя. И ты знаешь, что я приму любой твой выбор. Чайльд знает. Они заключили контракт. "Позволь мне участвовать. В обмен обещаю, что не воспрепятствую и не попытаюсь переубедить тебя. Я помогу с любым твоим решением." Чжун Ли продолжает: - Но я хочу, чтобы ты знал: если ты захочешь оставить плод - я возьму полную ответственность. Чайльд удивленно смотрит на его серьезное выражение и невольно смешливо фыркает: - Вы мне сейчас типа предложение делаете? Чжун Ли не меняется в лице, когда кивает, вызывая у Чайльда шумный вдох. - Я бы предпочел сделать все традиционно и официально между нами, если быть откровенным. Но я готов договориться о любом формате отношений и обговорить условия опеки. Чайльд заторможено моргает. Ситуация кажется ему до смешного абсурдной, ему почти не верится, что все это и вправду с ним происходит. - Вы это не всерьез, - тихо выдыхает он. - Я - Предвестник. Я не создан для семьи и брака. Чжун Ли снова кивает, но уже как-то смиренно, словно уже зная, что Чайльд так ему и ответил бы. Однако его горячая рука тянется к нему почти бесконтрольно, находя и крепко, с какой-то подавляемой упрямостью, сжимая его пальцы в своих. Чайльд хмурится, поджимая и дергая руку на себя. - Сяньшэн, - предупреждающе. Чжун Ли его не отпускает, но, осознав свое действие, ослабляет хватку, извиняющеся огладив ему костяшки. Он признается: - Я совру, если скажу, что не надеялся: драконы большие собственники, когда дело касается потенциального потомства, - он вздыхает. - И это редкий шанс для меня впервые испытать отцовство. Я прошу простить меня за некую пристрастность: родительство, как ничто другое, приблизило бы меня к пониманию смертности. Чайльду почти смешно. Властелин Камня обладает силой сотрясать землю, разрушая материки, выбивая почву из-под ног. Сам он - недвижен и спокоен, как скала. Сам он всегда - господин и владыка. Он вершит судьбы, решая будущее, и воля его - закон. Тотальная власть. Никогда не знавший беспомощности и сырой, голой уязвимости, не вынужденный познать ударную силу собственной природы разрушения. Конечно, он будет пытаться испытать, каково это - принадлежать чему-то большему меньшему, чем Селестия и Правила Мироздания. Конечно, он хочет прижать кого-то к влажному, мягкому сердцу (уже не божественному), и узнать, о чем несменно и безустанно стенали и слагали песни люди все эти эпохи, узнать, так ли пронзительны сладость любви и горечь потери, так ли оглушающе дребезжит твое естество, отдаваясь обжигающими, как магма, разрядами в ядро твоей сути, когда ты больше не камень и не сталь, а хрупкая, вязкая плоть - и острие жизни проходит через тебя, как нож сквозь тающее масло, вскрывая кожу потехи ради, просто чтобы посмотреть на свое собственное творение изнутри. Чайльд - древо, что может дать ему плод познания. Чжун Ли вертит в руке первородный грех и проходится языком по губам, предвкушая изгнание из Эдема. Он жаждет ощутить горячий, терпкий вкус ужаса во рту, распробовать состояние полного отсутствия контроля над бренностью, и телесностью, и любовью, жгущими слизистые, словно кислота, скручивающими в болезненный, сладостный узел все, чего они коснутся. И все это он может получить только за чужой счет. Взгляд его вожделенно устремлен на тело Чайльда, и Чайльд зло сдавливает челюсть, раздражаясь - словно ему не достаточно уже паразитических намерений того, кто собирается присвоить это тело как свой дом. Что дикому зверю, уже отгрызавшему застрявшую лапу в капкане, до чужих жадных требований и надежд? Что ему до ожиданий и хотений Моракса, капризного ребенка у лавки жизни, просящего того, от чего в страхе отворачиваются все те, кто всегда был обречен родиться игрушкой в руках бытия и смертности, кто не мог не выбирать эту участь? Чайльд - сплошной ужас всей своей жизни - от безысходности собственного тела до бессилия перед тварями Бездны. Он бросил вызов судьбе и смог превозмочь все то, что опутывало его, и в этом нашел свою силу и свое утешение - в конечном итоге Чайльд стремится отринуть все бренное, испив из чаши Величия, чаши Бессмертия, посмотреть на весь мир сверху, навсегда забыв, каково это - иметь лимит, быть определенным кем-то. Он криво усмехается: - Отцу нации не пресытило нянчиться? Чжун Ли говорит, честно и равнодушно: - Боги не смотрят на вас, как на детей. Мы - часовщики, следящие за механизмом, за исправностью работы шестеренок. Индивид ничего не значит перед нашей преданностью Порядку. Родительство же... - лицо у него наполняется одухотворенным, наивным предвкушением незнающего мирских трудностей, - хаос и безрассудство. Решения вопреки здравому смыслу. Позволение кому-то себя разрушить. Он делает паузу. Вздыхает: - Но я не вру, когда говорю, что мое желание здесь не имеет значения. Все риски несешь ты, решать только тебе. Твоя воля - закон. Чайльд хмурит лоб. Думает. По залету выйти замуж за Моракса, Бога Войны на пенсии? Родить и забрать ребенка с собой, или же оставить его Чжун Ли и навещать их? Чайльд мотает головой. Ни один вариант ему не подходит. Все, что Чайльд выбрал, привязывая себя к реальности - свою плоть и кровь. Да, он нуждается в путах, как в нити, что не даст раствориться во тьме лабиринта безумия раньше времени, но это? Это навсегда лишит его любой свободы. Он не будет оружием в руках своей нации, в руках своей семьи - даже в своих собственных. Он