Когда пешка становится ферзем.

Приятного чтения...

***

Запах сигаретного дыма, резкий и едкий, вывел его из раздумий. Аарон моргнул, сфокусировавшись на высокой фигуре, прислонившейся к косяку двери в ванную. Кевин Дэй, с цигаркой в зубах и насмешливым прищуром зеленых глаз, наблюдал за ним. — Ты чего завис? — голос у него был низкий, с хрипотцой, прорезаемой дымом. Аарон отвёл взгляд, уставившись в узоры на мраморном полу. Он чувствовал себя грязно. Не физически — с тела было смыто все, включая запах дорогого постельного белья отеля и чужих духов. Грязь была внутри, липкой и противной плёнкой на совести. — Задумался. Жалею ли я об этом... Кевин фыркнул, сделал последнюю глубокую затяжку и раздавил окурок в пепельнице с логотипом отеля. Он пересек комнату парой длинных шагов. Его движения были грациозными, как у большого хищника, уверенного в своей добыче. — Жалеть будешь потом, — он схватил Аарона за плечо, его пальцы впились в кожу почти болезненно. — А сейчас наслаждайся. Резким движением он дёрнул его к себе. Аарон ахнул, потеряв равновесие, и рухнул прямо на него, на его колени, спиной к мускулистой груди. Сильные руки обвили его, прижимая к себе. Аарон почувствовал сквозь тонкую ткань халата, что под ней уже снова поднимается твердая и требовательная плоть. — Ох ты ж... — вырвался у него сдавленный стон, когда Кевин, не церемонясь, провел рукой под полой халата, схватил его за бедро и насадил на свой готовый член. — Ах... размера тебе не занимать... Он закинул голову на плечо Кевину, пытаясь перевести дух. Ощущение было сногсшибательным, почти пугающим. Каждый раз, когда Кевин входил в него, ему казалось, что тот достает до самого нутра, до самых потаённых и темных уголков его души, которые Аарон и сам боялся признать. Он был невероятно глубок, растягивал и заполнял его так, что перехватывало дыхание. Кевин низко засмеялся прямо у него в ухе. Его горячее дыхание обожгло кожу. — Еще бы, — прохрипел он, одной рукой продолжая держать Аарона за бедро, направляя его движения, а другой сжав его упругий, почти девичий сосок. — Ты создан для этого, красавчик. Чтоб на тебе ездить. Чтоб тебя трахать. Он резко двинул бедрами снизу вверх, вгоняя в Аарона себя еще глубже. Тот вскрикнул, впиваясь пальцами в его мускулистые предплечья. — Молчи, — приказал Кевин, кусая его за мочку уха. — И двигайся. Хочу чувствовать, как ты моя маленькая попка сжимает меня. Его слова были грубы, похабны, но от них по спине Аарона бежали мурашки, а в низу живота закипал знакомый, постыдный жар. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за то, что его тело предавало его, откликаясь на каждое прикосновение этого циничного, прекрасного ублюдка с восторгом, которого он не знал даже с парнем. Он послушно задвигался на нем, находя свой ритм. Хлопки влажной кожи о кожу, его собственные прерывистые стоны и тяжелое дыхание Кевина заполнили тишину номера. Кевин не был нежен. Он был властен, требователен, почти жесток. Он шлёпал его по бедру, когда тот сбавлял темп, грубо сжимал его маленький, уже полностью твердый член, заставляя Аарона скулить от переизбытка ощущений. — Вот так, — рычал Кевин, впиваясь зубами в его шею, оставляя новые метки на еще не заживших старых. — Господи, какая же у тебя задница... Тугая, горячая дырочка... Мечта, а не шлюха. Аарон зажмурился от этих слов. Он не шлюха. Он эскорт. Это работа. Но сейчас, с его членом, пульсирующим глубоко внутри, с его похабными шепотами, стирающими всю его самооценку в порошок, разницы он не чувствовал. Кевин, кажется, читал его мысли. — Ничего, — он выдохнул, ускоряя движения, его бедра работали как поршень, заставляя Аарона подпрыгивать на его коленях. — Твой парень... ах... никогда так тебя не имел. И не будет. Он же не знает, какая ты развратная сучка внутри. А я знаю. Одной рукой он резко откинул халат с Аарона, обнажив его полностью, и провел ладонью по его животу, по груди, снова сжав сосок. — Я знаю каждую твою особую точку. — прошептал он, и его палец скользнул между ягодиц Аарона, к тому месту, где их тела были соединены, надавил на тугую, растянутую плоть вокруг своего основания. От этого движения, непристойного и оскорбительного, Аарон взвыл. Волна оргазма накрыла его с такой силой, что потемнело в глазах. Он кончил себе на живот, судорожно сжимаясь вокруг Кевина, его тело билось в конвульсиях. Кевин лишь громко застонал, его пальцы впились в бедра Аарона мертвой хваткой, и он, с парой последних, глубоких, яростных толчков, излился в него, заполняя его горячим семенем. Аарон почувствовал, как внутри что-то пульсирует, и это заставило его снова содрогнуться. Он обмяк, безвольно откинувшись на грудь Кевина, пытаясь поймать воздух, который, казалось, сгорел в его легких. От него пахло сексом, потом и дорогим табаком Кевина. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Кевин первым нарушил ее. Он медленно, почти небрежно выскользнул из Аарона, с неприличным влажным звуком. Аарон вздрогнул от пустоты. — Ну что, — Кевин похлопал его по бедру, как по доброй лошадке, и разжал объятия. — Все еще жалеешь? Он встал, потянулся, его идеальное тело работало под светом люстры. Он подошёл к столу, зажёг новую сигарету. Аарон сидел на краю кровати, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра медленно стекает густая, белая жидкость. Он смотрел на этого человека — красивого, уверенного, абсолютно довольного собой и миром. Он предал своего парня. Он продал себя за деньги, которые даже не были ему остро нужны. Он позволил себя унизить, использовать и насладиться этим так, как никогда раньше. Он поднял на Кевина взгляд. Карие глаза встретились с зелёными. — Нет, — тихо, с ненавистью к самому себе, выдохнул он. — Я не жалею. И в этот момент он понял, что это было страшнее всего. Кевин замер на мгновение с сигаретой на полпути ко рту. Зеленые глаза, холодные и оценивающие, сузились. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке — не торжествующей, а скорее... понимающей. Циничной. — Ну конечно, не жалеешь, — он выдохнул дым колечком, наблюдая, как оно тает в воздухе между ними. — Потому что твой милый Райан... он ведь даже не догадывается, какая дрянь сидит в тебе по самую маковку. Он целует тебя в губы, а у тебя из дырочки еще моя сперма течет. Аарон сжался внутри. Каждое слово било точно в цель, жгло сильнее пощечины. Он хотел закричать, заткнуть ему рот, ударить, но вместо этого лишь опустил голову, смотря на липкие белые полосы на своем животе. Они казались клеймом. Кевин подошел ближе. Он присел на корточки перед Аароном, заставляя того встретиться с ним взглядом. Дым от его сигареты щекотал ноздри Аарона, вызывая странное, противоестественное чувство голода. — Он кормит тебя завтраками в постель и рассказывает, как любит, — Кевин говорил тихо, почти ласково, но в каждом слове была сталь. — А ты в это время думаешь о том, как я тебя, сломленного, насаживаю на себя и заставляю кричать так, что горло дерет. Он провел тыльной стороной пальцев по щеке Аарона, оставляя на коже запах табака и опасности. — Ты теперь мой. Не целиком, нет. Только самая грязная, самая похотливая твоя часть. Но она — самая настоящая. Кевин встал, потянулся и пошел в ванную. Вскоре Аарон услышал шум воды. Он сидел на краю кровати, как парализованный. В голове звенело. Он поднял дрожащие руки и уставился на них. Эти руки только что цеплялись за спину Кевина, царапали ее, когда тот вгонял в него себя до самого предела. Эти губы целовали другого мужчину, пока его парень, вероятно, смотрел какой-нибудь милый сериал и скучал по нему. С отвращением к самому себе он потянулся к пачке сигарет Кевина, лежавшей на тумбочке. Его пальцы дрожали, когда он закурил. Горячий, едкий дым обжег легкие, заставил закашляться, но вместе с кашлем пришло и какое-то болезненное облегчение. Он затянулся снова, глубже. Из ванной вышел Кевин, уже одетый в дорогие слаксы и простую, но идеально сидящую на нем футболку. Он был собран, холоден и недосягаем. Совсем не тот животный, властный самец, что был несколько минут назад. — Шеф-повар прислал меню. Закажи что-то, если голоден, — бросил он безразлично, и указывая на телефон. — Мне нужно сделать пару звонков. Аарон молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был использован, выпотрошен и брошен у края постели. И самое ужасное, что он хотел только одного — чтобы все это повторилось снова. Кевин вышел в гостиную, его голос зазвучал глухо, деловито и спокойно. Он говорил с агентом о каком-то новом проекте, смеялся тем легким, обаятельным смехом, который знали все его поклонники. Аарон затушил сигарету. Он поднялся с кровати, его ноги едва держали. Он доплелся до ванной, закрылся изнутри и включил воду погорячее. Стоя под почти кипящими струями, он пытался смыть с себя запах Кевина, его сперму, его прикосновения. Но чем сильнее он тер кожу мочалкой, до боли, до красноты, тем явственнее понимал — это бесполезно. Грязь была не снаружи. Она была внутри. И она звала его обратно. Он вышел из душа, завернулся в полотенце и уставился на свое отражение в зеркале. Запотевшем, размытом. Таким же размытым и чужим было его собственное лицо. Из гостиной доносился спокойный, уверенный голос Кевина. Голос человека, который знает цену всему и который уже почти забыл о том, что происходит в спальне. Аарон понял, что вечер не закончился. Он только начался. И это было самым страшным признанием из всех. — А если Люси узнает? — Этой шкуре важна только моя популярность и деньги. — фыркнул Дэй. — И всё же, ты Кевин Дэй. — подметил блондин. — Думаю она взбесится, когда поймет что ты предпочитаешь трахать меня, а не её... Брюнет заржал в голос.... — Что ж... Ну тут ты прав, она та ещё истеричка. Кевин, стоя у окна с телефоном у уха, обернулся. Его зеленые глаза, только что деловито-холодные, вспыхнули внезапным азартом. Он отключил звонок, даже не закончив разговор, и медленно пошел к Аарону. — Ох, — протянул он, и в его голосе снова зазвучали те низкие, похабные нотки, что сводили Аарона с ума. — Ты чего это, красавчик, ревнуешь? Или уже представляешь, как она застает нас в самой интересной позе? Он снова оказался перед ним, слишком близко, заслоняя собой весь мир. Его пальцы вцепились в полотенце на бедрах Аарона и резко дёрнули. Мокрая ткань упала на пол. — Думаешь, она будет кричать? Рвать на себе волосы? — Кевин прижал ладонь к низу живота Аарона, заставляя того отступить к стене. Холодная поверхность врезалась в спину. — Или просто возьмёт свой блядский телефон и начнет снимать, чтобы потом выжать из меня еще больше денег? Его рука скользнула ниже, грубо сжав Аарона за промежность. Тот ахнул, закрывая глаза. — А ты... ах... ты ей платишь? Чтобы она молчала? — выдохнул Аарон, уже ненавидя себя за этот вопрос, за этот дрожащий от возбуждения голос. Кевин громко рассмеялся, его дыхание обожгло шею Аарона. — Я плачу всем, милый. Это решает любые проблемы. — Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись уха Аарона. — Или ты думаешь, я тебе просто так, за красивые глазки, этот номер оплатил? Ты мне нравишься. Очень. Но всему есть своя цена. Он отступил на шаг, окидывая Аарона с головы до ног оценивающим, голодным взглядом. — А теперь перестань думать о моей истеричке-невесте, — его голос стал властным и твердым. — И займись лучше тем, для чего тебя наняли. На колени. Хочу чувствовать твой рот на себе. И чтобы без всякой жалости. Понял? Кевин закинул голову, его горло было обнажено, и Аарон видел, как напряглись мышцы на его шее. Глубокий, хриплый стон вырвался из его груди. — Ох... Ты чертовски хорош в этом, — он просипел, его пальцы вцепились в волосы Аарона, не