Позывной "Слэшер". Военный городок и злоба.

Он был повержен. Вернее... Его страна. Страна Беконов пала под натиском роблоксианцев. Теперь она разорена, на её землях продолжаются локальные стычки и бои, а он... Бекон. Обычный рядовой Бекон. Он чувствует себя... Чувствует себя именно что потерянно. Когда по радио в казарме объявили о капитуляции, у него словно выдернули почву из-под ног. Забрали самое главное... Забрали фундамент. Забрали Родину. Он, Бекон, однозначно был патриотом. Он любил свою страну, как дети любят родную маму. Его отец был военным, мать — школьной учительницей. Росший в такой консервативной обстановке, он попросту не мог не полюбить своё отечество. А теперь его нет. Отечества больше нет. Их предали собственные вожди. Столица сдана, а то место, где он сейчас, тоже, должно быть, вскоре прогнётся под сапогом роблоксианского солдата. Место, в котором он сейчас находится, имело название... Чёрт его знает. Какой-то военный городок, куда ещё перед капитуляцией стягивали немеренное количество частей армии, включая батальон, в котором он служил. Этот город, как вдалбливали солдатам агитаторы, нужно защитить любой ценой. Мол... Это сердце военной мощи страны. А защитить город в таких условиях было невозможно. В условиях капитуляции, падения морального духа и всеобщей потерянности... К тому же, враг уже накапливал силы вдоль линии боевого столкновения. На прошлой неделе они предпринимали попытку штурма, но... Безуспешно. Первый штурм город выдержал. Но что будет на второй? Будет ли второй? Встанет ли кто-то защищать город? Бекон не знал. Но он знал то, что не хочет быть тем, кто умрёт от пули на поле боя. Он не был готов умирать за правительство, которое сначала затащило его в это пекло, а затем успешно в этом же пекле бросило. Он не хотел. Из размышлений о том, что делать дальше, Бекона выбил голос сослуживца. — Эй, — послышался хриплый голос с соседней койки, — ты чё грузишься так? Рожа у тебя кислая такая! Вопрос прозвучал как провокация. Как можно "не грузиться" в такой-то обстановке? — В смысле? — Угрюмо отозвался Бекон. Его лицо сейчас выражало, точнее слова нет, полное непонимание. — Ну ты сидишь как в воду опущенный! А чё случилось-то? Умер кто-то? После этих слов в свой адрес кулаки Бекона непроизвольно сжались. — Ты мудак, что ли? Нас свои же сдали! А ты про то, что умер кто-то... — С каждым словом в голосе Бекона становилось всё больше угрюмости. — Лучше бы умер, сука... — Он вздохнул и уставился себе в колени. — Да ладно тебе, — отозвался всё тот же сослуживец, — рассосётся, щас всё! Я те зуб даю, во! — После этих слов собеседник с соседней койки залился смехом. Он всегда был легкомысленным. Бекон ещё давно это заметил... Этот парень всегда шёл в бой так, словно выходит в магазин, а не на бой. Создавалось ощущение, словно всё происходящее вокруг для него было как само собой разумеющееся. Потенциального дезертира было видно издалека. — Да ладно тебе? Ты чё, угараешь реально? — Бекон встал с койки, раскинув руки в стороны. — Нас предали! Я тебе ещё раз говорю. Пре-да-ли! Ты смекаешь, что это значит? — В его лице читалась ненависть. Парень с верхней койки промолчал. Все звуки в казарме стали тише, слова Бекона, судя по всему, привлекли к себе много внимания находящихся в ней солдат, занятых до этого своими делами. Кто-то отложил игру в карты, уставившись на разгорающуюся стычку, кто-то отвлёкся от разговора... Много глаз обратило своё внимание на дискуссию парочки в лице Бекона и легкомысленного парня с койки напротив него. — Нас, как ебаных лохов, можно сказать, облапошили! — Ещё хлеще рявкнул Бекон, ударяя себя ладонью в грудь. На его кителе висела награда «За особое мужество». — А ты здесь сидишь, тяфкаешь