навсегда превратится в одержимого животным инстинктом стражника того, что вылезет из его утробы. Враг внутри него голоднее волков в лесах, территориальнее чудовищ из Бездны. Враг внутри него хочет вцепиться и пожрать Чайльда целиком, проглотить всю его суть, весь его мир, не оставив ему даже право на сожаление после. И Чайльд съест его первым потому, что это битва за собственное тело, собственную волю и судьбу. Чайльд поднимается. Говорит: - Ведите меня к Бай Чжу. Чжун Ли послушно встает следом. Чайльд иногда думает: воспринял бы отец перемены проще, родись он альфой? Чайльд добился всего того, чего отцы желают для своих детей-альф, сделал для родных все, за что нарекают гордостью семьи, но в глазах отца и старших - только настороженное, плохо скрываемое отвращение. Каждый из них может не работать до конца своих дней, соря деньгами направо и налево - чем они благополучно и занимаются - но радости, а уж тем более благодарности за это в них нет. Чайльд этого и не ждет. Он занял то, что было "по праву их", забыл о "своем месте", ранил их эго. Он - удобство, комфорт и статус, от которых слишком сложно отказаться, но которые они тихо ненавидят, потому что это власть, врученная им тем, кто должен был заглядывать им в рот, ожидая подачки; власть, данная им тем, по ничтожеству которого они бы мерили свою силу - и этим унижающая их. Конечно, до Бездны они никогда не говорили ничего такого вслух и очень этим гордились. Наверное, легко быть благовольно великодушным, когда твоему авторитету ничего не угрожает, когда твои желания встречают лишь смиренным послушанием, а эго - поощрением. - Мне жалко его, - признался как-то холодным зимним вечером одиннадцатилетний Аякс (еще правильный, еще любимый и балованный папенькин сынок, заслуживающий отцовской нежности), подкладывая ладонь под щеку и устраиваясь удобнее на коленях отца, в очередной раз рассказывающего ему легенды и мифы древности. Отец тогда улыбнулся, ласково запустив ему в волосы руку. - Тесея? Аякс помотал головой. После того, как Тесей поступил с Ариадной - он вызывал у него противоречивые чувства, и жалко его не было. - Минотавра. Отец засмеялся. Аякс сразу сел, нахмуренный. Стал защищаться: - Он же был совсем маленьким, когда они его там заперли! Отец со снисходительной усмешкой поднял бровь. - И? Аякс весь насупился и подобрался, уже чувствуя подступающую фрустрацию на это обычное, "по-доброму" насмешливое, несерьезное отношение к нему со стороны отца. Он уставился вниз, избегая веселья во взгляде напротив, и упрямо пробурчал: - Но он ведь наполовину теленок... Телята добрые и глупые, а еще сильно плачут без мамы... Ему, наверное, было страшно там, одному, в темноте... Отец хмыкнул. Потрепал ему щеку. Сказал вальяжно и нежно, словно Аякс ничего не понимает, но "это ничего": - Ты думаешь о каких-то забавных вещах, Ая. Конечно, они его боялись - он же монстр. Ему не место среди людей. Когда Аякс вернулся из Бездны и отец отправил его в армию, лишь бы не видеть беспросветной мглы его глаз, Аякс понял, насколько и вправду наивным он тогда был. Чудовищам не место среди людей, и им тем более не место в семье. Когда он тянется к карману, даже не дослушав про нужную сумму, Чжун Ли останавливает его, попутно доставая свой кошелек. Чайльд непонимающе поднимает бровь: он впервые видит, как Чжун Ли отдает свою мору. Бай Чжу улыбается Чайльду, принимая оплату. Поясняет: - По закону платит он. Чжун ли серьезно кивает. - Это давнее правило. Воля Богини Пыли. Чайльд теперь понимает, почему Чжун Ли настоял по дороге зайти к нему. Он вдруг резко перехватывает запястье Бай Чжу, с зажатой в ладони морой, игнорируя предупреждающее змеиное шипение в свою сторону. Стискивает, потянув на себя, смотря мрачным взглядом в глаза напротив. Чеканит: - Никто не должен узнать. На родине у меня могут начаться проблемы, - он угрожающе сдавливает ему кисть. - А я не тот, кто остается в должниках. - Чайльд- - Какая наглость! - яростно вздыбается Чан Шэн, прерывая Чжун Ли. - Следи за манерами, щенок, или убирайся! Вежливая, собранная улыбка быстро возвращается к Бай Чжу. - Ну-ну, моя дорогая Чан Шэн. Наш гость не местный и не знает хорошо ни меня, ни наших обычаев. Я понимаю, почему он так насторожен, - Бай Чжу принимает предостережение опасности со стойким, профессиональным терпением. - Вы можете быть спокойны, господин Предвестник. Врачебная тайна - часть нашей священной клятвы Властелину Камня, а, как вы знаете, в Ли Юэ не нарушают ни договоренностей, ни своих обязанностей. Чайльд недоверчиво поджимает губы, но смирнеет, ослабляя хватку и отпуская доктора. Чан Шэн недовольно, презрительно фыркает, пока Бай Чжу складывает монеты: - Мы вообще не обязаны ему помогать после того, что он натворил! Бай Чжу негромко вздыхает, потирая покрасневшее запястье. - Его привел господин Чжун Ли, Чан Шэн. Да и я не могу оставить нуждающегося в помощи, независимо от того, кто он. Клятва. Он открывает дверцу прилавка, приглашая Чайльда внутрь, и проходит в заднюю комнату Хижины "Бубу". Чжун Ли ловит Чайльда за руку, прежде чем тот успевает проследовать за Бай Чжу, и поддерживающе мягко сжимает его ладонь. - Я буду здесь, баобей. Чайльд слабо приподнимает уголки губ в ответ, прежде чем скрывается за дверью. В армию принимают всех, Снежная не дискриминирует в праве за нее умереть. Снежная