то направляя, не то просто держась за них, как за якорь. Аарон работал ртом с отчаянной, почти животной старательностью. Слюна стекала по его подбородку, смешиваясь со слезами, которые наворачивались на глаза от глубины и интенсивности. Соленый вкус кожи Кевина, его мускус, его предсемя — все это сводило с ума, унижало и возбуждало одновременно. Он чувствовал, как тот пульсирует у него на языке, как его собственное тело предательски отзывается на это, желая большего. — Да... вот так, — Кевин двигал бедрами, неглубоко, но властно, задавая ритм. — Глубже. Не бойся. Ты же можешь лучше. Его слова были обжигающими. Аарон попытался расслабить горло, позволив ему войти еще дальше. У него запершило, и он закашлялся, но Кевин не отпустил его, лишь сильнее сжал пальцы в его волосах. — Проглоти, красавчик, — его голос был низким, с хрипотцой, полной похоти. — Ты же не хочешь меня разочаровать? Внезапно он оттянул Аарона за волосы, заставив того оторваться от себя с громким, неприличным звуком. Аарон, задыхаясь, смотрел на него снизу вверх, по щеке его катилась слеза. Кевин смотрел на него горящими, почти черными от желания глазами. — Хватит игр, — прохрипел он. — Я хочу снова быть внутри тебя. Перевернись. Этот кошмарный сон был слишком сладок, чтобы заканчиваться. Один момент — он стоял на коленях, с перехваченным дыханием и размытым взглядом, а следующий — его резко перевернули, и лицо уткнулось в прохладный шелк подушки, пахнущую стиральным порошком и дорогим парфюмом Кевина. Его руки грубо завели за спину, и он даже не сопротивлялся, позволив связать их своим же халатом. Унизительно, по-зверски. Кевин не тратил времени на прелюдии. Его смазкой была слюна и остатки его же выделений. Хлопок открывающегося флакона прозвучал как выстрел. Холодная жидкость полилась между его ягодиц, и Аарон вздрогнул, закусив губу. — Расслабься, — голос Кевина прозвучал прямо у его уха, тяжелый и влажный от желания. — Ты и так уже весь промят, как надо. Он вошёл одним резким, безжалостным толчком. Аарон вскрикнул в подушку, его тело напряглось от боли и шока. Было больно, несмотря на предыдущий раз. Кевин был безжалостен в своей нетерпеливости. — Вот черт... — Кевин застонал над ним, его руки впились в бока Аарону, прижимая его еще ниже к матрасу. — Тебя... блять... разрывать надо... каждый день... чтобы всегда был таким... растянутым... и готовым... Он не ждал, пока Аарон привыкнет. Он начал двигаться сразу — не в ритм, а в ярости. Грубые, порывистые толчки, от которых Аарона швыряло вперед, а шелковая наволочка натирала щеку. Он был беспомощен, связан, и каждый удар бедер Кевина в его плоть был напоминанием об этом. — Кричи, — приказал Кевин, наклоняясь к его уху, его голос сорвался на скрип. — Я знаю, ты хочешь. Твой парень не услышит. И Аарон закричал. Не от боли, а от унижения, от стыда, от невыносимого, извращенного наслаждения, которое клубилось внизу живота, несмотря ни на что. Его крики глушила подушка, превращаясь в надрывные, похотливые рыдания. Кевин рвал его на части, и Аарон молил, чтобы это никогда не кончалось. Потому что когда это кончится, придется вернуться в реальность. А реальность была куда более кошмарной, чем этот сладкий, унизительный сон. Дождь стучал по капоту проезжающих машин, размывая свет фонарей в грязные золотые кляксы. Вода затекала за воротник, струйками сползала по спине, но Аарон почти не чувствовал холода. Внутри была пустота, густая и липкая, как смола. Он шел, не разбирая дороги, спотыкаясь о трещины в асфальте. Каждая лужа отражала его искаженное, чужое лицо. Он знал, что будет дальше. С точностью до запятой. Свет в окне их — нет, уже его — квартиры горел. Райан ждал. Добрый, предсказуемый Райан, который всегда волновался, если Аарон задерживался. Сегодня он волновался не зря. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей пахло пастой, которую Райан, видимо, готовил на ужин. И его духами — легкими, свежими. Не то что тяжелый, удушляющий аромат дорогого табака и похоти, что въелся в кожу Аарона. Райан вышел из гостиной. Он был в своих смешных домашних штанах с енотами и в растянутой футболке. Его лицо, обычно мягкое и улыбчивое, было бледным и напряженным. — Аарон? Где ты был? Я звонил... — его голос сорвался, когда он увидел Аарона при свете лампы. Мокрые волосы, пустой взгляд, а главное — темно-багровый засос на шее, яростно проступающий из-под воротника куртки. Доказательство, которое Аарон даже не пытался скрыть. Аарон снял куртку, повесил на вешалку. Движения его были медленными, механическими. Он повернулся к Райану, и тот отшатнулся, увидев еще один след, на сгибе локтя — синяк от железной хватки Кевина. — Я был у клиента, — сказал Аарон. Его голос прозвучал хрипло и чужо. — Клиента? — Райан прошептал. Его глаза заблестели. — Аарон... посмотри на себя! Это что, тоже работа? Он... он тебя избил? Аарон горько усмехнулся. — Нет. Это не избиение. Это просто... отметки. Чтобы не забывал, кому принадлежу сегодня. Он видел, как по лицу Райана прокатилась волна боли, непонимания, ужаса. Обычная, привычная уже драма. Но Аарон не чувствовал ничего, кроме все той же давящей пустоты. — Зачем? — выдохнул Райан, и голос его дрогнул. — Почему? Я же... Я люблю тебя. Мы... — Ты любишь того, кем я был, Райан, — перебил его Аарон. Он чувствовал странное, почти клиническое спокойствие. — Ты любишь того милого блондинчика, который готовил тебе завтраки и смотрел с тобой сериалы. Его больше нет. Он сделал шаг вперед. — Ты никогда не шлепнешь меня просто так, чтобы стало больно и хорошо. Не прижмешь к стене, когда я пытаюсь уйти после ссоры. Не заставишь забыть собственное имя. Ты... ты слишком мягкий. Для того, что мне сейчас нужно. Он видел, как рушатся последние надежды в глазах Райана. Как наступает прозрение. — Так что да, — Аарон выдохнул. — Я сплю с другим. И не собираюсь это прекращать. Мы расстаемся. Сегодня. Он ждал истерики, криков, слез. Но Райан лишь сжал кулаки и смотрел на него с тихим, леденящим отчаянием. — Он... он тебе нужен? Больше, чем я? Аарон отвернулся, глядя в темное окно, на которое стекали дождевые потоки. — Мне нужна пустота, которую он оставляет после себя. Она честнее твоей любви. Он услышал, как Райан глухо всхлипнул, как повернулся и ушел в спальню. Скоро послышались звуки собирающейся сумки. Обычные, бытовые, финальные звуки. Аарон не шевелился. Он стоял и смотрел на свое отражение в стекле — бледное, изможденное, с синяками на шее и в душе. У него была своя квартира, купленная на деньги от «подработок». У него был Кевин Дэй, который платил за его боль и его наслаждение. Но сейчас, под заунывный стук дождя и приглушенные рыдания за стеной, он понимал, что нужно ему это не только ради денег или даже секса. Ему нужно было то чувство полного, тотального уничтожения, которое приносил Кевин. Чувство, которое когда-то, давным-давно, он по ошибке принял за любовь и в Райане. Но увы. Теперь ошибки не было. Была только ясная, холодная правда. Он был вещью. И вещи не нуждаются в прощении. Спустя час в квартире повисла гробовая тишина. Слышен был только мерный стук дождя в стекло и навязчивый тиканье настенных часов — подарок Райана на их первую годовщину. Аарон все так же стоял в гостиной, будто вкопанный. Воздух все еще пахнет пастой и слезами. Скрипнула дверь спальни. Райан вышел, держа в руках потрепанную дорожную сумку. Он не смотрел на Аарона, его взгляд был устремлен куда-то в пол возле его собственных ног. — Я... я заберу остальные вещи позже, — его голос был тихим, прерывистым, но без истерики. Только пустота. Та же, что и у Аарона внутри, но другого свойства. Аарон молча кивнул. Слова застряли комом в горле. «Прости»? Это было бы лицемерием. «Останься»? Это было бы ложью. Райан замер у самой двери, его рука сжала дверную ручку так, что костяшки побелели. Он обернулся. Его глаза, красные от слез, наконец поднялись на Аарона. — Он... он делает тебе больно? — спросил он шепотом, и в этом шепоте была последняя, отчаянная надежда. Надежда, что все это можно еще остановить, спасти, если окажется, что Аарону нужна помощь. Аарон медленно выдохнул. Он посмотрел прямо на Райана, впервые за этот вечер позволив тому увидеть всю глубину своей собственной пропасти. — Да, — ответил он тихо и четко. — Но мне это нравится. В глазах Райана что-то окончательно погасло. Он кивнул, резко, почти судорожно, повернулся и вышел, притворив дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал как приговор. Аарон остался один. Тишина стала оглушительной. Он медленно прошел по квартире, и каждый предмет кричал ему об ушедшем прошлом. Вот фотография их на море, вот смешная кружка, которую Райан купил ему после первого удачного контракта... Его телефон вибрировал в кармане, заставляя вздрогнуть. Он машинально достал его. Сообщение от неизвестного номера. Но Аарон знал, кто это. Знакомое чувство тяжелого, сладкого ужаса сжало ему горло. Неизвестный: Завтра. 21:00. Тот же отель. Не опаздывай. Аарон стоял посреди пустой, тихой квартиры, с телефоном в дрожащей руке. Он был свободен. Он был совершенно один. И он знал, что завтра в девять вечера он снова будет на коленях. Потому что в этой боли и унижении было больше правды, чем во всех годах, прожитых с Райаном. Он подошёл к окну и посмотрел на уезжающее такси внизу. Оно увозило его прошлое. А будущее звало его обратно в роскошные номера, пахнущие деньгами, табаком и грехом. Он не чувствовал ни радости, ни печали. Только бесконечную, всепоглощающую пустоту, которую мог заполнить только один человек. Прошло три недели. Три недели пустой, вычищенной до стерильности квартиры, где единственным звуком был гул холодильника и редкие сообщения на телефон. Три недели, которые слились в одно долгое, серое утро после бесконечной ночи. Аарон жил от встречи до встречи. Его мир сузился до размеров люксового номера отеля, до интервалов между грубыми толчками, до хриплого голоса, отдающего приказы. Он стал идеальным инструментом. Он не думал, не чувствовал, не вспоминал. Он просто ждал следующего звонка. Однажды утром телефон завибрировал не с привычным сообщением, а с звонком. Незнакомый номер. Сердце Аарона неестественно гулко стукнуло о ребра. Он ответил, не поздоровавшись. — Алло. — Миньярд? — Голос был незнакомым, официальным и холодным. — Говорит Марта Свенсон, личный assistant мистера Дэя. Аарон сел на табурет у барной стойки, внезапно почувствовав слабость в ногах. Ассистентка. Не он сам. — Я слушаю. — Мистер Дэй поручил мне сообщить, что ваши услуги более не требуются. Вам на счет переведена сумма, втрое превышающая стандартный гонорар, в качестве компенсации за внезапное прекращение сотрудничества. Контакты будут удалены с нашей стороны. Хорошего дня. Щелчок. Гудки. Аарон медленно опустил телефон на холодную столешницу. Звук отозвался гулким эхом в пустой квартире. Более не требуются. Слова были такими же чистыми, резкими и безличными, как скальпель. Они не оставляли ран — они просто отсекали часть его реальности. Самую важную часть. Он сидел так, может быть, минуту, может, час. Он не чувствовал ничего. Ни злости, ни боли, ни даже облегчения. Просто… ничего. Пустота, которая всегда была внутри, вдруг стала внешней. Абсолютной. Он был уволен. Уволен с работы, которую ненавидел и которой жаждал. Уволен человеком, который был его палачом и его богом. Он подошел к окну. На улице был обычный день. Люди спешили по своим делам. Они не знали, что где-то на двадцатом этаже только что закончился мир. Его взгляд упал на пачку сигарет, лежавшую на подоконнике. Тех самых, что воровал у Кевина. Он медленно достал одну, закурил. Дым, когда-то казавшийся таким