Часть 1
Он говорит что-то. Слова. Слова ничего не значат. Только его страх имеет вкус. Только его паника придает сил этим конечностям, что стали моими и не моими.
Ударить. Поймать. Задушить. Начать снова.
Бесконечный круг, за который Он держит нас обоих. Нас всех.
Азур не ответил. Он просто шел вперед, его фигура, искаженная темной жижей, плыла сквозь туман этой проклятой долины. Фиолетовые глаза, единственное, что осталось от прежнего Азура, сияли с холодным, нечеловеческим светом из-под полей шляпы. Того самого головного убора, что когда-то был коричневым и уютным, а теперь стал черным и на нем корчилось зловещее прорисованное лицо — насмешливая гримаса. Четыре щупальца извивались за его спиной, как кнуты, готовые к удару. Ту Тайм сжал в потной ладони рукоять ритуального кинжала — того самого. Его единственное оружие. Его вечное напоминание. — Я не хотел! — выкрикнул он, и слова повисли в воздухе жалкой, никчемной мольбой. — Азур, прошу... Но «Азур», каким он был, был мертв. Убит им же. А это существо перед ним было его творением, его наказанием, орудием Спектра. Оно лишь рычало, низкий звук, больше животный, чем человеческий, и сделало очередной выпад. Ту Тайм отскочил, чувствуя, как ветер от удара щупальца зашевелил его растрепанные волосы. Он парировал второе щупальце клинком, металл звякнул о что-то твердое и скользкое. Он кружил, отступал, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Любовь, преданность, безумие культа — все смешалось в клубок панического ужаса. Он увидел шанс. Не чтобы убить — он уже совершил эту ошибку раз и навсегда. А чтобы... он сам не знал, чтобы что. Обезоружить? Убедить? Прикоснуться? С криком он рванулся вперед, не в сторону, а прямо на Азура, целясь клинком в тот ужасный символ — шляпу. Это была отчаянная, безумная атака. Азур, удивленный такой наглостью, чуть замер. Щупальце метнулось к груди Ту Тайма, но было поздно. Клинок со скрежетом вонзился не в голову, а в туго натянутые поля шляпы. Мощный удар отшвырнул Ту Тайма назад, но оружие осталось в мишени, намертво пригвоздив зловещий головной убор к земле. И наступила тишина.Шум... стихает. Шепот не исчез, нет. Он стал тише, словно из соседней комнаты. Давящая тяжесть на висках, на плечах — исчезла. Голова... легкая. Пустая. Впервые за так долгое время я могу... думать. Не просто реагировать. Думать.
Азур замер. Его щупальца обвисли. Он медленно, будто в замедленной съемке, поднял руку и потрогал свою голову. Шляпы на ней не было. Она лежала на камнях, пронзенная, искаженное лицо на ней казалось просто рисунком. И тогда Ту Тайм увидел. Увидел его глаза. Фиолетовые, знакомые до боли. Гнев в них не утих, но он потускнел, уступив место чему-то другому — растерянности, боли, проступившей сквозь толщу чужеродной воли. Этот взгляд обжег сильнее, чем любое щупальце. Ту Тайм застыл, забыв о бегстве. И это была его ошибка. Щупальце, уже беззвучно, метнулось к нему. Не для убийства. Оно обвилось вокруг его талии с силой удава, подняло в воздух и с размаху швырнуло в ближайшую скалу. Мир взорвался ослепительной вспышкой боли, и затем наступила тьма.Почему я сделал это? Почему я швырнул его? Не чтобы убить. Чтобы... остановить. Чтобы он замолчал. Перестал смотреть на меня этими глазами. Чтобы...
***
Я должен... я должен...
Я опускаюсь на корточки, потом сажусь на холодный камень, не отпуская его. Мне нужно... убедиться. Что он цел. Что он здесь. Щупальца сами обвиваются вокруг него, притягивая его ко мне.
Слишком грубо? Я ослабляю хватку. Он хрупкий. Всегда был.
Тепло. Он теплый. Живой. Его волосы пахнут пылью и... чем-то знакомым, что я не могу вспомнить, но что заставляет что-то внутри сжиматься от боли.
Паслён? Что-то связывает меня с этим цветком... не могу вспомнить...
Я не должен этого делать. Он увидит. Он воспользуется этим. Он... Он притворился бы? Нет. Он не притворяется. Он не умеет.
Он всегда был ужасным лжецом.