любит отродье и отребье, сырье для самого нужного своего ресурса - военного. Сироты, бездомные, преступники, нищие. Не нужен обществу? Негде притулить голову? Фатуи ждут тебя. Не всем однако в армии приходится одинаково легко, как можно догадаться, омеги редко там задерживаются, самые уязвимые перед собственной физиологией и пренебрежительным отношением со стороны окружающих. Конечно, некие попытки контролировать домогательства и изнасилования свыше предпринимаются - где-то в отчетах и на бумаге, но, по большей части, начальство смотрит на все эти ситуации сквозь пальцы. Для них это - удобный, естественный отбор. Если ты достаточно силен, если ты обладатель Глаза Бога - дашь отпор, справишься. Если нет - то незачем лезть куда не надо, лишая Снежную потенциального поднятия демографии и будущего прибавления в рядах Фатуи. - Аня, да скажи ты уже, что случилось! - услышал как-то Аякс, проходя поздно вечером мимо уборных в спальную. - Ну хватит плакать!.. Он притормозил. Прислушался к задушенным всхлипам. - Соня, я, - выдавил второй голос сквозь слезы, - я... - Аня, милая, ну пожалуйста... - Я беременна, - проскулила она с отчаянием. - Соня, я- Что же делать?.. Повисла пауза, нарушаемая только приглушенными рыданиями. - Кто? - голос у Сони - ярость и холод. Аня шмыгнула носом. - Да какая разница? Ничто ему за это не будет, он же старшина, а я... - Олег! - взбешенно зарычала Соня, по звукам подскакивая на ноги. - Урод! Я убью его! - Соня, не надо! - заумоляла Аня. - Что мы сделаем? Брось, только хуже будет - нам обеим! Стало тихо. Потом - шорох: Соня опустилась обратно на пол. - ..что будем делать? Грустный вздох. - Ты продолжишь службу. А я... Попрошусь на кухню посудомойкой. Надо было сразу так, о чем я вообще думала, какие у меня были шансы?.. - Не говори так! Мы все еще можем- - Не начинай, - мрачно оборвала Аня. - Это предательство Царицы. Да и ты знаешь, если кто-то узнает, то меня… - Но я без тебя не справлюсь, - горько прошептала Соня. - Я тут держусь только благодаря тебе. Без тебя все это не имеет смысла. - Соня... - в голосе у Ани - усталая нежность. - Ты все еще можешь исполнить нашу мечту. Ты бета. Ты сильная. Всего год службы тут, и тебя куда-нибудь да отправят. Увидишь другие регионы, посмотришь мир. - Да не нужен он мне, без тебя! - хрипло огрызнулась Соня, натянуто и дрожаще от комка в горле. - Даже Фонтейн? - горький смешок. - Пусть подавятся своими булками... Возня. Тихий плач и мягкие звуки объятий. Аякс бесшумно двинулся дальше. Как по Аяксу - Бездна милосерднее людского мира. Она дает шанс каждому, кто откроет свое сердце шепоту Ее безумия, каждому, кто сольется с Ней в танце ритма стучащей крови в голове, забывшись в исступленной молитве экстаза разрушения. И все Ее дары он упоенно прижимает к сердцу, бесконечно благодарный за силу, что дала ему свергнуть рамки строя тупорыло-примитивного порядка. "Надо бы и вправду убить Олега", - рассеянно-сонно подумал Аякс, зевая. Конечно, он его убил. Не ради Ани или Сони, которых он и запомнил-то только потому, что их койки стояли недалеко. Аякс не пытался ни с кем подружиться, равнодушный к тем, чья сила не стоила его внимания. Он убил его, потому что мог. Олег злоупотреблял той жалкой властью, что у него была, с отчаянием доярки, пытающейся выдавить хотя бы каплю из своей тощей старой коровы. Убогое зрелище. Олег унижал и насиловал слабых - просто потому, что мог. Аякс решил отплатить ему тем же. И месяца не прошло, как их отправили на зачистку шахт от поселившихся там монстров. Аякс, забив на план и дисциплину, ринулся вперед, голодный до крови и битвы, убивая магов Бездны и митачурлов, оставляя обычных, скучных врагов рядовым Фатуи. Олег, настырный придурок, помчался следом, слишком гордый, чтобы позволить четырнадцатилетнему омеге себя опередить. Аякс уже достаточно ранил его эго - почти сразу получив звание старшего сержанта, а затем сломав ему нос, когда тот попытался зажать его за углом и залезть к нему в трусы. Олег тогда соврал всем, что упал, но на Аякса стал коситься с холодным опасением и горячей ненавистью. Аяксу было все равно. Олег был жалкой мухой, которую надо было потерпеть, чтобы Пульчинелла был им доволен. Когда они сильно оторвались от других, добравшись до логова, в котором их ждал крио-лавачурл, Аякс, вставший в боевую стойку, украдкой бросил взгляд на мельтешащую на периферии зрения фигуру Олега - и вдруг вспомнил. "Ах, - подумал Аякс, - да, точно, я же хотел его убить". В конце концов, этот идиот сам выбрал остаться с ним наедине, решив собственную судьбу. В столовой был слышен только лязг посуды - фатуйцы, вернувшиеся со смен, устало ковыряли еду, не поднимая слипающихся глаз от тарелок. Зачистки в шахтах всегда были опасными и невероятно выматывающими, говорить после них тянуло мало кого. У Сони, без аппетита заталкивающей в себя макароны с фаршем, щипали ссадины на коже и больно ныло ушибленное плечо. Единственная мысль, поднимавшая ей настроение: перед сном можно будет тихонько пробраться к Ане в бараки тыловиков и остаться там спать с ней в обнимку до утра - работники кухни, среди которых были одни беты и омеги, не возражали, даже покрывали их. Было и что-то хорошее в их трагичном разделении: в Ане, оказавшейся вдали от мужчин и альф, пропал тот напуганный, натянутый надрыв, застывший в ней перманентной