опьяняющим, теперь был просто горьким и едким. Он был свободен. Окончательно и бесповоротно. Он мог купить себе любую жизнь. Но он смотрел на серое небо за стеклом и понимал, что единственная жизнь, которую он хотел, только что ему отказала. Он больше не был ничьей вещью. И в этой свободе не было ничего, кроме леденящего душу одиночества. Новый контракт — новая жизнь. Каждый раз разная. Сумма на счету от Кевина Дэя позволяла не работать год, но пустота грызла изнутри так, что через месяц Аарон уже листал предложения. Одно из них выделялось. Не эскорт в привычном понимании. Сопровождение. Светское. Всё строго по договору: никаких физических контактов, кроме руки под локоть и легкого касания спины при входе в зал. И главное правило, выделенное жирным шрифтом: «Изображать случайное знакомство. Никаких намёков на предварительный сговор. Даже если клиент вам знаком». Клиентка — Элеонора Ван дер Вудс, вдова сталелитейного магната. Пожилая, с лицом, как у сокола, и взглядом, оценивающим стоимость всего живого и неживого. В её доме, больше похожем на музей, пахло старыми деньгами, воском для паркета и тоской. Аарон, в идеально сидящем смокинге, ждал в гостиной, когда она спустится. Его пальцы нервно перебирали складки на брюках. Новая роль. Новая маска. Он смотрел на свое отражение в огромном витрине с фарфором — бледный блондин в дорогой одежде, пустой сосуд, готовый наполниться чужими ожиданиями. Лёгкий шорох платья на лестнице. Он обернулся. И время остановилось. Спускалась она. В длинном платье цвета тёмного золота, с седыми волосами, уложенными безупречной волной. Её осанка была королевской. А взгляд... Взгляд был холодным, острым, всевидящим. Зелёным. Аарон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Это был не просто знакомый взгляд. Это был взгляд, который прожигал его насквозь, который видел его самым грязным и самым разбитым. Это были глаза Кевина Дэя. На тридцать лет старше. — Мистер Миньярд, я полагаю? — её голос был низким, с изысканными бархатными нотками, но в тембре угадывался тот же стальной стержень, что и у её сына. Аарон заставил себя сделать шаг вперёд, взять протянутую руку с перчаткой. Её пальцы были холодными и твёрдыми. — Аарон Миньярд. Очень приятно, миссис Ван дер Вудс. — Элеонора, — поправила она, отпуская его руку. Её взгляд скользнул по нему с головы до ног, оценивающе, без намёка на личный интерес. Так смотрят на дорогую вещь, в которой сомневаются. — Вы будете моим спутником на вечере в опере. Вы знакомы с этикетом? — Да, мадам. — И с операми Вагнера? — в её глазах мелькнула насмешливая искорка. — Я... быстро учусь, — нашёлся Аарон. Она слабо улыбнулась. Это была не улыбка, а просто движение лицевых мышц. — Прекрасно. Мой шофёр подаст машину. Вы готовы? Аарон кивнул, его разум лихорадочно работал. Она знала. Она точно знала, кем он был для её сына. Это была не случайность. Это был расчёт. Но какой? Он подал ей руку, чтобы вывести к лимузину. Её пальцы легли на его локоть легко, но властно. Новая жизнь. Новая роль. Самая странная и самая опасная из всех. Он должен был изображать незнакомца с женщиной, которая знала о нём всё. С женщиной, в чьих зелёных глазах он читал ту же холодную, безжалостную мощь, что и в глазах её сына. Только здесь не было и намёка на страсть. Здесь был только расчёт. И Аарон понял, что игра только началась. И правила диктовала она. Да. Он встретил там его. В туалете. Сегодня явно не его день... — Хм... Давно не виделись. — как всегда нахально поздоровался Дэй. — Мне не положено с вами разговаривать, мистер Дэй. — он даже не посмотрел на него. — Я сопровождаю леди Элеонору. — Ммм с ней ты тоже спишь? — Я не сплю с клиентами. — Да-да, охотно верю... Аарон не выдержал и посмотрел в его изумрудные глаза... — Ты был исключением. Ошибкой, которую я больше не намерен совершать. — Он вывалил не всё что крутилось на языке, но продолжать было нельзя. — А теперь прошу прощения, меня ожидают. Аарон резко развернулся, намереваясь уйти, но железная хватка на его запястье остановила его. Кевин прижал его к резной дубовой панели стены, заслонив собой от входа. Запах дорогого парфюма, табака и чистой, животной мужской силы ударил в нос, знакомый и ненавистно желанный. — Ошибкой? — Кевин прошипел прямо в губы Аарону, его дыхание обожгло кожу. — Ты кончал на мои простыни, рыдая, как сучка, и называешь это ошибкой? Его свободная рука грубо легла на поясницу Аарона, прижимая его ниже, заставляя почувствовать растущее напряжение в узких брюках Кевина. — Ты до сих пор трясешься, когда я к тебе прикасаюсь, — он провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья Аарона, чувствуя бешеную пульсацию крови. — Твоё тело меня помнит. И хочет ещё. Аарон попытался вырваться, но его попытка была слабой, почти декоративной. Предательское тепло разливалось по жилам. — Отстань. Сейчас... сейчас всё по-другому. — Ничего не изменилось, — Кевин впился зубами в его нижнюю губу, не целуя, а кусая, помечая. — Ты просто сменил хозяина. И выбрал, я смотрю, покруче. Моя мама любит ломать игрушки. Особенно те, что были моими. Он отпустил его так же внезапно, как и схватил. Выпрямился, с насмешливым презрением в глазах, поправил манжеты. — Беги к ней, мальчик на побегушках. Предупреждаю, она платит щедро, но требует взамен душу. Твою жалкую душонку она, я смотрю, уже почти выпотрошила. Он повернулся к зеркалу, будто Аарона уже и не существовало, достал платок, вытер следы помады с губ. Аарон, дрожа, оттолкнулся от стены. Его губа горела. Его тело кричало от ярости и похоти. Он посмотрел на спину Кевина, на его безупречный затылок, и впервые не захотел его. Он захотел быть сильнее. Холоднее. Как она. — Она учит меня правилам, — тихо, но чётко сказал Аарон, заставляя Кевина обернуться. — В отличие от тебя. А играть без правил может каждый уличный пёс. И, не дожидаясь ответа, он вышел из уборной, оставляя Кевина одного перед зеркалом. Впервые — в положении того, кого бросили. Мысль о визите к матери вызвала у Кевина странное, почти детское беспокойство, которое он тут же подавил волной цинизма. Он резко развернулся и вышел из уборной, его каблуки гулко отстукивали по мраморному полу. Твою жалкую душонку она, я смотрю, уже почти выпотрошила Душа? Хах... А она у него есть? Он шел по коридору, натянуто улыбаясь знакомым, кивая, обмениваясь парой ничего не значащих фраз. Внутри было пусто. Тихая, безэхотная пустота, которую не могли заполнить ни овации, ни деньги, ни восторженные взгляды. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то настоящее, кроме кратковременных вспышек боли и того всепоглощающего чувства власти, которое охватывало его, когда он ломал Аарона. Но даже это уже приелось, стало привычным, как дорогая сигара. Апатия — вот его единственная спутница. Она тихо сжирала его изнутри, выгрызая всё, что когда-то могло напоминать человека. Всё, что ему оставалось для работы — это блестящая, отполированная до блеска маска. Маска Кевина Дэя, восходящей звезды, баловня судьбы. Никто не видел, как тяжело её носить. И только один человек видел его без неё. Видел его настоящим — жестоким, циничным, ненасытным монстром. И этот человек только что назвал его уличным псом. Кевин остановился у дверей в ложи, вынул сигарету, забыв о правилах. Рука чуть дрожала. Только Аарон видел его настоящего. Но Аарон был прав. Эти токсичные отношения, эта игра в кошки-мышки, где он то охотник, то добыча, сводили его с ума. Они вели прямиком в могилу. Глухую, мрачную, где нет ни света, ни боли, ни этого проклятого, сладкого забытья, которое он находил в теле Аарона. Он резко закурил, затягиваясь так глубоко, что закружилась голова. Проведать маму? Да. Именно она сделала его таким. Холодная, расчётливая Элеонора, которая с детства учила его, что любовь — это слабость, а люди — инструменты. И сейчас она играла его же инструментом. Он швырнул недокуренную сигарету в урну, с силой распахнул дверь в зал. Его взгляд сразу же нашёл их. Его мать, сидящую с царственным видом, и Аарона — бледного, идеально выглядящего кукольного принца у её ног. И на мгновение, всего на долю секунды, их взгляды встретились. И Кевин почувствовал не ярость. Не желание. А леденящую, абсолютную пустоту. Ту самую, что видел в глазах у Аарона. Он понял, что они уже в могиле. Оба. Просто ещё дышат. Натянув безупречную маску, он вошёл в зал и направился к ним. Каждый шаг был отрепетированным движением, каждый мускул на лице подчинялся железной воле. Улыбка — ослепительная, но доходящая только до краешков губ. Глаза — холодные изумруды, лишённые всякого тепла. — Леди Элеонора, вы не возражаете, если я украду вашего спутника на пару минут? — его голос прозвучал лёгко и непринуждённо, идеально вписываясь в светский гул. Женщина медленно перевела на него свой взгляд — тяжёлый, всевидящий, словно взвешивающий его на невидимых весах. Затем её глаза скользнули к Аарону. Выражение его лица не изменилось, он оставался безупречно спокойным статуэткой, но Кевин, знавший каждую его чёрточку, уловил едва заметное напряжение в уголках его губ и в том, как его пальцы чуть сильнее сжали бокал. Губы Элеоноры скривились в тонкую, безрадостную ухмылку. Она не удостоила сына немедленным ответом, сделав небольшую паузу, наслаждаясь его вынужденным ожиданием. — Возражаю, — наконец произнесла она, и её бархатный голос прозвучал тихо, но так, что каждое слово отчеканилось, как удар кинжалом. — Всё же он мой спутник на этот вечер. — Она сделала ещё одну паузу, её взгляд лениво и оценивающе скользнул куда-то в толпу позади Кевина. — К тому же, — добавила она, возвращая взгляд на сына, и в её глазах заплясали ядовитые искорки, — думаю, ваша спутница будет не очень рада, узнав, что вы её избегаете. Мисс Харпер, кажется, уже ищет вас взглядом. Она мягко, но неоспоримо указала кончиком веера в сторону эффектной брюнетки, которая и правда с беспокойством смотрела в их сторону. Удар был точен и безжалостен. Она не просто отказала. Она публично указала ему на его место, напомнив о его обязательствах перед другой женщиной, и продемонстрировала, кто здесь главный. Она играла его же оружием — социальным притворством — и делала это виртуознее. Кевин застыл с застывшей улыбкой на лице. Его глаза на мгновение метнулись к Аарону, ища хоть какую-то реакцию — насмешку, злорадство, что угодно. Но тот смотрел куда-то поверх его плеча, в пространство, его лицо было абсолютно пустым маской, выточенной самой Элеонорой. — Разумеется, простите за беспокойство, — Кевин сделал безупречный легкий поклон, в котором не было ни капли настоящего почтения. — Приятного вечера. Он развернулся и пошел прочь, к своей «спутнице», чувствуя на спине два взгляда — ледяной, торжествующий взгляд матери и, как ему показалось, жгучий от ненависти или чего-то ещё более тёмного — взгляд Аарона. Он проиграл этот раунд. И игра только начиналась. Аарон почувствовал, как по его губам расползается непрошенная, ликующая улыбка. Он тут же поймал себя на этом, но было поздно — он уже посмотрел на леди Ван дер Вудс. Она наблюдала за отступающей спиной сына, прикрыв нижнюю часть лица изысканным кружевным веером. И она тоже улыбалась. Но не так, как он. Её улыбка не была искрой торжества. Это было нечто иное — холодное, безжалостное и полное безмолвного презрения. Это была улыбка хищницы, наблюдающей, как её добыча сама идет в капкан. Победная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Идеальная маска, за которой не было ни капли настоящей радости, только расчёт и удовлетворение от хорошо проведённой игры. Их взгляды встретились на мгновение. В её глазах не было одобрения его минутной слабости. Был лишь