что-то про то, что всё рассосётся? Ты тупой или прикидываешься? — Харе барагозить, парни, — отозвался третий голос из угла казармы. — В натуре! Насрать, чё скажет командир делать, то делать и будем! Хули думать-то, — четвёртый голос из другого угла. В голове Бекона не укладывалось, что в этой казарме находятся люди, которым настолько плевать на судьбу собственной страны. Да нет... Ладно бы только на судьбу страны. Им настолько плевать на собственную судьбу! Это не укладывалось в его голове. Не укладывалось в голове то, что львиная часть людей, находящихся с ним в одном помещении, была готова сложить голову за приказ какого-то командира. — Вам чё, вообще похуй? — Выдержав небольшую паузу и собравшись с мыслями, сказал Бекон, окинувший взглядом всех присутствующих. Здесь были люди всех возрастов, разных культур, разных убеждений... Но они были связаны. — Вам вообще на себя похуй или чё? Ладно вам на страну похуй, я это уже понял! Но ведь сейчас решается и ваша судьба! — Парень, ну ты заманал! — Пятый голос принадлежал заместителю командира батальона. Это был молодой паренёк, окончивший академию, весь такой образованный в отличие от большей части здешнего сброда. — Будет приказ - будем выполнять. Так что сядь и рот закрой. И да... — Повисла полная тишина на секунд десять, — это мой приказ как старшего по званию. Сядь и заткнись. — Да какой ты старший, — рявкнул Бекон. На субординацию было уже глубоко плевать. — Месяц назад из академии своей ёбаной приехал! А я здесь второй год! Я, может, тоже учиться хотел! А нет ведь, я свою жизнь здесь решил положить, за Родину! Бекон явно хотел сказать что-то ещё, но его перебили возмущения, состоящие из множества голосов солдат. Кто-то вскочил со своей койки, кто-то не вскакивая начал причитать... Всё это слилось во всеобщую какофонию презрения и ненависти к выскочке в лице Бекона. —А здесь третий год, и чё? Не жалуюсь! — Голос старослужащего. —Я учился на агронома, у нас всю группу сюда забрали! — Совсем зелёный паренёк, который обычно был ниже травы, тише воды. —У меня дети, жена! А я тоже здесь, не возмущаюсь! И ты тоже, успокойся! — Интеллигентного вида мужчина средних лет со второго этажа кровати, на которой спал Бекон. — Что за балаган!? — В казарму забежал командир батальона. От него раздавался сильный перегар, сам он кое-как стоял на ногах. В руке его блестел револьвер. Вся казарма замерла и повернулась на вошедшего. — Что это за балаган, я спрашиваю! — Повторно рявкнул командир. На вопрос ответил его заместитель, тот, что недавно выпустился из академии. — Младший сержант, — имея в виду Бекона, он кивнул в его сторону, — пытается поднять панику среди солдат... Говорит, что нас свои же предали, что не хочет приказов слушаться. Судя по лицу Бекона, он хотел возразить, но сделать ему этого не дал командир батальона. — Вот оно как, — прорычал командир, переваливаясь с ноги на ногу, подходя к Бекону. Командир встал почти вплотную к младшему сержанту. Осмотрел его с ног до головы и спросил: — Это правда? Ты здесь, говорят, приказов не слушаешься... — Он оскалился. — Это правда? Солдат. — Никак н... Кх... — Бекон, вставший по стойке смирно, видимо, хотел начать оправдываться перед командиром батальона, но удар в печень, последовавший от комбата, заставил его согнуться и забыть про всё, что он хотел сказать. — Я не слышу! — Рявкнул командир, толкая ослабевшее тело Бекона в плечо и заставляя его свалиться на кровать. Ситуация накалялась. — Мужики, — командирский бас, — избавьтесь от этой сволочи! Чтобы я его больше не видел. Командир, так же переваливаясь с ноги на ногу, побрёл к выходу из казармы. Но это был не конец. Три солдата, старшим по званию из которых был заместитель командира, подошли