настороженностью и кротостью. Без хищных взглядов, преследующих ее, движения ее стали свободнее, и улыбка стала приходить к ней чаще. Соня не могла на нее насмотреться. Соня не могла на нее смотреть. Ей было горько от того, как смиренно Аня приняла свое новое положение, горько от того, что она будто и не злилась за себя так, как за нее злилась Соня, словно с ней, с Аней - так было можно (нельзя!!), и ей просто надо было это принять. Небо - голубое, в Снежной - холодно, а омегу можно изнасиловать - и ничего тебе за это не будет. Соню жгло и выворачивало от бессильной ненависти и желания мести, Аня же рассеянно-грустно приподнимала дрожащие губы и шептала, что что-нибудь они да придумают, как-нибудь да справятся. Соне от всего этого было гадко и тошно, но она точно решила для себя одно: если Аня будет любить этого ребенка, то и она сможет тоже. Она вздохнула. Ей надо было сконцентрироваться на продвижении по службе, заработать достаточно, чтобы когда-нибудь увезти Аню в другое место - туда, где ни ей, ни ее дитю больше не придется иметь ничего общего с Фатуи. Из мыслей о будущем ее выдернул звук тяжелых армейских ботинок. Подняв голову и увидев, как в середину зала вышел капитан с мятой папкой, она кисло поджала губы. Соня понимала, что сообщать новости удобно, когда все уже собраны за трапезой, убирая потребность созывать и тратить на это отдельное время, но, все же, перечислять потери за едой - это как-то жестоко. "Твой знакомый умер. Приятного аппетита, надеюсь кусок полезет тебе в горло." По крайней мере, за Аню больше не надо было переживать. А на остальных ей было все равно. Она принялась есть дальше, с легким чувством стыда от собственных облегчения и безразличия. - Потери с вылазки, - сухо произнес он. - Девять тяжелораненых, пятеро погибших. В числе погибших: старшина Олег Дроздович, рядовой Василий Суханов, рядовая Евгения Мишина... Соня больше не слушала. Она замерла с ложкой у рта после первого имени. Переварить эту информацию она не успела: рядом с ней негромко опустился поднос. Она обернулась - и впечаталась взглядом в пустые голубые глаза, как в стену - настолько по ощущениям это было как удар, что из нее почти выбило воздух. Аякс сел рядом - плавный и грациозный, как хищник, с лицом мягким и прелестным, как у ангела. Он устроился удобнее, словно не замечая, как настороженно все покосились в его сторону. Соня поспешно-нервно уткнулась в свою еду, избегая смотреть на этого красивого, одержимого бесом мальчика. Аякс был благословленным, Аякс был проклятым. Все знали - он особенный, рожденный для величия или трагедии таких масштабов, о которых им и мечтать-то глупо. Большинство из них умрет безвестными - не дожив и до тридцати. На Родине или вдалеке от нее, от рук монстров или людей, а может от катаклизмов или ужасных условий. Аякс же станет очередным лицом надежды фатуйской пропаганды: "Омега с маленькой деревни смог - сможешь и ты!.." Каждый здесь хотел бы быть хоть немножечко таким же избранным, как он, каждый тайно жаждал его внимания - и боялся его одновременно. Аяксу было все равно - и на восхищение, и на страх - и на них всех. Он глядел словно сквозь них - ни один не отражался в пучине его взора. Вначале многим, отчаянным и наглым (по большей части альфам, конечно же), хватало безрассудства и высокомерия, чтобы попробовать самоутвердиться за его счет. После первой попытки прекращали все, впоследствии испуганно шарахаясь от него в коридорах. Те, кто пытались подружиться с ним, сдавались также быстро: Аяксу не было интересно - он был пьяный и голодный до познания собственной сути, созерцание его было направлено внутрь - в собственное нутро. Соня не была ни наивной, ни дурой - на Аякса она поглядывала с безопасного расстояния, украдкой, рассматривая трогательную россыпь веснушек на носу (у Ани тоже такие были), не теша себя ожиданием ответного взгляда. Соня была приземленной реалисткой и концентрировалась только на том, что было ей доступно и по силам - ей было не до мыслей об Аяксе. Аякс, похоже, решил это исправить. Он вдруг оторвался от еды и положил ей ладонь на коленку под столом, и она вздрогнула, подняв на него опешившее, встревоженное лицо. Сердце у нее взволнованно заколотилось, как пойманная добыча в когтях зверя, во рту у нее стало горячо и сухо. Аякс был младше, тоньше и ниже ее - Соне уже почти исполнилось девятнадцать, но иллюзий она не питала: в бою у нее не было против него и шанса, даже если бы у нее был Глаз Порчи. Аякс по-лисьи щурился, облизываясь после еды, и в темном море его глаз пенились чертовщина и веселье. Было бы заразительно - не будь риска захлебнуться и утонуть. Она застыла, одновременно напряженная и завороженная. - Они думают, - Аякс прикусил влажную губу, давя смешливую улыбку, - Олега убил крио-лавачурл. Представляешь? Она моргнула, в ступоре, слишком дезориентированная, чтобы мысли поспевали за происходящим. - Думают? Аякс хмыкнул. - Они не видели. До того логова дошли только я и он. Соня слушала его и ничего не понимала. - И?.. Аякс облокотился на другую руку, наклоняясь к ней ближе. Забава плясала на его лице, как блики солнца на стене в весеннее утро. - Что - "и"? Соня тяжело сглотнула. Выдавила: - Ты это видел? Его правда убил лавачурл? Он засмеялся. Очаровательно. Звонко. У Сони от всего этого была какая-то дикая смесь ужаса и