безмолвный, чёткий приказ: «Владей собой». Аарон заставил улыбку исчезнуть с своего лица, сгладил каждую мышцу, пока его выражение не стало таким же нейтральным и непроницаемым, как у неё. Он кивнул ей, почти не заметно, признавая её правоту. Он снова стал идеальной статуэткой. Безупречным спутником. Пустым сосудом. Но глубоко внутри, там, где ещё тлели остатки его воли, он мысленно повторил её урок. Маска. Всегда маска. Забыть о ней — значит проиграть. А он больше не мог себе позволить проигрывать. Особенно Кевину Дэю. Вечер тянулся мучительно долго. Каждая нота оперы, каждый светский смешок, каждый бокал шампанского казались частью одного гигантского, изощренного ритуала, в котором Аарон играл роль живой куклы. Он ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, завистливые. Все видели лишь идеальную картинку: молодая, прекрасная вдова и её юный, безупречный спутник. Никто не видел стальных тисков, сжимавших его грудь. Леди Элеонора была безупречна. Её внимание к нему было дозированным, ровно таким, чтобы поддерживать легенду, но не вызывать лишних сплетен. Она говорила с ним о погоде, о искусстве, о предстоящем аукционе — ни слова о том, что происходило в туалетной комнате, ни намёка на её сына. Когда опера закончилась, и они направились к выходу, её рука снова легла на его локоть. Её прикосновение было лёгким, но неоспоримо властным. — Моя машина доставит тебя домой, — сказала она, не глядя на него, кивая направо и налево знакомым лицам. Её голос не допускал возражений. Они молча ехали в темноте лимузина. Аарон смотрел на мелькающие огни города, чувствуя, как маска прирастает к коже, становясь второй кожей. Он боялся пошевелиться, чтобы она не треснула. — Ты сегодня был вполне сносным, — внезапно прозвучал её голос в полумраке салона. Аарон повернулся к ней. Она смотрела на него тем же оценивающим взглядом, что и в начале вечера. — Спасибо, мадам. — За исключением одной, — она сделала паузу, давая словам набрать вес, — совершенно непростительной слабости. Он замер. Сердце ушло в пятки. — Мистер Дэй приближается. Ты позволяешь себе улыбнуться. Триумфально. — Она произнесла это слово с лёгкой, убийственной насмешкой. — Это амикошонство. Жалкая, детская реакция. Победитель не улыбается своей добыче. Он её даже не замечает. Потому что его победа — это данность. Понятно? Аарон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сглотнул. — Да, мадам. Понятно. — Хорошо, — она удовлетворённо кивнула и снова отвернулась к окну. — Завтра. В десять утра. Ты сопровождаешь меня на бранч. Не опаздывай. Машина тихо остановилась у его дома. Шофёр уже открывал дверь. Аарон вышел, не зная, что сказать на прощание. Она спасла его от унижения, затем унизила сама, дала урок и снова наняла. Он стоял на тротуаре, чувствуя себя полностью дезориентированным. Лимузин тронулся беззвучно, растворившись в ночном потоке машин. Аарон медленно поднялся в свою пустую, тихую квартиру. Он снял смокинг, повесил его с болезненной аккуратностью, как будто это была униформа. Затем подошёл к зеркалу в ванной и долго смотрел на своё отражение. Он поднял уголки губ, пытаясь изобразить ту самую холодную, победоносную улыбку. Та, что была у неё. Получилось жалко и неестественно. Он с силой сжал раковину по бокам, его пальцы побелели. Победитель не улыбается своей добыче. Он её даже не замечает. Он глубоко вздохнул, выпрямился и снова посмотрел в зеркало. На этот раз его лицо было пустым. Без улыбки. Без эмоций. Просто маска. Она была неидеальной. Но он научится. Кевин стоял у панорамного окна своей пентхаусной квартиры, сжимая в руке бокал виски так, что стекло могло треснуть. Внизу раскинулся ночной город — море холодных огней, ни один из которых не грел. Он знал, что его мать сделает с Миньярдом. Она вынет из него всё — всю ту дикую, животную страсть, всё это грязное, прекрасное непослушание, всю ту боль, что делала его настоящим. Она выпотрошит его и наполнит правилами, этикетом и ледяной рассчитанностью. Она сделает из него идеальную куклу. Безупречно послушную. И ему бы должно было быть плевать. Он всегда легко отпускал свои игрушки. Но сейчас в груди клубилось что-то чужое, острое и колючее. Не собственнический зуд — с этим он бы справился. Нечто большее. Непонятное. Желание... вернуть. Вернуть всё как было. Вернуть того сломленного, плачущего, ненавидящего и обожающего его блондина, который кричал его имя в подушку. Пока не стало слишком поздно. А вдруг уже стало? Он же сам всё это заварил. Он вышвырнул Аарона, как отработанный материал, не оставив ему ни единого шанса, ни намёка на возможность вернуться. Он заплатил ему, чтобы тот исчез. И Аарон исчез — прямиком в объятия единственного человека, который был опаснее и безжалостнее самого Кевина. Он резко поставил бокал, смахивая со стола папку со сценарием. Бумаги разлетелись по полированному полу. Жалость. Это было именно оно. Гнусное, противное чувство, которое он всегда презирал. Он жалел. Жалел, что потерял свой самый изощрённый инструмент для саморазрушения. Жалел, что та пустота, которую он так любил расширять в Аароне, теперь будет заполнена ледяной прагматичностью его матери. И самое ужасное — он жалел самого Аарона. Кевин с силой провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с себя это непозволительное чувство. Но оно въелось под кожу. Он посмотрел на свой телефон, лежавший на столе. Одно сообщение. Один звонок. Он мог бы всё исправить. Вернуть его. Но что он скажет? «Извини, я был мудаком, вернись, я буду вести себя хорошо»? Смешно. Они оба были не созданы для «хорошо». Их отношения — это яд, пожар, взаимное уничтожение. И Кевин всегда наслаждался этим пламенем. Теперь же он с ужасом осознавал, что его мать просто-напросто аккуратно зальёт этот пожар. Превратит его в пепел и развеет по ветру. Он схватил телефон, его пальцы привычно вывели номер Аарона. Но он не нажал кнопку вызова. Он просто смотрел на экран, на это имя, которое сейчас означало нечто совершенно иное. Слишком поздно. Возможно, уже слишком поздно. И это осознание жгло его изнутри куда сильнее, чем любое чувство вины. Кевин заставил себя выдохнуть. Глубоко. Медленно. Воздух со свистом вышел из его легких, унося с собой часть напряжения. Он разжал пальцы, и телефон с глухим стуком упал на мягкий ковер. Он подошел к зеркалу в прихожей — огромному, в позолоте, отражавшему всю его безупречную, дорогую жизнь. И посмотрел в глаза своему отражению. В глаза Кевину Дэю, восходящей звезде, объекту желаний, харизматичному ублюдку. Искажение прошло. Маска снова легла идеально. Никакой неуверенности, никакой жалости, никаких сомнений. Только холодная, отточенная уверенность. Играть. Играть безупречную кинозвезду. Это всё что ему пока нужно. Он поднял телефон, сунул его в карман. Подобрал разбросанные листы сценария, его движения были точными и экономичными. Проблемы нет. Есть лишь временное отвлечение. Неудобство. Он подошел к бару, налил себе свежий виски. Поднес бокал к губам, но не сделал глоток. Просто почувствовал холод стекла и терпкий аромат. Аарон был его. Его вещью. Его ошибкой. Его самым грязным и самым сладким секретом. И он не позволит никому, даже своей собственной матери, переделать его под себя. Он сломал Аарона первым, он вложил в него всю свою ярость, свою боль, свою похоть. Он вложил в него часть себя. И он заберет свое обратно. Когда будет готов. Когда придумает, как это сделать, не потеряв лица. Он сделал глоток. Алкоголь обжег горло, вернув привычное чувство контроля. Что делать с Аароном он разберётся потом... Сейчас же ему предстояло играть. Улыбаться камерам, целовать в щеку свою спутницу-брюнетку, делать вид, что вечер удался. Играть свою главную роль — роль самого себя. Он бросил последний взгляд на ночной город за окном. Где-то там был Аарон. Уже почти идеальный. Почти безупречный. Почти недосягаемый. Это делало будущую охоту только интереснее. Кевин Дэй повернулся и вышел из пентхауса, его шаги были твердыми и уверенными. Маска была на месте. Игра продолжалась. Элеонора Ван дер Вудс наблюдала за Аароном через бокал с утренним кофе. Солнечный свет, падающий из окна её будуара, мягко освещала его безупречно уложенные волосы, бесстрастное лицо, идеальную линию плеч в тщательно подобранном пиджаке. Она была довольна. Всего за пару недель — ничтожный срок — она вылепила из этого податливого, сломленного материала именно то, что хотела. Безупречную куклу. Механизм, который выполнял её просьбы ещё до того, как она их озвучивала. Он говорил то, что нужно. Молчал, когда нужно. Его улыбка была безупречным социальным инструментом, никогда не выдавая ничего, кроме вежливой учтивости. Чувства, эмоции, душа — всё это было аккуратно изъято, как испорченные шестерёнки, и выброшено на свалку. Она видела пустоту в его карих глазах и наслаждалась ею. Это была лучшая работа, чем любая из её инвестиций. Аарон чувствовал её взгляд на себе, но не подал виду. Он стоял у окна, докладывая о расписании на день ровным, монотонным голосом, лишённым каких-либо интонаций. Где-то очень глубоко, на дне, куда не доходил даже свет её пронизывающего взгляда, он зарыл остатки своей воли. Замуровал их, как позорную тайну. Рядом с ними, в той же могиле, лежали другие запретные артефакты — дикая, животная похоть, жадные руки, впивающиеся в спину, хриплый голос, произносящий грязные слова... Всё, что ему подарил Кевин Дэй. Возможно, когда-нибудь он откопает это. Возможно, какая-то сила заставит его разрыть эту могилу и выпустить наружу всех похороненных там демонов. Возможно. Но не точно. И в этой неопределенности была его единственная, крошечная победа. Пока он мог выбирать — оставить всё как есть, в идеальном, безжизненном порядке, или снова нырнуть в хаос, — у него оставалась иллюзия контроля. Он закончил доклад и повернулся к ней, его лицо было чистым, незапятнанным холстом. — Всё понятно, мадам. Машина будет подана в десять. Элеонора медленно кивнула, её губы тронула та самая, холодная, победоносная улыбка. — Идеально, — сказала она. И в этот раз это прозвучало как окончательный приговор. Конверт из плотной, кремовой бумаги лежал на столе, как неразорвавшийся снаряд. Аарон не вскрывал его сутки. Он знал почерк ассистента, знал логотип студии. И догадывался, что внутри. Его собственный контракт с Элеонорой истёк. Она отпустила его с лёгкостью коллекционера, переключившегося на новый экспонат. Он был свободен. Свободен от её ледяного контроля, от её унизительных уроков, от необходимости быть идеальным. И эта свобода длилась ровно до момента, когда курьер принёс это письмо. Он всё же вскрыл его. Длинный, юридически выверенный текст, щедрые цифры гонорара. И главная роль — не в кино. В жизни. Роль спутника, личного ассистента, того, кто всегда под рукой. От Кевина Дэя. Заказчик был до боли в сердце знакомым. Аарон отшвырнул контракт от себя, как будто бумага обжигала пальцы. Он встал и отошёл к окну, пытаясь заглушить внезапно заколотившееся сердце. Нет. Нет. Нет. Он не пройдет через это снова. Он знал, что Кевин сделает это. Как только он станет свободен. Как хищник, чующий кровь. Это была не просьба. Это был аванс на новое унижение, на новое разрушение. Кевин купил бы его снова, потому что мог себе это позволить. Потому что для него Аарон так и оставался вещью, которую можно взять напрокат, а потом выбросить, когда надоест. Аарон сжал кулаки. В горле встал ком. Не страха. Ярости. Горячей, живой, не вписывающейся в образ безупречной куклы. Он не хотел даже думать о том, чтобы принять это предложение. Одна мысль об этом возвращала его в тот отель, в ту боль, в ту всепоглощающую пустоту, которая была слаще любой