к койке Бекона. Тот ещё валялся на ней, пытаясь прийти в себя после словесной перепалки с сослуживцами, впоследствии переросшей в пропущенный удар комбата. — Рядовой, — заместитель обращался к солдату по левую руку от себя, — вытащите его на улицу. Я подгоню машину... В лесополосу поедем. Вся казарма залилась гоготом. Все знали, что те, кого увозят в лесополосу, не возвращаются. Это стадо в рваной и грязной форме, частью которого был Бекон, казалось, вовсе не имело сострадания друг к другу, хотя, по задумке, должны были бороться за общее дело. За Родину. Вообще, наверное, ему в последнюю очередь хотелось закончить жизнь вот так. Стоя на коленях перед бывшими товарищами, чувствовать холод ствола пистолета, упирающегося в лоб... Чувствовать этот мерзкий тремор по всему телу, чувствовать конец. Чувствовать, что совсем скоро всё закончится. С другой стороны... Он думал, что смерть при таких обстоятельствах — не самое худшее, что может быть. Наверняка умереть так, от пули в лоб, было не так мучительно, как корчась в агонии на поле боя, валяясь в окопе с разорванным от попадания брюхом. Наверняка лучше... А хотя чёрт его знает. Умирать не хотелось ни в какой форме. А кому хочется? Бекон не знал таких людей. Это ему ещё повезло. Командир батальона, будучи в добром здравии, любил лично ездить на исполнения таких негласных смертных приговоров и вершить судьбы бедняг, стоящих у него в подчинении. Ходили слухи, что прежде чем выстрелить многострадальному бедолаге в лоб, командир любил извести не менее трёх барабанов револьвера на "отстрел конечностей". То есть вместо того чтобы быстро оборвать мучения жертвы, он расстреливал его колени, фаланги пальцев, плечи... После подобных процедур, как думал Бекон, пуля в лоб казалась подарком. Но имеем что имеем. Повезло, не повезло... Его судьба предрешена, не так ли? Так бы, наверное, подумали многие, но не Бекон. Его предали. Страна, сослуживцы. Стоит уточнить, что слово "страна" и слово "Родина" имели для Бекона много различий. Родина — это однозначно стоящее что-то выше страны. Это что-то, что не может умереть. Это что-то глубоко сакральное... А страна — это понятие более мелочное, это кучка людей, сидящих в дворце правительства, и эта кучка, как часто выходит, любит себя больше, чем Родину. И после этого страшного предательства последнего, чего он хочет, так это умирать. — Вылезай, — Голос того самого рядового. Бекон умудрился задремать в багажнике. Его, взяв под руки, выволокли на улицу. Был пасмурный апрель, холодрыга. Вокруг лесополоса. Деревья без листьев, серое небо, которое так и норовило разрыдаться крупными слезами. Бекона, который особо не сопротивлялся, быстро поставили на колени. Как по методичке. Это был отточенный алгоритм в рядах батальона... Все знали, что могут забрать, многих забирали... Но никто не смел даже пискнуть против, словно скот, ожидающий свою очередь на убой. — Ну чё, младший сержант, — мерзким голоском обратился к Бекону заместитель командира, — чё скажешь напоследок? Тем же временем рядовой, который должен был играть роль исполнителя приговора, потянулся к поясу, туда, где располагалась кобура. Бекон промолчал. Он смотрел в землю. Разве есть выход из настолько неудобной для него ситуации? Видимо... Нет. — Ну чё ты там возишься? — Рявкнул заместитель на исполнителя. — Я ствол в машине забыл, — отозвался рядовой. — Давай быстрее. Холодно, бля... — Заместитель закурил. Выход, видимо, есть всегда. Ну или же это снисхождение божье. Из-за суматохи и торопливости расстрельная команда забыла о главном. О том, что надо было разоружить свою жертву. И им бы, может, и повезло, если бы Бекон не вспомнил про свой наградной пистолет, лежавший в кармане. Кобуру он не использовал, поэтому