смущения, у нее заалели щеки, и тревожный, тянущий узел свернулся внизу живота. Она любовалась Аяксом и одновременно хотела быть на другом конце света от него. Она радовалась, что она - бета, и анималистичные запахи альф и омег ей недоступны - люди говорили, он пахнет люто - так пахнет холод и пустота. - Его разорвало надвое, - сказал Аякс, отсмеявшись. - Кто это мог сделать, если не лавачурл? Она зачем-то хрипло спросила снова, чувствуя себя ужасно глупой, но его ответы не давали ей никакого покоя: - Так это был лавачурл?.. Он сжал ее коленку. Соне показалось, что ее вот-вот стошнит от волнения и кома в горле. - Человеческая плоть рвется с таким забавным чавкающим звуком, ты бы знала, - почти промурчал он вот этот кошмар вместо нормального ответа. Соне стало совсем дурно. - Почему ты говоришь об этом так весело?.. Аякс игриво склонил голову, испытующе смотря на нее. - А Олег что, человек, который заслуживает того, чтобы о нем грустили? Соня остановилась в этой мысли, пришла в себя. Ее внезапно вырвало из потока всех этих ощущений и переживаний - к ней вернулись ясность и твердость. Она вдруг честно, уверенно ответила: - Нет. Он урод, и должен был умереть. Аякс расплылся в довольной усмешке. - Тогда почему ты не радуешься? И вправду, а чего это она? Соня медленно, почти неосознанно заулыбалась. В комнате стоит полутьма - только тусклый свет фонаря за ширмой, и слабый запах лекарств. Чайльд лежит на боку, расфокусировано уставившись на дрожащие тени на стене; в пелене полудремы ему мерещатся спутанные образы чудищ из Бездны и кровавые битвы. Все длилось минут двадцать - четверть из которых ушла на введение Чайльду анестетика: Бай Чжу тихо вздыхал после каждой новой дозы, долго не наблюдая ни расширенных зрачков, ни замедленного пульса, ни расслабленных мышц. Понадобилось четыре с половиной инъекции, чтобы он наконец оказался под седацией. Чайльд, постепенно приходящий в себя, начинает возиться на постели, в попытке сесть и дотянуться до своей формы. - Вам еще рано вставать, - строго замечает Бай Чжу, заходя к нему. - И вообще, вы пришли в себя слишком быстро. - Я в порядке, - мямлит Чайльд, качнув головой. Бай Чжу удерживает его рукой, не давая подняться, а второй поправляет подушку так, чтобы Чайльд мог сесть полулежа. Чайльд пытается отмахнуться, но упрям он только по инерции: он и сам чувствует, что голова у него ватная, а низ живота тянет и ноет. Да и присутствие и прикосновения Бай Чжу его не напрягают - Бай Чжу омега, и пахнет он мягко и успокаивающе; кого-то другого Чайльд вряд ли вытерпел бы в своем пространстве сейчас. Он сдается, укладываясь обратно. - Все прошло хорошо, - сообщает Бай Чжу, пока Чайльд трет онемевшее лицо, пытаясь прийти в себя. - Немного отдохнете, побудете под моим наблюдением часа два-три, и я вас отпущу. Чайльд бубнит сквозь ладони: - Долго. Двадцати минут будет достаточно. Бай Чжу чуть поджимает губы, но не спорит: ему, очевидно, хватило Чайльда за этот вечер. - Как скажете, - устало соглашается он, как мать, которой надоело спорить со своим глупым ребенком. - Нет тошноты? Чайльд мотает головой, не отрываясь от рук. - Хорошо, - Бай Чжу разворачивается и выходит, через некоторое время возвращаясь с насыщенным травяным отваром. Он аккуратно вручает Чайльду чашу, придерживая ее снизу. - Оно не горячее, но все равно пейте медленно. Снимает спазмы и предотвращает воспаление. Убедившись, что пальцы Чайльда не дрожат и жидкость он не прольет, Бай Чжу отпускает его. В комнате повисает тишина, пока Чайльд пьет маленькими глотками. Когда он заканчивает, Бай Чжу забирает у него чашу, и говорит: - Полежите. Я пока подготовлю лекарства и объясню потом, как их пить. Понадобится неделя на полное восстановление. - Меньше, - хрипло возражает Чайльд. - Я регенерирую быстро. Бай Чжу натянуто поднимает уголки губ вместо ответа. Чайльд чувствует: он закатил бы глаза, если бы не профессионализм и вежливость. Он снова собирается выйти, но останавливается, вспоминая что-то. Он поворачивается к Чайльду, внимательно смотря ему в глаза. - Я должен спросить. Это стандартный вопрос, можете не отвечать сейчас. Вы бы хотели забрать плод? Чайльд зависает, на лице у него ступор и недоумение. - Зачем он мне?.. - Может вы хотите... попрощаться или еще чего. Это не обязательно, вы можете и просто оставить его здесь, на утилизацию. Но вы должны знать, что у вас есть такое право. Чайльд не успевает подумать об этом - в дверь осторожно стучат. - Запустить его? - вопросительно поднимает бровь Бай Чжу. Чайльд рассеянно собирается с мыслями некоторое время. Кивает. - Пусть зайдет. Бай Чжу открывает ему и пропускает его к Чайльду. - Как ты? - негромко спрашивает Чжун Ли, заходя. Он не приближается сразу, замирает на пару секунд у ширмы, оценивая состояние Чайльда. В тусклом свете он скрыт частичной тенью, но Чайльд видит его мягкий, чуть настороженный янтарный взгляд. Чайльд пожимает плечом коротко, без какого либо смысла - ему сонно и ленно отвечать на банальные вопросы. Чжун Ли не настаивает. Подходит ближе и медленно присаживается на край кровати. Ждет, не дотрагивается. Бай Чжу тактично покидает их, оставляя наедине. Чайльд ему благодарен: он не позволил бы Чжун Ли проявлять нежность при посторонних. Чайльд чуть двигается, приглашая Чжун Ли сесть рядом. Чжун Ли устраивается у него под боком, и Чайльд