***
Сознание возвращалось неохотно, продираясь сквозь густой, вязкий туман беспамятства. Оно плыло, как пузырь воздуха со дна глубокого омута, медленно и неуверенно. Первым сквозь боль и дезориентацию прорвалось ощущение… тепла. Не того, что дарит жизнь или солнце, а скупого, глухого тепла, исходящего от чего-то большого и неподвижного. И ритма. Глухого, мерного биения, отдававшегося в его собственной спине, в виске, прижатом к чему-то твердому, но живому. Этот стук был знакомым до боли. Так знакомым, что на него не обращаешь внимания, пока он не исчезнет. Пока он снова не вернется. Ту Тайм открыл глаза. Мир плыл, расплывающиеся пятна серого и черного медленно складывались в очертания. Над ним простиралось бестелесное небо искаженной реальности — плоский, грязно-серый купол без солнца, без облаков, без намека на жизнь или перспективу. Оно давило. Голова раскалывалась, пульсирующая боль исходила из точки на затылке, где камень оставил свой жестокий след. Все тело ныло, протестуя против каждого малейшего движения. И тогда, с леденящей душу ясностью, он осознал. Он лежал на боку, в неестественной, скованной позе. Его спину и затылок к чьей-то груди плотно, почти удушающе, прижимало нечто гладкое, упругое и прохладное — щупальце. Его тонкая ткань боди не была преградой для этого странного, инопланетного прикосновения. Два других были обвиты вокруг его бедер и запястий, как живые, дышащие путы. Они не сдавливали до боли, не оставляли синяков, но их сила была очевидна и неоспорима. Это не было объятием в привычном смысле. Это была смирительная рубашка, сплетенная из плоти и тьмы. Это была клетка из плоти, в которой тюремщиком был тот, кого он любил больше жизни и предал хуже смерти. Азур сидел, прислонившись спиной к скале, и смотрел в пустоту. Его лицо, больше не скрытое тенью шляпы, было искажено внутренней борьбой. Глаза то сужались, наполняясь привычной яростью, то теряли фокус, становясь глубокими и печальными. Он дышал медленно и глубоко, и Ту Тайм чувствовал каждое движение его грудной клетки. Ту Тайм мог разглядеть каждую деталь. Длинные ресницы, подернутые легкой дымкой жижи, темные круги под глазами, говорящие о бесконечном утомлении, даже если сам уставший этого не осознавал. Глаза Азура были зеркалом этой борьбы: они то сужались, и тогда в их глубине вспыхивал знакомый холодный огонь ярости, та самая неумолимая жажда разрушения, что гнала его по пятам, то они теряли фокус, становясь стеклянными, глубокими и невыразимо печальными, словно на мгновение прорываясь сквозь толщу тьмы к чему-то настоящему, запертому и искалеченному. Он дышал. Медленно и очень глубоко. Его грудная клетка под темным, блестящим панцирем жижи поднималась и опускалась с почти ритуальной размеренностью. И Ту Тайм, прижатый к нему, чувствовал каждое это движение. Ощущал низкий рокот вдоха и выдоха, чувствовал, как расширяются ребра под его щекой. Этот ритмичный, живой гул был гипнотическим. Он противоречил всему: неестественности щупалец, искаженной реальности вокруг, самой ситуации плена. Это был ритм Азура. Его Азура. Тот самый, под который он засыпал, положив голову ему на грудь, в те времена, что теперь казались нереальным сном. Одно из щупалец, то самое, что обвивало его руку, двигалось. Медленно, почти застенчиво. Движение было монотонным, механическим, словно заведенная машина, но в нем угадывалась тень чего-то большего — смутная память о утешении, о ласке, о чем-то, что никак не вязалось с обликом охотника и убийцы.Одно щупальце... оно движется само. Гладит его руку. Это я? Это делаю я? Да. Потому что я не могу сделать это рукой. Руки в перчатках слишком тяжелы, слишком грубы для этого. А щупальце... оно может быть нежным. Он не увидит. Он спит.
И на мгновение, всего на одно короткое мгновение, Азур наклонил голову и прижался губами к растрепанным волосам Ту Тайма. Это не было поцелуем. Это было бессловесное, горькое прикосновение тоски, прорвавшееся сквозь чары. Затем его тело снова напряглось, щупальца сжались чуть сильнее, и фиолетовые глаза, полые и пустые, устремились в туман. Момент прошел.Он ненавидит эти щупальца. Боится их. А сейчас... он не отстраняется. Он просто дышит. Его дыхание синхронизируется с моим. Как раньше...
Воспоминание — как удар ножом. Острый. Яркий. Его смех. Его рука на моей. Доверие. А потом — сталь между ребер. Непонимание. Предательство.
Ярость возвращается волной. Чёрная, сладкая. Да! Он заслужил это! Он заслужил всё это! Убить его! Вернуть его и снова гнаться!
Я сжимаю кулаки. Щупальца напрягаются, готовые сломать кости. Его лицо искажается во сне от дискомфорта. Он хмурится.
И ярость отступает, смытая новой волной — тоски. Такой всепоглощающей, что нечем дышать.
Но Ту Тайм знал. Он чувствовал. Где-то там, под толщей тьмы и гнева, все еще был он. Его Азур. И он закрыл глаза, притворяясь все еще бессознательным, позволяя этому странному, ужасному объятию длиться еще хотя бы секунду, еще один вдох, еще один удар сердца — украденную благодать перед неизбежным возвращением в хижину.Я ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он сделал с нами. Я ненавижу себя за то, что позволил. И я...
...Я скучал по нему.
Шепот в голове усиливается. Тяжесть возвращается. Игра еще не окончена. Охотник должен сделать свой ход.
Но не сейчас. Еще минуту. Еще один вздох. Еще одно прикосновение к его волосам.
Пока он не проснулся. Пока я снова не стал для него монстром.