эйфории. Но вместе с яростью из той самой могилы, что он вырыл внутри себя, поднималось и нечто другое. Тёмное, липкое, знакомое. Жажда. Жажда снова почувствовать эту власть над собой. Жажда, чтобы его снова сломали, потому что только в состоянии полного разрушения он чувствовал себя по-настоящему живым. Он повернулся и посмотрел на контракт, лежащий на полу. Белый прямоугольник на тёмном паркете, как вход в другую реальность. Он ненавидел Кевина Дэя. Боялся его. И желал его так, что любое другое существование казалось блёклым и бессмысленным. Принять предложение — значит сдаться. Отказаться — значит признать, что он до сих пор боится его власти над собой. Аарон медленно подошёл, поднял листы бумаги. Его руки не дрожали. Он пробежался глазами по пунктам, по цифрам. Всё было так, как он и ожидал: щедро, унизительно, безвыходно. Он подошёл к бару, налил себе виски — не дорогой выдержанный, а тот, что покрепче, что оставляет ожог на горле. Сделал большой глоток. Затем он достал телефон. Нашел тот самый номер, который когда-то был стёрт, но который он знал наизусть. Набрал сообщение. Короткое. Без обращений. Без эмоций. «Контракт у меня. Я его не подпишу. Пришли своего юриста. Мои условия другие». Он отправил его и отпил ещё виски. Он только что подбросил дров в угасший костёр. Он либо сгорит в нем дотла, либо... либо сам станет пламенем. Но он больше не будет куклой. Ни для кого. Ответ пришел не сразу. Минуты тянулись, каждая из которых была наполнена оглушительным стуком собственного сердца Аарона в ушах. Он стоял, уставившись в экран телефона, чувствуя, как по его ладоням выступает холодный пот. Он только что бросил вызов. Боже, что он наделал? Тело напряглось в ожидании взрыва — гневного звонка, потока оскорблений, угроз. Вместо этого телефон тихо вибрировал один раз. Неизвестный: Место и время. Коротко. Без эмоций. Почти… с уважением. Это было хуже, чем любая ярость. Это означало, что Кевин воспринял его всерьёз. Игра началась на его условиях. От этой мысли по спине побежали мурашки — леденящий ужас и пьянящее возбуждение. Аарон выдохнул, которого не осознавал, что задерживал. Его пальцы дрожали, когда он печатал ответ, назначая встречу в нейтральном месте — дорогом, но безлюдном баре на крыше, где их вряд ли узнают. Он не мог допустить этого у себя дома. Это была бы капитуляция. Он пришёл на час раньше. Не из-за нервов, а чтобы занять позицию. Выбрать стол в тени, спиной к стене, с видом на вход. Он заказал виски — тот же, что пил дома, — но не притронулся к нему. Алкоголь сейчас был бы слабостью. Он ждал. Каждая секунда оттачивала его нервы до бритвенной остроты. Он отреагировал в голове всё, что скажет. Голос должен быть ровным, взгляд — прямым, без вызова, но и без покорности. Кевин появился ровно в назначенное время. Не как кинозвезда — громко, с пафосом. Он вошёл тихо, почти бесшумно, его высокая фигура в тёмном пальто растворялась в вечерних сумерках. Он снял очки, огляделся, и его зелёные глаза сразу же нашли Аарона в тени. Не было удивления. Он знал, что тот будет здесь раньше. Он подошёл к столу, не торопясь, откинул полы пальто и сел напротив. Ни слова приветствия. Ни намёка на привычную насмешку. Он просто смотрел. Изучал. Искал изменения. — Итак, — наконец произнёс Кевин. Его голос был низким, ровным, без привычной хрипотцы от сигарет. — Твои условия. Это не был вопрос. Это было констатацией факта. Аарон сделал небольшой глоток виски, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Он поставил бокал со звонким стуком, который прозвучал неестественно громко в тишине между ними. — Никаких контрактов, — начал он, и его голос не подвёл, прозвучав твёрдо и чётко. — Никаких денег. Никаких обязательств кроме тех, что я захочу выполнить сам. Кевин не моргнул. Он медленно убрал руки со стола, сложив их на коленях. — Продолжай. — Ты появляешься, когда я разрешаю. Уходишь, когда я говорю. Никаких намёков на отношения в публичном поле. Никаких контактов с твоей матерью. И главное… — Аарон сделал паузу, заставляя себя держать этот ледяной, безэмоциональный взгляд. — Никаких намёков на то, что я твоя вещь. Никогда. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Где-то внизу гудел город, доносился приглушённый шум машин. Здесь же, наверху, время остановилось. Уголок губы Кевина дрогнул. Не в улыбке. В чём-то другом. В понимании. В оценке. — Смелые условия, — наконец произнёс он. — А что я получу взамен? Аарон позволил себе улыбнуться. Не ликующе, не торжествующе. Холодно и пусто. Как научила Элеонора. — Меня, — сказал он просто. — На моих условиях. Когда я захочу. Если ты, конечно, всё ещё на это способен. Без денег и контрактов. Это была авантюра. Безумие. Он видел, как в глазах Кевина вспыхнул знакомый огонь — не гнева, а азарта. Охотничий азарт. Кевин откинулся на спинку стула, оценивающе смотрел на добычу, которая внезапно начала диктовать правила. — Интересно, — медленно проговорил он. — А если я откажусь? Аарон пожал плечами, сделал ещё один глоток виски. — Тогда у нас не о чем говорить. Ты знаешь, где выход. Он блефовал. Он блефовал так, как никогда в жизни. Вся его уверенность была хрупкой скорлупой, под которой билось испуганное, но живое сердце. Он видел, как Кевин обдумывает это. Видел внутреннюю борьбу между привычкой владеть и жаждой нового вызова. Наконец Кевин кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо. — Он поднялся. — Твои правила. Пока они мне не наскучат. Он повернулся и ушёл, не прощаясь, не оглядываясь. Его силуэт растворился в сумерках. Аарон сидел за столом, не двигаясь, пока шаги не затихли совсем. Затем его руки задрожали. Он с силой сжал бокал, пытаясь унять дрожь. Он только что выиграл. Первый раунд в игре, правила которой он сам и установил. И от этого стало так же страшно, как и перед отправкой. Потому что теперь ставки были выше, чем когда-либо. Прошла неделя. Семь дней неестественной, звенящей тишины. Аарон жил в состоянии перманентного ожидания, каждый нерв был натянут как струна. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон, прислушивается к шагам за дверью. Но Кевин не звонил. Не писал. Не появлялся. И это было хуже любого вторжения. Это была пытка неизвестностью. Аарон начал сомневаться. Может, Кевин просто поиграл с ним и потерял интерес? Может, его условия оказались слишком скучными для того, кто привык ломать и владеть? Сомнения разъедали изнутри, грозя развалить ту хрупкую уверенность, что он с таким трудом выстроил. А потом, в пятницу вечером, когда Аарон пытался заставить себя посмотреть какой-то сериал, не доходящий до сознания, в его телефон пришло сообщение. Не от Кевина. Неизвестный: Посылка для вас у портье. Аарон нахмурился. Он ничего не заказывал. Сердце учащенно застучало, посылая по телу тревожный сигнал. Он спустился вниз. Портье с почтительной улыбкой протянул ему длинную, узкую картонную коробку. Без опознавательных знаков. Лёгкая, но прочная. В лифте он не выдержал и вскрыл её. Внутри, на мягкой чёрной ткани, лежала единственная вещь. Простая, элегантная, убийственно узнаваемая. Трость. Не та, что для опоры. А та, что аксессуар. Чёрное полированное дерево, с серебряным набалдашником в виде головы гончей. Точная копия трости, с которой Элеонора Ван дер Вудс не расставалась на светских раутах. Символ её власти. Её насмешка. Её вызов. Крови отхлынула от лица Аарона. Он прислонился к стене лифта, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Это было не от Кевина. Это было от неё. Она знала. Знала об их встрече. Знала об его условиях. И она отвечала. Напоминая, кто на самом деле держит ниточки, даже играя на его поле. Он зашёл в квартиру, захлопнул дверь и бросил коробку на пол. Трость с глухим стуком выкатилась на паркет, её серебряный набалдашник зловеще блеснул в свете лампы. Он ждал выстрела с одной стороны, а получил удар кинжалом в спину с другой. Его телефон завибрировал. На этот раз — знакомый номер. Кевин: Получил подарок? Мама передаёт привет. Она считает, что тебе не хватает... стимула. Что скажешь? Готов ли ты играть по-крупному? Или твои условия всё ещё в силе? Сообщение было написано с насмешливой небрежностью, но Аарон читал между строк. Кевин был в ярости. Ярости от того, что мать вмешалась в их игру. В его охоту. Аарон поднял трость. Дерево было гладким и холодным. Он сжал рукоять, чувствуя её идеальный, смертельный вес. Он подошёл к телефону. Его пальцы летали над клавиатурой, отбрасывая страх, отбрасывая сомнения. Осталась только холодная, ясная решимость. Аарон: Передай своей маме, что её подарок принят. И что я прекрасно знаю, как его использовать. Мои условия в силе. Особенно пункт о том, чтобы она держалась от нас подальше. Если, конечно, ты не боишься, что её вмешательство испортит тебе всю охоту. Он отправил сообщение и подошёл к окну, сжимая трость как оружие. Он больше не был куклой. Он был участником войны, которую сам не начинал, но которую был намерен выиграть. Игра изменилась. Ставки выросли. Теперь на кону было всё. Ответа не последовало. Минуты растягивались в часы, а тишина после его дерзкого сообщения становилась всё громче. Аарон стоял у окна, сжимая холодную рукоять трости до побеления костяшек. Он ожидал взрыва. Гневного звонка от Кевина. Холодного, уничтожающего сообщения от Элеоноры. Но ничего. Тишина была хуже любого крика. Она означала, что его вызов был принят к сведению. И что противники перегруппировываются. Ночь прошла в беспокойном, поверхностном сне. Утро застало его за тем же окном, с тростью у ног, как трофеем и напоминанием. В десять утра раздался звонок в дверь. Ровный, официальный. Не настойчивый, как у курьера, и не властный, как он представлял себе визит Кевина. Аарон подошёл к глазку. На площадке стоял незнакомый мужчина в строгом костюме, с планшетом в руках. — Аарон Миньярд? — спросил мужчина, как только дверь открылась. — Курьерская служба. Вам доставку. Он протянул электронную панель для подписи. Аарон машинально расписался, не сводя с него подозрительного взгляда. Мужчина кивнул, повернулся и ушёл, оставив у порога… ещё одну коробку. Такую же длинную и узкую. Ледяной ком сжался в груди Аарона. Он захватил коробку внутрь, захлопнул дверь и вскрыл её с той же лихорадочной поспешностью. Внутри, на идентичном чёрном бархате, лежала вторая трость. Абсолютно такая же. Чёрное дерево. Серебряный набалдашник в виде головы гончей. Идентичная до мельчайшей черточки. Сердце Аарона бешено заколотилось. Он схватил первую трость, сравнил их. Близнецы. Неотличимые. Что это значило? Новая насмешка? Угроза? Что она может подкидывать их бесконечно, пока он не сойдёт с ума? Его телефон завибрировал. Сообщение с того же неизвестного номера, что и вчера. Неизвестный: Надеюсь, коллекция растёт. Для полноты комплекта не хватает лишь одной. Та, что в твоих руках, была подарена мной моему сыну в день его совершеннолетия. Та, что ты получил только что, была моей. Третью… третью носил мой покойный муж. Надеюсь, ты достоин хранить наше наследие. Приятного дня, мистер Миньярд. Сообщение было подписано инициалами: Э.В.