льнет к нему, укладывая голову ему на плечо. Они сидят так какое-то время, слушая только расслабленное дыхание друг друга. Чайльд говорит ему, прикрывая глаза: - Он предложил мне его забрать. - Мм, - отзывается Чжун Ли, прижимаясь щекой к его макушке. - И что мне с ним делать? - Чайльд морщит нос в фрустрации. Он задумывается, а затем решительно кивает: - Съем его. Чжун Ли издает смешок. Чайльд рад, что он привык к его специфическому чувству юмора и больше не смотрит на него в недоумении каждый раз, когда Чайльд говорит все, что приходит ему на ум. - Это как-то чересчур, баобей. - Вы обещали, что не воспрепятствуете ни одному моему решению, - напоминает ему Чайльд с укором. Чжун Ли находит его руку и сплетает их пальцы. - Я обещал, - соглашается он. - Чудно, - мурчит Чайльд, - я как раз ничего не ел. Чжун Ли хмыкает, массируя ему ладонь большим пальцем. Между ними снова повисает комфортная тишина. Которую Чжун Ли зачем-то решает нарушить, к недовольству Чайльда: - Мы можем... сделать небольшую погребальную церемонию, если ты хочешь. Я проведу обряд. Чайльд закатывает глаза, внезапно испытывая приступ раздражения. - А вы все о бизнесе, я посмотрю, мистер гробовщик! Чжун Ли вздыхает. - Баобей. Не закипай. Чайльд отстраняется, выдергивая свою ладонь из его руки. - Меня бесят все эти бессмысленные сентиментальности и условности, - с досадой и злостью выплевывает он. - Мне по горло хватило этого в Снежной, сяньшэн. Нас на эти унылые аттракционы шантажа и манипуляций водят с детства - приелось уже. - Ты о чем? - спрашивает Чжун Ли, не делая попыток снова дотронуться. Чайльд фыркает. - У нас там... - он сердито неопределенно поводит рукой, подбирая слова, - ...в Снежной есть такие места. "Кладбища нерожденных", "Захоронения ангелов", - он морщится. - Чистая бутафория - аборты у нас нелегальны, соответственно и "тела" взять неоткуда. Зато пафоса сколько! Кресты, памятники, плиты. Подписи в духе "ученая, придумавшая лекарство от смертельной болезни", "великая певица", "талантливый доктор". Нас туда водят как в музей вины и греха. Стоишь среди "надгробий" и слушаешь воспитательные речи о "загубленном из-за эгоизма будущем Снежной". О! Еще обязательно зачитают четыреста сорок первый закон, черт бы его побрал. Чайльд прилежно складывает руки и с театрально-серьезной интонацией цитирует: - "Имперский указ "Об Усилении Национальной Ответственности За Прирост Человеческих Ресурсов Снежной", изданный по воле Вечной Царицы, - он притворно кашляет, приставив кулак к губам. - Статья первая: каждое зачатие, произошедшее на территории Снежной, считается священным актом служения Царице и Империи. Жизнь, зародившаяся в лоне подданных, принадлежит Снежной и ее будущему. Статья вторая: прерывание беременности без разрешения высшей медицинско-идеологической комиссии считается актом предательства и преступлением против Ее Величия... Дисциплинарное заключение, наказание за соучастие и скрытие, штраф за пропаганду против родительства, бла-бла-бла... Да родятся в Снежной сильные и верные сыновья и дочери!" Он заканчивает и корчит кислую мину. Чжун Ли молчит, но Чайльд чувствует его взгляд - внимательный, полный сочувствия. - Мне жаль, баобей, - негромко и искренне произносит Чжун Ли. - Я и не знал, что Царица пришла к таким методам. Когда-то она совсем не была такой. - Перестаньте, - поджимает губы Чайльд, отворачиваясь. - Даже не смотря на то, что здесь я с ней не согласен - я никому не позволю критиковать ее. Она - Моя Госпожа, Моя Богиня. Я не горжусь тем, что пошел против ее воли, но я не мог по-другому. Служба ей станет для меня невозможна, а я нужен ей как солдат. Чжун Ли послушно не спорит, лишь приглашающе-бережно раскрывает руку и пробует снова: - Баобей, нам не обязательно ничего делать, если это не то, что тебе нужно. Ритуалы существуют для живых, чтобы отпустить и жить дальше. Не для того, чтобы привязать их сожалением к месту, где воздвигнут камень. Никто не имеет права тебя заставить - ни традиции, ни общество, ни боги, - он делает паузу, - но я бы... рад был попрощаться с тем, что могло бы между нами быть. Может и ты хотел бы этого тоже. Чайльд вспоминает: зимние уютные вечера, тепло камина, еловый чай, и мама, сидящая с ним в обнимку. Она перебирала ему волосы и нежным голосом рисовала картины будущего - большой, светлый дом, любящий партнер, шумные детские голоса. Маленький Аякс слушал ее и думал: когда-нибудь так у него все и будет. Но тот Аякс давно умер - в одну холодную, беспросветную ночь, сорвавшись в Бездну. Может, ему и правда стоит похоронить его уже? Маленький Аякс ведь любил обряды. Чайльд остывает. - Ладно, - выдыхает он, возвращая ладонь в его руку и позволяя себе улечься на Чжун Ли обратно. - Все же я человек своей страны, и должен уважить ее обычаи и нравы. Чжун Ли сжимает его пальцы в своих. Свет, преломляясь в гранях хрусталя ее трона, рассыпался по мрачному залу Заполярного дворца живыми, танцующими цветными искрами. Они скользили по черному мрамору, переливались радужными росчерками и исчезали в глубокой тени. Чайльд слушал голос Панталоне, монотонно зачитывающего отчет о доходах от экспорта и внешней торговли, расходах на армию и прочих финансовых делах казны, вполуха - внимание его зацепилось за один особенно яркий блик, который медленно перекатывался по полу, следуя за невидимым