ввиду её отсутствия солдаты могли подумать о безоружности младшего сержанта. Но их мысли, если таковые были, оказались неверными. Чья жизнь дороже? Этих троих, желающих прикончить неугодного младшего сержанта, или же жизнь этого самого младшего сержанта? Конкретного ответа, конечно, нет. Но для Бекона, который в этой ситуации выступал жертвой, однозначно была дороже собственная жизнь. И это нормально, большинство людей, на самом деле, эгоистичны и ставят собственное благополучие выше благополучия и чувств других. Выстрел. Падение тела. Второй выстрел. Глухой стон заместителя командира батальона. — Постой, не надо! — Отчаянный крик того же мерзотного голоска, принадлежащего заместителю. После него уже третий выстрел и тишина. Тело заместителя рухнуло на землю. Бекон стоял над ним, сжимая в руках ствол. Позади было ещё одно тело, принадлежащее сержанту. — Эй, товарищ лейтенант, — голос рядового из машины, обращающийся к уже дохлому заместителю. — Вы в порядке? Эй! Рядовой, с пистолетом в руках, вылез из машины, видимо, всё-таки найдя своё оружие для исполнения приговора. Обернувшись, перед его глазами предстала ужасающая картина: лейтенант и сержант мертвы, валяются в грязном снегу, чью палитру составляли чёрные и белые цвета. Над телами стоит Бекон, сжимающий наградной ствол в руках. Он направлен на голову рядового. — Сто... — Выстрел. Рядовой, перестав подавать всякие признаки жизни, рухнул на землю. Они мертвы. Трое его сослуживцев, которые за такой короткий промежуток времени, были мертвы. Бекон сглотнул. Сердце колотилось бешено... Младший сержант собрал с тел пушки, забрал у лейтенанта портативную рацию и сел за руль машины. Водить он умел, как и многое другое, благодаря войне, которая за два года стала для него повседневностью. Повседневностью, где тебе в голову в любую секунду может прилететь осколок или шальная пуля. Он поехал. Куда? Чёрт знает. До города час... До военной части полтора. Единственным вариантом сейчас он видел вернуться в город и уйти в подполье. На подъездах к городу машину придётся бросить, так как на въезде стоит блокпост. Ехать сейчас в часть равняется самоубийству. Пристрелят. Ему и так бесконечно повезло, что рядовой забыл свой пистолет в машине и что ему не пустили пулю в голову... А что это, если не везение? Рация что-то шипела, дороги были пусты. Все, кто хотел сбежать из города, уже сбежали. Остальные либо не могут, либо... Либо не хотят. Не хотят разлучаться с родным местом и готовы умереть вместе с ним. Конечно, смерть как таковая городу не грозит, но... Разруха и установление вражеской военной администрации уж точно. — Приём! — Из рации. — Лейтенант ... тут? ... Приём! — Шипящий голос командира батальона из рации. Бекон взял рацию в руки и стал слушать внимательнее. Из-за помех надо было сильно напрягать слуховой аппарат, для того чтобы извлечь из шипения смысл. — Это ... — Обрывок фразы из рации, так же речью командира, — тревога! Нас ... С востока! Это ... Пизд... Рация на секунду стихла. В голову Бекона закрались мысли о том, что враг начал операцию по захвату города. — Ты ... Зде ... Приём! — Орала рация. — Я с ... Кем ... Разго... Я с кем разговариваю! Младший сержант вздохнул и зажал кнопку на рации, прикладывая её ко рту, а второй рукой держа руль. — Говорит Слешер, — отозвался он в рацию, — лейтенант мёртв. — Слешер? Какой ... Наху ... Какой нахуй сле... Слешер!? — Из рации, сквозь помехи. — Позывной Слешер. Младший сержант. — Усмехнулся Бекон в рацию. — Какого ... Ху ... Хуя. Тебя же ебнуть ... Должны ... Были ... — А вот не ебнули! Проебался твой лейтенант! — Бекон уже хохотал в динамик. — Ну и поше ... Пошёл ... На ... Хуй ... Слешер ... — Связь оборвалась. Путь лежал в город.