В. Аарон отшатнулся от телефона, как от раскалённого железа. Он посмотрел на трости в своих руках. Это были не просто аксессуары. Это были реликвии. Символы власти целой семьи. И она вручила ему два из трёх. Сделала его хранителем. Это был не вызов. Это было… посвящение. Странное, извращённое, но посвящение. Она не просто предупреждала его. Она втягивала его в свою игру. На свою сторону? Или просто делала пешкой в более крупной партии против собственного сына? Он медленно опустился на пол, поставив трости перед собой. Они стояли параллельно друг другу, их серебряные головы смотрели на него пустыми глазами. Он был больше не между молотом и наковальней. Он оказался в самом эпицентре бури. И оба его противника — и Кевин, и Элеонора — теперь смотрели на него не как на цель, а как на игрока. Телефон завибрировал снова. На этот раз — Кевин. Кевин: Похоже, ты теперь член семьи. Поздравляю. Надеюсь, тебя не смущает, что наша семейная реликвия — это палки для избиения тех, кто выходит из повиновения. Готов обсудить твои условия. Только теперь, я смотрю, у тебя есть что предложить взамен. Кроме себя. Аарон закрыл глаза. Голова шла кругом. Он чувствовал себя так, будто его затягивает в водоворот, из которого нет выхода. Он поднял телефон и написал ответ. Всего два слова. Единственные, что приходили в голову. Аарон: Я слушаю. Игра снова изменилась. И на этот раз правила писали не он. Аарон медленно провёл пальцами по гладкому, тёмному дереву одной из тростей, ощущая холод серебряного набалдашника. Его губы, всё ещё подёрнутые той самой ледяной, пустой улыбкой, приоткрылись, и он тихо, почти беззвучно рассмеялся. Звук был сухим, безрадостным, как скрип старого дерева. Что ж. Если они решили,что могут перетянуть его на свою сторону, сделав хранителем своих гнилых семейных секретов... Если они думали, что он будет послушно сидеть в углу, как хороший мальчик, и ждать, когда его снова начнут использовать... Они жестоко ошибались. Он не будет их пешкой. Он станет миной замедленного действия. Невозможной, непредсказуемой фигурой, которая в любой момент может взорвать всю их идеально выстроенную, прогнившую доску. Он взял обе трости и подошёл к высокой, строгой этажерке из чёрного стекла. Поставил их на среднюю полку, симметрично, на расстоянии друг от друга. Два тёмных, молчаливых стража. Идеально. Не хватает только третьей, чтобы завершить композицию. Чтобы симметрия не была нарушена. Но видимо, это тоже ненадолго. Элеонора не успокоится, пока не вручит ему и последнюю часть своего тёмного наследия. Пока не затянет его в эту яму с головой. Аарон отошёл на шаг, оценивая вид. Две чёрные палки на фоне прозрачного стекла выглядели как арт-объект. Как инсталляция под названием «Вмешательство нежелательно». Он повернулся и направился к мини-бару. Он не стал наливать виски. Вместо этого он налил себе ледяной воды в высокий бокал. Ему нужна была ясность. Холод. Тот самый холод, что сейчас был у него внутри. Он поднял бокал в тосте перед молчаливыми тростями. — За игру, — прошептал он в тишину квартиры. — И за тех, кто в ней внезапно поменял правила. Он сделал глоток, чувствуя, как холодная влага очищает горло, прогоняя последние остатки страха и неуверенности. Его телефон лежал рядом. Молчал. Выжидал. Аарон взял его и, не раздумывая, отправил новое сообщение. На этот раз — Элеоноре. На номер, с которого приходили её сообщения. Аарон: Коллекция выглядит неполной. Ваш покойный супруг, я полагаю, был бы не против воссоединения. Жду недостающий экземпляр. Или... вы передумали? Он отправил его и поставил телефон на барную стойку. Экран погас. Аарон снова посмотрел на трости. Он больше не жертва. Не приз. Не хранитель. Он стал катализатором. И он был готов поджечь фитиль. Тишина после отправки сообщения была оглушительной. Аарон не отрывал взгляда от телефона, ожидая ответа, который должен был быть — взрывной, ядовитый, уничтожающий. Он бросил ей вызов в её же стиле, холодный и отточенный. Он требовал последнюю трость, намекая, что её колебания — слабость. Но ответ пришёл не от Элеоноры. Телефон завибрировал, и на экране загорелось имя Кевин. Не сообщение. Звонок. Аарон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сделал глубокий вдох, снова надевая маску безразличия, и принял вызов, не говоря ни слова. — Хороший ход, — раздался в трубке голос Кевина. Он звучал… иначе. Без привычной насмешки, без хрипотцы. Гладко, холодно, почти с уважением. — Провоцировать её на щедрость. Смело. Аарон молчал, давая ему говорить. — Но ты не понимаешь, с чем играешь, — продолжил Кевин. Его голос понизился до опасного шёпота. — Эта трость… та, третья… он не просто умер, мой отец. Он сгнил заживо. От яда, который ему подливала годами та, что сейчас шлёт тебе свои «подарки». Эта вещь проклята. Она несёт на себе отпечаток его агонии. Ты правда хочешь это в своем доме? Аарон замер, его пальцы непроизвольно сжали край стойки. Он смотрел на две изящные палки на полке. Они вдруг показались ему не символами власти, а надгробиями. Орудиями убийства. — Почему ты мне это говоришь? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло. С той стороны линии послышался тихий, безрадостный смешок. — Потому что я не хочу, чтобы ты сгнил заживо. По крайней мере, не от её руки. Если тебя и сожрёт твоя собственная ненависть — это будет мой приоритет. Аарон закрыл глаза. Информация ударила по мозгам, как молотом. Он был втянут не просто в семейный конфликт. Он оказался в эпицентре войны, где в ход шло всё — включая медленное, методичное убийство. — Она… — он не мог выговорить. — Она устраняет препятствия, — холодно закончил за него Кевин. — Всегда. Любыми средствами. И сейчас она видит в тебе препятствие для меня. Или инструмент против меня. Разницы нет. Прозвучал тихий щелчок — Кевин закурил на том конце линии. — Так что твои условия… они всё ещё в силе? — спросил он, выдохнув дым. — Готов ли ты играть с ядом? Или ты предпочтёшь отдать ей назад её «наследие» и бежать, пока не стало слишком поздно? Аарон посмотрел на трости. Теперь они виделись ему в совершенно ином свете. Это были не шахматные фигуры. Это были урны с прахом. Он медленно выдохнул. Страх отступил, сменившись странным, леденящим спокойствием. Он уже был в этом. Уже коснулся этого. Бегство уже не было вариантом. — Мои условия в силе, — произнёс он чётко, глядя в пустоту перед собой. — Но я вношу поправку. Мы играем против неё. Вместе. Или ты боишься собственной матери? Наступила долгая пауза. Аарон почти слышал, как работает мозг Кевина по ту сторону. — Боюсь, — неожиданно тихо признался Кевин. — Но это делает игру только интереснее. Жди инструкций. И… Аарон? — Что? — Не пей ничего, что она тебе предложит. Никогда. Звонок оборвался. Аарон медленно опустил телефон. Он подошёл к стеклянной полке и взял одну из тростей. Дерево всё так же было холодным и гладким. Но теперь он чувствовал под пальцами нечто большее. Историю предательства. И обещание мести. Он не стал убирать их. Он оставил их на виду. Напоминанием. Он больше не просто непредсказуемая фигура на доске. Он стал соучастником. Кевин сделал большой глоток виски, чувствуя, как огонь растекается по груди, но не принося желанного результата. Он смотрел в темноту своего пентхауса, но видел не огни города, а бледное, абсолютно бесстрастное лицо Аарона. Таким он и нужен был ему. Не сломленным, не покорным, а опасным. Живым лезвием, готовым обрезать любого, включая самого Кевина. Он втянул Аарона в эту игру, подбросив его матери, как кость, и теперь… теперь ниточки были в других руках. Аарон больше не дёргался на его крючке. Он принял правила Элеоноры, освоил её ледяную маску и теперь вёл свою собственную партию. И Кевин, к своему собственному ужасу и восхищению, оказался не кукловодом, а всего лишь… участником. Он не мог это контролировать. Не мог предсказать следующий ход Аарона. Не мог купить его, шантажировать или запугать. Единственное, что у него осталось — это та самая, проклятая, всепоглощающая потребность в нём. Никакая другая шлюха, никакой другой восторженный поклонник не мог дать ему того, что давал Аарон — этого чувства полного, тотального разрушения, за которым следовала странная, болезненная ясность. Кевин допил виски и поставил бокал с таким натиском, что стекло треснуло. Он представил, как Аарон ждёт следующего хода Элеоноры. Стоит у той самой стеклянной полки с тростями, его лицо — идеальная копия её собственного, холодного, расчётливого выражения. Без страха. Без страсти. Без чего бы то ни было. И это бесило его больше всего. Он хотел сорвать эту маску. Хотел снова увидеть в этих глазах боль, ярость, отчаяние… ту самую животную, неконтролируемую потребность, что отражала его собственную. Но он не мог. Потому что теперь Аарон играл на его поле. И играл лучше. Кевин провёл рукой по лицу. Усталость внезапно навалилась на него всей своей тяжестью. Он проигрывал. Проигрывал матери, проигрывал Аарону, проигрывал самому себе. Он подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Ему нужен был только Аарон. И единственный способ получить его обратно — перестать пытаться его контролировать. Он закурил, затягиваясь глубоко, пока лёгкие не закричали от protest. Потом достал телефон. Не для того, чтобы звонить или писать. Он просто открыл галерею и нашёл единственное фото, которое сохранил. Секретное. Похищенное. На снимке Аарон спал. После одной из их первых ночей. Его лицо было разбитым, заплаканным, с синяком на скуле и разбитой губой. Но в уголке губ таилась улыбка. Счастливая. Преданная. Безумная. Таким он больше никогда не будет. Кевин выключил телефон и швырнул его через всю комнату. Он проиграл. Пока что. Но игра была далека от завершения. И он не собирался сдаваться. Тишина затягивалась. День прошёл, а на пороге не появился ни один курьер с новым «подарком». Элеонора выжидала, наслаждаясь напряжением, которое должно было сковать Аарона. Но он не чувствовал ни напряжения, ни страха. Только холодную, сфокусированную ярость. Она думала, что держит его на крючке, заставляя ждать её следующего хода. Она не понимала, что пока она выжидала, он уже сделал свой ход. Её правую руку. Вильяма Алана Ревтона. Тень в дорогом костюме, человек, который шептал ей на ухо, подписывал чеки, убирал проблемы. Прекрасный, отточенный инструмент. И такая же прекрасная мишень. Аарон сидел перед открытым ноутбуком, свет экрана отражался в его глазах, лишённых всякого выражения. На столе рядом лежал одноразовый телефон и несколько распечаток. Компромат на Ревтона был… исчерпывающим. Не просто взятки или откаты. Дело о давнем преступлении со свидетелем, которого заставили замолчать. Исчезнувшие документы. Поддельные заключения. Грязь, которую не отмоешь ни какими деньгами. И самое главное — следов Аарона там не было. Всё было аккуратно упаковано и передано в нужные руки через цепочку анонимных посредников. Журналистам с репутацией стервятников. Чиновникам из конкурирующих кланов. Налоговым службам. Как хорошо иметь связи в самых тёмных углах этого города. Связи, купленные не деньгами Элеоноры, а его собственным унижением. Он откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились домиком перед лицом. Он не испытывал удовлетворения. Не испытывал ничего. Только пустоту, которую предстояло заполнить. Его личный телефон завибрировал. Неизвестный номер. Он ответил, не здороваясь. — Миньярд? — голос на том конце был сдавленным, испуганным. Ревтон. — Что ты наделал? Ты… ты сумасшедший! Она тебя сожрёт заживо! Аарон позволил себе улыбнуться. Той самой, холодной улыбкой Элеоноры. — Я не знаю, о чём вы, мистер Ревтон, — произнёс он ровным, вежливым тоном. — Вы, кажется, что-то перепутали. — Не ври! Она уже знает! Знает, что информация утекла! Она… она смотрит на меня так, будто я уже мёртв! — Тогда, возможно, вам стоит бежать, — Аарон скосил глаза на экран, где тикали котировки. Акции одной из компаний Ван дер Вудс уже начинали дрожать. — Пока у вас есть время. Или… попробуйте откупиться. У вас же есть на это средства, верно? Он наслаждался паникой в голосе Ревтона. Это был звук рушащейся империи. Одного кирпичика было достаточно. — Зачем тебе это? — просипел Ревтон. — Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы леди Элеонора поняла, — голос Аарона стал тише и холоднее, — что я не пешка. И что следующие её «подарки» могут иметь… непредсказуемые последствия. Передайте ей это. И пожелайте удачи. Ей она понадобится. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Затем взял одноразовый телефон и отправил заранее заготовленное сообщение на зашифрованный номер. Аноним: Можно публиковать. Первую партию. Он вынул SIM-карту, надломил её и спустил в унитаз. Одноразовый телефон последовал за ней. Вернувшись в гостиную, он подошёл к стеклянной полке. Две трости стояли нетронутыми. Молчаливыми свидетелями. Он не тронул их. Пусть стоят. Скоро, очень скоро, Элеонора сама пришлёт ему третью. Не как дар. Как знак капитуляции. Или как объявление войны. Но теперь инициатива была у него. И он не собирался её упускать. Телефон завибрировал в его руке, заставляя кожу покрыться мурашками. На экране горел номер, который он знал лучше собственного имени. Аарон сделал паузу, позволив ему прозвонить ещё два раза, прежде чем поднести трубку к уху. Он не сказал ни слова, просто дал ему говорить. — Да ты на голову двинутый... — голос Кевина в трубке был сдавленным, в нём читалась дикая смесь эмоций — неконтролируемый восторг и первобытный, животный испуг. — Ты... ты понимаешь, что ты сейчас натворил? Она... она сожрёт тебя. Она сожрёт тебя заживо, и я не смогу... Аарон не дал ему договорить. Его собственный голос прозвучал ровно, холодно, без единой эмоциональной нотки. Он был человеческим айсбергом — лишь малая часть на поверхности, а под ней — километры ледяной, непробиваемой твердыни. — Вы сами сделали меня таким, — отрезал он, и каждое слово падало, как камень. — Оба. Вы хотели сломать меня. Она хотела выточить из меня идеальную куклу. Вам захотелось поиграть в свои извращённые игры. — Он сделал микроскопическую паузу, чтобы его следующая фраза прозвучала абсолютно весомо. — Но вы выбрали не того оппонента. На той стороне линии воцарилась мёртвая тишина. Аарон почти слышал, как в голове у Кевина крутятся шестерёнки, перемалывая эту новую реальность, где он больше не хозяин положения. — Что ты хочешь? — наконец выдохнул Кевин, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а что-то похожее на растерянность. На признание силы. Аарон медленно подошёл к барной стойке, не выпуская телефон из руки. Его отражение в тёмном стекле фасада было спокойным и абсолютно бесстрастным. — Я хочу, чтобы вы оба это поняли. Я не приз. Не вещь. Не пешка. Я — игрок. И если правила вас не устраивают... — он позволил себе лёгкую, ледяную улыбку, которую тот не видел, — то вы всегда можете выйти из игры. Пока ещё можете. Он не стал ждать ответа. Он просто положил трубку. Затем поднял взгляд на две трости на полке. Символы власти, которые теперь работали на него. Игра только началась. И впервые за долгое время Аарон чувствовал, что держит фигуры в своих руках. А не кто-то другой. Стеклянный бокал с остатками дорогого бургундского замер в изящной, но цепкой руке Элеоноры Ван дер Вудс. Она не пила. Она смотрела в темноту за окном своего кабинета, но не видела ни огней города, ни отражения своей безупречной, холодной маски. Впервые за долгую, полную побед и безжалостных решений жизнь, она не знала, что делать. На столе перед ней лежал отчёт. Сухой, лаконичный, ужасающий. Утечка. Компромат на Ревтона уже гулял по рукам, и остановить это было невозможно. Её безупречный механизм дал сбой. И сбой этот был спровоцирован тем, кого она считала всего лишь… развлечением. Глиной в её руках. Она ошиблась. Глина оказалась с лезвиями внутри. Вариант первый: рискнуть. Продолжить игру. Вызвать его. Пригрозить. Раздавить. Она всегда предпочитала этот путь. Сила и страх были её родной стихией. Но сейчас в её уме всплыло лицо сына. Его голос в трубке, полный не привычной ярости, а… восхищённого ужаса. «Он двинутый…» И её собственное, холодное предчувствие: этот мальчик не остановится. Он пойдёт до конца. И он готов утащить её на дно вместе с собой. Цена победы могла оказаться неприемлемой. Вариант второй: отступить. Сдаться. Признать, что она недооценила противника. Оставить его в покое. Сохранить лицо и ресурсы. Но это означало проигрыш. Потерю контроля. И, что было perhaps хуже всего, — признание того, что её сын был прав. Что он нашёл в этом никёмном мальчишке нечто, чего она не разглядела. Её взгляд упал на пустое место на стене, где когда-то висел портрет её покойного мужа рядом с его тростью. Ту самую трость она теперь должна была отдать. Как символ. Как белый флаг. Губы Элеоноры искривились в гримасе, в которой не было ни капли её обычной, холодной улыбки. Это было выражение чистой, неподдельной ярости. Ярости от бессилия. Она медленно поднялась из-за стола и подошла к сейфу, скрытому за картиной. Повернула комбинацию. Дверь открылась беззвучно. Внутри, на бархатном ложементе, лежала третья трость. Самая старая. Самая тяжёлая. Пахнущая пылью, старым деревом и… памятью. Она взяла её. Рука не дрогнула. Она была всё так же холодна и тверда. Но внутри всё кричало от унижения. Она вернулась к столу, взяла свой личный телефон — не тот, что для дел, а другой, простой, с минимальным набором контактов. Набрала сообщение. Краткое. Без обращений. Без намёков на слабость. Просто констатация. Э.В.В.: Курьер будет через час. Игра окончена. Она отправила его и откинулась в кресле, впервые за много лет чувствуя тяжесть лет и груз принятых решений. Она не сдалась. Она отступила для перегруппировки сил. Так она сказала бы себе. Но глубоко внутри, в том месте, где когда-то билось сердце, она знала правду. Она проиграла. Три трости стояли на стеклянной полке, выстроенные в безупречный, молчаливый ряд. Последняя, самая старая, с потёртым серебром и тёмными прожилками на дереве, завершала коллекцию. Идеально. Симметрично. Смертельно. Аарон сидел за барной стойкой, в его руке покачивался бокал с тёмным виски. Он не пил. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле шкафа. И улыбался. Той самой, холодной, безжизненной улыбкой, которой научила его Элеонора. Улыбкой победителя, который даже не заметил своей добычи. Осталось кое-что. Последний штрих. Последний ход в этой партии. Он взял телефон. Его пальцы сами нашли номер, который не нужно было искать в памяти. — Что ты хочешь? — Голос Кевина в трубке прозвучал хрипло, с придыханием. Он курил. Возможно, уже не первую сигарету. Аарон позволил паузе затянуться, наслаждаясь напряжением, которое должно было витать в эфире. — Занят? — спросил он, и его собственный голос был ровным, почти безразличным. — Для тебя нет, — почти сразу выдохнул Кевин, и в его голосе прорвалась знакомая, готовая к бою хрипотца. — Отлично, — Аарон медленно провёл пальцем по краю бокала. — Тогда жду тебя в гости. Он положил трубку, не дав Кевину возможности ответить, задать вопросы, выразить протест. Звонок был не приглашением. Это был приказ. Он отпил глоток виски. Напиток обжёг горло, но не принёс ни тепла, ни успокоения. Только острый, трезвый фокус. Он поднялся и прошёлся по гостиной, поправляя уже и так безупречные складки на скатерти, передвинул бокал на миллиметр влево. Всё должно было быть идеально. Возможно, он пожалеет об этом. О том, что снова впустит этого человека в своё пространство. В свою жизнь. В тот хаос, из которого с таким трудом выбрался. Но скорее всего — нет. Потому что это был не конец игры. Это было её новое начало. И на этот раз правила диктовал он. Он подошёл к полке с тростями, взял среднюю — ту, что принадлежала самому Кевину. Её вес был знакомым и комфортным в его руке. Он ждал. Теперь всё было готово для финальной партии. Звонок в дверь прозвучал ровно, без нажима, но отчётливо, нарушая тишину квартиры. Аарон не торопился. Он медленно поднялся, его пальцы обхватили холодное дерево трости — той самой, что когда-то принадлежала Кевину. Он двинулся по коридору. Тупой конец трости отстукивал по дубовому паркету мерный, неумолимый такт. Стук. Стук. Стук. Как отсчёт последних секунд перед бурей. Он остановился перед дверью. Рука легла на замок. Мгновение тишины, а затем — чёткий, металлический звук поворачивающегося ключа. Дверь распахнулась. Их взгляды встретились через порог. Кевин стоял, засунув руки в карманы кожаного пальто, его поза была небрежной, но каждый мускул был напряжён. Его зелёные глаза, обычно насмешливые или холодные, сейчас светили тусклым, опасным огнём. Взгляд Аарона был ледяным зеркалом. Безупречно пустым. Но где-то в самой глубине, за этой ледяной гладью, тлела крошечная, едва уловимая искра. Искра того самого безумия, что когда-то свела их вместе. Он не сказал ни слова. Просто сделал лёгкий, почти невесомый шаг назад, приглашая войти. Жест был исполнен не покорности, а превосходства. Хозяина, впускающего гостя на свою территорию. Кевин переступил порог. Его плечо слегка задело плечо Аарона, и между ними пробежала почти осязаемая молния — заряд давней ненависти, похоти и какой-то извращённой связи. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Замок щёлкнул. Они остались одни в тишине его гостиной, под пристальным взглядом трёх тростей на полке. Замкнутые в пространстве, где пахло дорогим виски, старым деревом и не высказанными угрозами. Игра началась. Снова. — Что ты хотел? — голос Кевина был низким, обрывистым. Он стоял посреди гостиной, не снимая пальто, словно готовый в любой момент развернуться и уйти. Но его взгляд, тяжёлый и пристальный, выдавал обратное. Аарон медленно отставил трость в сторону, освобождая руки. Он повернулся к бару, спиной к Кевину, демонстративно показывая, что не видит в нём угрозы. — Во-первых... — начал он, наливая в два бокала виски. Его голос был спокоен, почти ленив. — Потешить свое эго. Всё же я вызвал тебя к себе домой. Как шлюху. Без объяснений. И ты пришел. Он услышал, как за спиной сдвинулась ткань пальто, как участилось дыхание. Он не оборачивался. — А во-вторых? — прошипел Кевин. В его голосе уже слышалась та самая опасная хрипотца, предвещающая бурю. Аарон наконец повернулся, держа в руках два бокала. Он протянул один Кевину. Его глаза были по-прежнему пусты, но уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. — Во-вторых... — он сделал небольшую паузу, наслаждаясь моментом. — Ну, это мы посмотрим по количеству выпитого алкоголя. И по твоему поведению. Кевин замер с протянутым бокалом в руке. Его мозг, привыкший к сложным психологическим играм, на мгновение завис, обрабатывая эту простую, наглую провокацию. Прошло секунд восемь. Десять. И тогда его глаза вспыхнули. Не яростью. Не ненавистью. Тем самым знакомым Аарону пламенем — тёмным, животным, ненасытным. В них читалось понимание, насмешка и дикое, неконтролируемое возбуждение. Он рывком принял бокал, его пальцы сжали стекло так, что оно чуть не треснуло. — Надеюсь, у тебя хорошо заполнен бар, — голос Кевина прозвучал глухо, но в нём уже слышались обертоны той самой, старой игры. — А то твоё «во-вторых» может оказаться очень, очень коротким. Он отпил залпом, не отрывая горящего взгляда от Аарона. Вызов был принят. Через сорок минут Аарон уже был усажен на барную стойку.... — Я вообще-то здесь ем, — голос Аарона прозвучал ровно, но с лёгкой, едва уловимой дрожью, которую он не смог подавить. Его пальцы вцепились в край стойки, костяшки побелели. Кевин оторвался от его шеи, его дыхание было горячим и влажным на коже. Зелёные глаза, затуманенные алкоголем и желанием, сверкнули в полумраке комнаты. — Ну уж прости, — прохрипел он, и в его голосе звучала та самая, знакомая до боли, хищная нежность, смешанная с нетерпением. — Я слишком долго этого ждал... Он не дал Аарону возможности ответить, снова припав к его коже, но