движением сияния лучей. Дело даже не в том, что ему было скучно - а скучно ему было ужасно - просто у него болели ребра, гудела голова, а мышцы ломало и тянуло. Он мечтал лишь об одном: поскорее выбраться с этого унылого собрания, вернуться домой, рухнуть лицом в подушку и не вставать хотя бы дня два. К счастью, Панталоне сегодня был последним. Скарамуш, стоявший рядом, словно чуя его поганое настроение, наступил на ногу и с гаденькой ухмылочкой вдавил каблук глубже. Чайльд сдержал шипение, сбросил чужую ступню аккуратным движением и метнул убийственный взгляд: хватит. Он задушил в себе порыв пихнуть его в ответ - еще не хватало нарваться на выговор. Да и настроения на потасовку с этим гремлином не было никакого. Почему им вообще позволяли вставать рядом, он не понимал: обычно у кого-нибудь из них да появлялась потребность начать действовать другому на нервы, вызывая раздраженные вздохи и закатывание глаз у прочих Предвестников - словно они два надоедливых задиры за одной школьной партой, которые всему классу уже по горло. - ..за этим подтверждаю, что заемщики в регионах присутствия Северного банка исполняют свои обязанности в срок. Просрочек и невыплат нет. На этом все, - завершил Панталоне. Чайльд мысленно хмыкнул. Конечно, нет просрочек - это же его забота, чтобы каждый должник Северного банка жил в страхе перед Одиннадцатым Предвестником и его головорезами. Царица едва заметно склонила голову, и в этом движении - и одобрение, и холодная власть. - Очень хорошо. Заседание окончено. Вы свободны. Предвестники один за другим откланивались и уходили, шаги гулко отражались от высоких сводов. Чайльд уже почти ступил за порог, готовый бросить идущему впереди Скарамушу: “Ну и мудила же ты!”, поймать в ответ язвительное: “Чего такой нервный? У тебя что, эти дни?”, затем послать его к черту - и, наконец, скрыться дома, чтобы не высовываться из-под одеяла, пока лежать не опостылеет. Но воздух перерезало ровное, строгое: - А ты, дитя, останься. Он замер на полушаге. Лицо - каменное, не дрогнуло ни на миг. Внутри же отчаянно заскреблось желание заскулить, как загнанная до изнеможения собака. Скарамуш, мерзавец такой, обернулся, расплывшись в довольной усмешке, и на прощание скорчил ему идиотскую рожу. Убить его хотелось невероятно. Вместо этого он покорно развернулся, возвращаясь к трону своей хозяйки, опустился на колено и склонил голову - послушный и смиренный, как ему и полагалось. - Да, Ваше Величество? - Ты знаешь, зачем я тебя оставила? - Догадываюсь, - коротко выдохнул он, стараясь не пропускать усталость в голос. Она смотрела на него долго - сияющая, недостижимая. Покачала головой, разочарованно, но будто бы с заботой: - Тебя опять вернули с миссии едва живым. Ты слишком безрассуден - и с Глазом Порчи, и с Формой Духа. За эту силу ты платишь здоровьем и жизнью, мальчишка, ты ведь понимаешь это? Он молчал. Не потому, что не желал ей отвечать, а потому что вопрос был риторическим. Она вздохнула. - Обернуться не успеешь, как оно сожжет тебя. Посмотри на себя, - взгляд у нее был снисходительно-грустным, - у тебя уже клок седых волос. Ты совсем себя не бережешь. А ведь я еще надеюсь увидеть тебя родителем. Чайльд знал, что это обман, просто красивый спектакль. Они оба понимали: как солдат он нужен ей и Снежной куда больше, чем как очередной семьянин. Они оба знали: ему по роли предписано умереть юным - и пьесу эту для него написала она. Но она всегда могла притвориться, что это не так - что она по-особенному заботится о своем единственном омеге-Предвестнике, что ей искренне есть дело до традиций, созданных ей же для контроля над людьми и отлаженной работы милитаристского государства. Чайльд не спорил. Если ей приятно было тешить эти иллюзии - пусть. Взгляд ее смягчился, стал почти ласковым: - Может быть, если бы ты познал чудо созидания жизни, ты бы перестал бежать навстречу смерти, мой дорогой Тарталья. Чайльду было даже забавно. Он не хотел слышать это от нее - от Богини Любви, что отбросила свою природу, выбрав путь войны. Но он - фигура в ее игре. А потому он всегда ей подыграет, если того требует партия. - Конечно, Моя Госпожа. Как скажете. Она улыбнулась ему. Сказала: - Ты свободен. Ступай. Он поднялся, почтительно поклонился и вышел. Снаружи, в пустом коридоре, он позволил себе тихо выдохнуть, сбрасывая с плеч чужую, навязанную ему роль - ту, что выпадала ему не часто, но от этого не становившейся менее ненавистной. На горизонте виднеются острые, мрачные силуэты судов Снежной - словно кто-то нарушил умиротворение пейзажной картины, прорезав в ней темные, рваные дыры. Когда они заходят на пристань в Гавани Ли Юэ, морской бриз бьет в лицо - соленый, пряный, знакомый. Чайльд вдыхает поглубже: скоро все это станет далеким воспоминанием, как тихое эхо тоски ракушки по морю, прижатой к уху. Скоро морозный ветер снова примет блудного сына в свои стылые объятия, расцеловав щеки до красноты и потрескавшейся кожи. Но все это - потом. Сейчас он шагает рядом с Чжун Ли, провожая взглядом высокие крыши и изящные узоры на окнах. Они идут близко, иногда касаясь плечами, и Чайльд чуть прикрывает ресницы, прислушиваясь к тонкому запаху благовоний с курильницы, который впитался им в одежду и волосы. У самого трапа он останавливается, повернувшись к Чжун Ли. - Я все еще зол, сяньшэн, - признается он, но в