— Клянусь...

18 марта. Прошло всего два дня после дня рождения Дилана, а ощущалось, будто прошла целая вечность. Вечером квартира снова наполнилась криками. В гостиной — родители. Их голоса метались по стенам, отражаясь от шкафов и дверей, пробираясь даже под самую дальнюю дверь — ту, за которой сидели Лололошка и Дилан. Они устроились на верхней койке, прямо под потолком. Там, на этой высоте, казалось, мир хоть чуть-чуть тише. Ло забрался ближе к брату, уткнулся лбом ему в плечо, и Дилан чувствовал, как мокрые слёзы просачиваются сквозь ткань толстовки. — Обещай, — выдохнул Ло, еле слышно, будто боялся, что родители услышат и это. — Обещай, что у нас всё будет хорошо… Что не будет никаких ссор, скандалов… Дилан не сразу ответил. Он смотрел куда-то в темноту, будто хотел прожечь взглядом стену. Потом резко перевёл взгляд на брата, и тихо, но твёрдо сказал: — Клянусь. Лололошка замер, вскинул глаза. Его ресницы слиплись от слёз, и взгляд был растерянным. — Что?.. — Клянусь собой, что у нас всё будет хорошо. — Дурак! — почти всхлипнул Ло и мотнул головой. — А если реально с тобой что-то случится? Дилан позволил себе короткую усмешку. Теплую, упрямую. — Не случится. Ни со мной. Ни с нами. Брат смотрел на него ещё пару секунд, будто проверял, насколько серьёзен этот ответ. Потом вздохнул — тяжело, надрывно, так, будто пытался вытолкнуть из себя тревогу. И снова прижался к Дилану, слушая его ровное сердцебиение. А из-за двери донёсся очередной визг мачехи. Ло вздрогнул, но не отпустил. Дилан молча обнял его за плечи, крепко прижал к себе — как будто этим мог заслонить и от криков, и от всего остального мира. Так Лололошка и уснул — уткнувшись в плечо Дилана, всё ещё прерывисто вздыхая во сне. Дилан дождался, пока дыхание брата стало ровным, и осторожно уложил его на кровать, поправил сбившееся одеяло. Сам же не лег. Остался сидеть, упершись спиной в холодную стену, глядя в пустоту. Он уже понимал — всё идёт к разводу. Эти ссоры стали слишком частыми, слишком громкими, слишком настоящими. И напрягало это не просто атмосферой дома. Напрягало то, что впереди — неизвестность. А ведь он случайно услышал тот разговор. Мамин монолог, брошенный будто бы в воздух, когда она думала, что никого нет рядом. Она говорила о разводе. О том, что «ей это надоело», что «так больше нельзя». С тех пор эти слова засели в голове, будто гвоздь. И как бы Дилан ни убеждал себя, что они были сказаны на эмоциях, со злости, без настоящего смысла — надежда всё тише, всё слабее отзывалась в груди. Он скосил взгляд на спящего брата. Ло тихо шмыгнул носом даже во сне и крепче сжал край одеяла. Дилан сжал челюсти.

«Какая разница, развод или нет. Я всё

равно не дам, чтобы его это сломало»

И только часы на стене лениво тикали в подтверждение того, что ночь будет долгой.