теперь выше, у самого чувствительного места под ухом. Его зубы сжались — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы заставить Аарона резко выдохнуть и откинуть голову назад, уперевшись затылком в шкаф с посудой. Стеклянные полки слегка задребезжали. Тихий, предательский стон вырвался из его губ, заглушая звук этого дребезжания. Он ненавидел себя за эту слабость, за это мгновенное рабское подчинение старой, проклятой связи. Но его тело, его предательское тело, уже отвечало на прикосновения, вспоминая всё, что было между ними. — Слишком... долго, — повторил Кевин шёпотом прямо в его ухо, и его руки скользнули под тонкую ткань рубашки Аарона, ладони оказались на его боках, влажные от виски и жаркие. — И ты... ты тоже ждал. Не ври мне. Один из бокалов, оставленных на стойке, с грохотом упал на пол, разбившись вдребезги. Но никто из них не обратил на это внимания. Аарон впился пальцами в волосы Кевина, притягивая его ещё ближе. Их поцелуй не был нежным — это была битва, сшибка зубов, вкус виски и давней, невысказанной ярости, которая в одно мгновение превратилась в чистую, обжигающую потребность. Сердце Аарона пропустило удар, замерло, а затем заколотилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Он целовал его так, будто хотел вырвать их обоих из этой проклятой вселенной, где они были врагами, и перенести в ту, где остались только они — их тела, их боль, их невозможная, токсичная связь. Кевин выдохнул резко, как будто его ударили под дых. Он забыл, как дышать. Его руки, цепкие и сильные, обхватили бёдра Аарона, подняли его с барной стойки так легко, будто он ничего не весил. Они не пошли к кровати. Она была слишком далеко, за горизонтом. Кевин донёс его до дивана, сбросил на мягкую кожу и навис над ним, загораживая собой весь мир. Его глаза пылали в полумраке, дикие, безрассудные. — Главное... — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, пока его руки рвали пуговицы на рубашке Аарона, — ...это ты. Только ты. Он снова нашел его губы, его шею, его ключицы. Горячее тело под ним выгибалось, отвечая на каждое прикосновение, каждый укус, каждый шёпот. Это была бездна. Та самая, знакомая, страшная и манящая. И Кевин падал в неё снова, без малейшего сопротивления. Молнии на штанах расстегнулись с резким, сухим звуком, и ткань сползла вниз, освобождая кожу для жадных прикосновений. Всё произошло стремительно, почти яростно — как будто любая секунда промедления была предательством. Аарон оказался сверху, оседлав Кевина, но сегодня всё было иначе. Не было и тени того унизительного подчинения, той роли послушной вещи, которую он когда-то играл. Сегодня он смотрел на Кевина сверху вниз как равный. Как партнёр. Его пальцы вцепились в расстёгнутую рубашку Кевина, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Их губы снова встретились в поцелуе — не в битве, а в немом, отчаянном диалоге. Это был поцелуй, в котором растворялись все маски, все роли, вся ложь. Аарон срывал её с себя, и Кевин отвечал ему тем же. В этом тесном пространстве между двумя телами не было места ни для кого другого. Их немые разговоры были понятны только им двоим. Взгляд, жест, сдавленный вздох — им не нужны были слова. Всё было сказано в резких, глубоких толчках, в том, как Кевин впился пальцами в его бёдра, направляя и удерживая, и в том, как Аарон в ответ закинул голову, обнажив уязвимую линию горла. Движения были резкими, почти грубыми — сказывался долгий перерыв, непривычный темп. Аарон чувствовал, как внутри всё закипает и плавится, и ему пришлось откинуть голову ещё дальше, прикрыть рот ладонью, чтобы сдержать слишком громкие, срывающиеся стоны. Но сдерживался он плохо. Сдавленные, хриплые звуки всё равно вырывались наружу, и он знал, что они сводят Кевина с ума. Знал по тому, как тот глубже входил в него, по тому, как его собственное имя звучало на его губах — не приказом, а молитвой. Его рука соскользнула со рта, упала на напряжённую грудную клетку Кевина, чувствуя бешеный стук его сердца под пальцами. Они падали в бездну вместе, и на этот раз Аарон не боялся. Он шёл туда сам. Вот это оно. То самое, острое и всепоглощающее, чего ему всегда не хватало в правильном, безопасном мире с Райаном. Не нежность, не забота, а вот эта дикая, всесокрушающая буря. Ему был нужен этот хаос, этот неистовый темп, этот партнёр, который не боялся сломать его и быть сломленным в ответ. Ему был нужен Кевин Дэй. Только он. Аарон опустился до конца, с поразительной, почти болезненной точностью, и член Кевина вошёл в него по самое основание, заполняя его целиком, до самой глубины, где таились все его самые тёмные, самые потаённые желания. Воздух вырвался из его лёгких протяжным, сдавленным стоном. Он чувствовал, как конец Кевина упирается в него изнутри, давит на ту чувствительную точку, что заставляла всё его тело содрогаться в спазмах. На его плоском, напряжённом животе проступил отчётливый, неприличный бугорок. След вторжения. След власти. Кевин приложил к нему кончики пальцев, и лёгкое, почти экспериментальное давление обернулось электрическим разрядом, пронзившим Аарона от живота до самых пяток. Комнату пронзил резкий, громкий, похабный стон, сорвавшийся с его губ без всякого стыда или попытки сдержаться. Это был звук чистейшего, животного удовольствия, разбивающего все барьеры. Этот звук вырубил Кевину последние тормоза. В висках застучала кровь, заглушая всё остальное. Мир сузился до горячего тела под ним, до содрогающегося влажного тепла, до этих громких, развратных стонов, которые лились теперь непрерывным потоком. Аарон уже лежал под ним, запрокинув голову, он закатил глаза от переизбытка эмоций, а на шее и груди уже проступали свежие, багровые метки — немые свидетельства собственности Кевина. Он двигался теперь с яростной, неистовой силой, вырисовывая свои метки не только на коже, но и глубоко внутри, в самом нутре Аарона, пытаясь впечатать себя в него навсегда, стереть память обо всех остальных, о всех тех, кто был до него и кто мог быть после. Это было не просто занятие сексом. Это было утверждение. Возвращение. Признание. И Аарон принимал это всё, каждый толчок, каждый укус, каждый стон, потому что это было именно то, чего он хотел. То, без чего он не мог дышать. Они не помнят как оказались на кровати... Когда оргазм настиг Аарона, мир сузился до белого шума в ушах и судорожных сокращений собственного тела. Он не мог думать, не мог дышать, не мог ничего, кроме как издавать хриплые, срывающиеся стоны, в которых тонуло всё — и боль, и ярость, и та пустота, что так долго разъедала его изнутри. Он кончил между их тел, его пальцы впились в спину Кевина, оставляя красные полосы. Кевин, доведённый его отчаянными спазмами и этими дикими, похабными звуками, последовал за ним почти сразу же. Его собственное тело напряглось, и он с глухим стоном, больше похожим на рык, отпустил себя, заполняя Аарона горячими пульсациями, в которых было больше признания, чем в любых словах. Они рухнули на промокшие простыни, тяжело дыша, покрытые потом и спермой, следами их яростной одержимости. Силы едва хватило, чтобы доползти до душа и смыть с себя самые очевидные следы битвы. Вернувшись в постель, Кевин без слов притянул Аарона к себе, обвив его руками так крепко, будто боялся, что тот рассыплется в прах или испарится с первыми лучами солнца. Его губы прикоснулись к влажным волосам на затылке блондина. Потерять его снова... эта мысль была острее и страшнее любой физической боли. Он не повторит этой ошибки. Не отпустит. Утром, когда первый свет пробивался сквозь щели в шторах, Аарон ещё спал, разметавшись по подушке. Его лицо, обычно застывшее в безупречной маске, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. На щеке отпечаталась складка от простыни, ресницы отбрасывали тени на бледную кожу. Он дышал ровно и глубоко. Кевин, не вставая с постели, достал телефон. Он не стал искать ракурс, не стал придумывать позу. Он просто сделал снимок. Крупным планом. Спящее лицо Аарона, его умиротворённое, уставшее выражение, следы поцелуев на шее, которые уже начинали отливать синевой. Это фото было куда более искренним, чем то, прошлое, украденное. В нём не было боли и разрушения. В нём было... доверие. Хрупкое, едва уловимое, но настоящее. Он сохранил снимок в зашифрованной папке. Не как трофей. Как обещание. Самому себе. — Ты знаешь, что нельзя фотографировать спящих людей, — голос Аарона прозвучал тихо, но чётко, хотя глаза его были закрыты. Он не двигался, лишь губы чуть тронулись. — Примета плохая. Кевин не успел убрать телефон. Он замер, пойманный с поличным, но не испытывающий ни капли раскаяния. — Я в такое не верю, — парировал он, его голос прозвучал немного сипло от недавнего сна и вчерашнего виски. Прошла всего секунда. Мгновение. И мир перевернулся. Резким, отточенным движением Аарон перекатился, сбросил его на спину и навис над ним, зажав его запястья по бокам от головы. Кевин ахнул от неожиданности, но не стал сопротивляться. Картина, открывшаяся ему, сбила дыхание. Аарон, освещённый утренним солнцем, пробивавшимся сквозь шторы. Его шея и ключицы были покрыты свежими, тёмно-багровыми засосами — печатью их вчерашней ярости. Светлые волосы спадали на лоб, отбрасывая тень на глаза, в которых плясали опасные, манящие искорки. А на его губах играла та самая, лукавая, едва заметная улыбка, которая сводила Кевина с ума с самой первой встречи. — Не веришь? — Аарон наклонился ниже, его дыхание коснулось губ Кевина. — А в то, что я сейчас могу сделать с твоим телефоном и этой фотографией, поверишь? Туман в голове Кевина сгущался с каждой секундой, превращаясь в густой, тягучий мёд. Он не мог оторвать взгляда от этого вида. От этого сочетания абсолютной власти и беззащитной красоты. — Попробуй, — выдохнул он, и это прозвучало как вызов и как мольба одновременно. Аарон рассмеялся тихо, почти беззвучно, его улыбка давала понять, что утро только начинается, и правила этой игры ещё не написаны. Он отпустил запястья Кевина, и те немедленно обвили его, притягивая вниз, в объятия, в жар двух тел, спятивших под одним одеялом. Аарон мягко опустился на него, и немой вопрос моментально получил ответ — твёрдый, уверенный стояк Кевина упёрся в него, безошибочно находя своё место даже сквозь ткань простыни. Аарон на мгновение замер, позволив волне предвкушения захлестнуть его, потерявшись в ритме бёдер, которые сами начали двигаться, мелко и предательски потираясь о него. Его взгляд был прикован к лицу Кевина — к его распахнутым, тёмным от желания зрачкам, к припухшим губам, которые он закусывал, пытаясь сдержать стон. И тогда Кевин потянулся к его шее, не для того, чтобы оставить новый след, а чтобы притянуть его лицо к своему для поцелуя. Их губы встретились — губы Аарона были сухими, обветренными за ночь, но язык Кевина быстро исправил это, влажно и настойчиво скользнув внутрь, заставляя Аарона вздрогнуть и ответить тем же, с той же жадностью. Одной рукой Аарон упёрся в изголовье, чтобы не потерять равновесие, а другая, свободная, потянулась к прикроватной тумбочке. Его пальцы нащупали знакомый холодный пластиковый флакон со смазкой. Он схватил его с натренированной лёгкостью, и щелчок открывающейся крышки прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Он не отрывался от поцелуя, пока его пальцы, липкие и холодные, скользнули между их тел, туда, где пульсировала самая настоятельная потребность, готовя его, растягивая, вызывая на своём пути тихий, сдавленный вздох у него самого и глухое рычание где-то в груди Кевина. Всё было знакомо до боли. И всё — совершенно по-новому. КОНЕЦ. Жесть, мне было стыдно это перечитывать.... Надеюсь вам понравилось)