глазах у него - плохо спрятанная забава. - Это я должен был обмануть вас, а не вы меня. Чжун Ли кашляет в кулак, пытаясь скрыть расползающуюся по лицу улыбку. - Прости, баобей, - притворно серьезно отвечает он. - Похоже, тебе придется вернуться, чтобы поквитаться со мной. Чайльд усмехается, качая головой: - Боюсь, путь в Ли Юэ мне теперь заказан. Вы не представляете, сколько Фатуи пришлось заплатить, чтобы Цисин перестали требовать меня под трибунал, - он театрально вздыхает. - Вы, люди Ли Юэ, такие чувствительные! Я всего лишь чуть не уничтожил ваш город, а вы сразу - “террорист!” - он закатывает глаза. Чжун Ли смеется. В его взгляде плещутся веселье и ласка. - Может, я найду способ уговорить их не запрещать тебе въезд к нам. Чайльд игриво щурится. - Надо же, Властелин Камня хочет использовать свои связи, чтобы нарушить правила, ради меня? - довольно мурчит он. - Неужели я так плохо на вас влияю? Осторожнее, сяньшэн. Я могу начать этим пользоваться. Чжун Ли качает головой с усмешкой. - Тебя еще официально не объявили персоной нон грата. Я просто могу… попросить их не принимать такого решения. В конце концов, - голос у него полон благодарной мягкости, - ты всего лишь исполнял мой план, даже если не знал этого. - Это точно, это ваша вина! - обвинительно тычет в него пальцем Чайльд. - Возьмите ответственность! Чжун Ли не возражает, несмотря на то, что Чайльда технически никто не заставлял освобождать Осиала: они просто сыграли на его предсказуемой безрассудности. - Обязательно. Чайльд по-мальчишески щерится, потешно обнажая зубы. Он уже собирается отвернуться, как Чжун Ли делает шаг и ловит его за руку. - Баобей, - он держит крепко, но аккуратно. - Я понимаю. Свое я уже отвоевал. Неудивительно, что я… готов остепениться. Ты же - рассвет силы и юности, тебя тянет вглубь вихря, где каждый день сплетаются жизнь и смерть. Но, баобей, - он делает паузу, глядя с надеждой, - если однажды ты устанешь от бесконечного круговорота событий и битв, и захочешь узнать что-то другое - я буду ждать тебя. Чайльд улыбается ему, сжимая его ладонь в ответ. Они оба знают: он не доживет до этого дня. Чайльд подается к нему ближе, тихо признаваясь: - Если бы это было возможно с кем-то для меня, знайте - это были бы вы. Чжун Ли тепло и грустно поднимает уголки губ. - Баобей, - зовет он снова, понижая голос и не отпуская его, - если твоя богиня осудит тебя за твои желания и выбор - молись мне. Я обещаю благословить все твои просьбы. Чайльд фыркает, скрывая смущение, но щеки у него предательски алеют. - Даже самые безумные? Это очень безответственно с вашей стороны, сяньшэн. Чжун Ли осторожно поправляет ему воротник второй рукой, слегка разглаживает складки формы на плече - просто чтобы прикоснуться к нему еще немного, даже если на миг. - Ты прекрасен, когда следуешь за своей природой. Зачем мне пытаться тебя остановить? Вода ведома луной, суше остается лишь ждать прибоя. Чайльд купается в искреннем обожании и чувственном внимании, что так открыто испытывают к нему впервые, и с наслаждением смакует искрящееся ощущение взаимности внутри. - Звучите так, словно вы от меня без ума, - издает смешок он, невольно прячась за шуткой скорее по привычке, чем из желания. - А я думал, у Отца нации не должно быть любимчиков, - легко журит он Чжун Ли. Чжун Ли отводит взгляд к морю. Отвечает, как всегда, прямо и честно, не таясь: - Я больше не Отец нации. Могу эгоистично выбирать себе любимчиков. Он снова смотрит на Чайльда. - А твоя преданность твоей богине так сильна. Мне придется предлагать более выгодные условия, если я хочу побороться за место в твоем сердце. Они замолкают. Чайльд кусает губы, глядя ему в глаза. Аяксу хочется его обнять - но Тарталья сдерживает его, не позволяя забыть о своем статусе и людях вокруг. Но он говорит ему, искренне, уязвимо: - Мне кажется, я люблю тебя. Любовь - это власть. Но ты не попытался ею воспользоваться и удержать меня. И за это, - он делает паузу, переплетая их пальцы, - я люблю тебя еще больше. - Я не Пелей, и не муж, что спрячет от тебя твою шкуру, чешую или перья. Я умею отпускать, - произносит он, отпустивший свою страну, свою власть и свою вечность. В голосе у него - нежность и принятие. - Если птице лучше на воле - я открою клетку своего сердца и расправлю ей крылья. Ветер подхватит ее песни и утешит незыблемые скалы. Чайльд слушает его и особенно остро чувствует, как сильно тянет его к нему, как противится двигаться тело сейчас, когда пришло время с ним расстаться. Он смотрит на него голодным, диким взглядом, с жадностью вцепившись ему в ладонь, и по-животному ненасытно втягивает воздух в легкие в желании запомнить его запах. Он отчаянно пытается запечатлеть каждую деталь Чжун Ли, впитать его образ и это мгновение в себя, чтобы иногда, вставая ранним утром или укладываясь поздней ночью, предаваться любовной, горько-сладкой тоске, тешить себя образами и знать: он все равно всегда выбрал бы себя. Когда его окликают с палубы, он моргает, с усилием приходя в себя, и делает шаг назад, наконец разжимая пальцы. - Еще увидимся, сяньшэн, - чуть хрипло выдыхает он. - До встречи, баобей, - кивает Чжун Ли, отпуская его руку. Чайльд разворачивается и идет, не оглядываясь. Ветер Ли Юэ развевает ему волосы, и он подставляет ему лицо, мысленно прощаясь с ним, с Чжун Ли и с тем, кем он никогда не станет.