«Жена Царя»

«Горько! Горько!» — раздался хоровой крик. Все подняли чаши и отпили вино, слышался звон бокалов, смех и весёлые возгласы. Анна и Дмитрий снова встали. Царь остановился на мгновение, пристально глядя на неё. Девушка дрожала, в глазах уже мерцали слёзы — смесь страха и волнения. Вдруг Димитрий резко подхватил её на руки и подмигнул. Анна ахнула, сердце ёкнуло — она испугалась. И тут он неожиданно поцеловал её. Глубокий, стремительный поцелуй, от которого у Анны захватило дыхание. Вокруг все снова цокали чашами, пили вино, но Анна почти не замечала происходящего. Она пыталась оттолкнуть его рукой, положив её на его грудь, тихо стонала, прося отпустить. Но Дмитрий, не отрываясь, закрыл глаза, прижал её плотнее, и резко опустил вниз. Анне стало больно, её дыхание сбилось. Наконец поцелуй закончился. Они отлипли друг от друга. Анна стояла, задыхаясь, обессиленная, а Димитрий смотрел на неё, тихо улыбаясь, будто проверяя её реакцию. — Ты жива? — тихо спросил он, слегка касаясь её руки. — Д…да… — выдавила она, едва находя силы говорить. После короткой паузы они снова сели за стол. Вино уже не казалось таким горьким, еда — такой же пустой формальностью, но атмосфера смягчилась. Анна потихоньку отдышалась, а взгляд Димитрия не отрывался от неё, полный интереса и… чего-то, чего она ещё не могла понять. Пир продолжался, смех, музыка и звон бокалов вновь заполнили зал. Но для Анны и Дмитрия весь мир сузился до одного взгляда, одного дыхания, одного сердца, которое бешено билось под рядом стоящим столом. Пир продолжался, но царя и новую царицу вскоре отправили в опочивальню. Царь ненадолго отошёл, а служанки начали расстилать постель. Анна села за стол, сняла свой кокошник и расплела волосы. Они мягко спадали на плечи, но сердце её бешено колотилось. Ей было безумно страшно. Она оглядывалась на служанок, хотела расспросить их обо всём: что будет, как себя вести, что нужно делать в эту ночь. Но сдерживала себя — считала это неуместным. Слёзы сами стекали по щекам, трепет сковывал её тело. — Не плачь, детка, — тихо сказала служанка, аккуратно поправляя волосы Анны. — Всё будет хорошо, ты не одна. — А… а что будет дальше? — робко спросила Анна, опуская глаза. — Как… как всё должно происходить? — Спокойно, — сказала бабка Софья, что наблюдала за подготовкой, — ты будешь рядом с царём. Слушай его слова и делай так, как он говорит. Остальное — не твоя забота. Анна кивнула, но трепет внутри неё только усиливался. Вдруг дверь тихо отворилась, и вошёл Димитрий. Анна вздрогнула, сердце сжалось от страха, но бабка Софья мягко подтолкнула её вперед: — Будь спокойна, — прошептала она. Царь подошёл к ней, строго глядя, но не торопясь. Он помог Анне подняться и осторожно провёл рукой по её плечу, чтобы направить к кровати. — Садись рядом, — сказал он коротко, почти грубо, но в голосе сквозила забота. — Я не причиню тебе вреда. — Г-государь… — тихо вымолвила Анна, пытаясь справиться со страхом. — Не бойся, — ответил Димитрий, сжимая её руку в своей. — Всё будет спокойно. Мы просто сидим рядом. Они уселись на кровати. Анна всё ещё дрожала, но почувствовала силу и уверенность в прикосновении царя. Он аккуратно поправил её покрывало, чтобы ей было удобно, и слегка прикоснулся к её плечу, давая понять, что рядом и что ей нечего бояться. — Ты… волновалась? — спросил он тихо, глядя в глаза. — Да… — призналась Анна. — Мне страшно… — Это нормально, — сказал он спокойно. — Страх — это часть нового. Но мы справимся. Бабка Софья вышла, оставив их вдвоём. Анна почувствовала, как трепет постепенно смешивается с интересом и лёгким облегчением. Их руки всё ещё переплетались, взгляд говорил больше, чем слова. — Спокойной ночи, Анна, — тихо сказал Димитрий. — Завтра будет новый день, и мы справимся вместе. Анна кивнула, стараясь успокоить дыхание. Ночь была полна трепета, волнения и осторожного доверия, начало новой жизни вместе с царём. Утро после брачной ночи Царь Димитрий ещё спал крепко, тяжело дыша. Анна открыла глаза первой. Тело её было вялым, душа — смущённой. В груди боролись два чувства: стыд и какая-то непонятная радость. Она тихо, боясь разбудить мужа, села на край постели. Взгляд её упал на простыню. — Господи милостивый… — прошептала она и закрыла рот рукой. На белой ткани было пятно крови. Анну затрясло, дыхание сбилось. Она быстро накинула на себя лёгкую накидку и почти выбежала в соседнюю горницу. Там, у стола, сидела бабка Софья, старая и мудрая, щёлкала семечки да что-то бормотала себе под нос. Увидев Анну, бабка поднялась, всплеснула руками и тут же подошла. — Ох, матушка-Царица! — обняла её крепко. — Малое ещё дитё, всего четырнадцать лет, а ночь-то уж познала… Боже, Боже! Анна уткнулась лицом в её плечо и тихо заплакала. — Тише, тише, голубушка, — гладя её по косам, шептала бабка. — Слёзы твои нынче ни к чему. Всё позади, а впереди новая жизнь. Они сели за стол. Анна держала руки на коленях, не зная, с чего начать. — Мне… больно, бабушка… — наконец вымолвила она шёпотом. — Внизу живота, да и бёдра так тянут, будто не мои. Я думала… что умру этой ночью. Бабка усмехнулась добродушно и перекрестилась. — У всех так, матушка, — сказала она. — У всякой жены первый раз тяжёлый, боль терпеть доводится. Так уж Господь устроил. Не бойся. Пройдёт, и забудешь. Анна смотрела на неё большими глазами, блестевшими от слёз. — А если… я больше не смогу ходить? Если… со мной что-то не так? — Ну что ты, дурочка! — бабка взяла её ладони в свои. — Всё с тобой ладно, всё по Божьей воле. Теперь главное — чтоб наследников много родила Царю. Много! Да чтоб Господь мальчиков послал, богатырей крепких! Софья перекрестилась трижды. Анна склонила голову. — А если он… будет ко мне снова приходить? Я боюсь… — Будет, будет, — строго ответила бабка. — Ты теперь жена его, матушка-Царица. Должна принимать его ласку и не перечить. Терпи, и будет тебе честь великая. Анна всхлипнула. — Я ведь ещё дитя, бабушка… — Была дитём, да с этой ночи уж жена государева! — твердо сказала Софья. — Забудь про детство. Теперь ты матушка для всей земли Русской. Анна долго молчала, глядя в стол. Бабка погладила её по плечу, смягчилась: — Ну, пойдём, моя голубушка. Негоже тебе всё в сорочке сидеть. Надобно в царские одежды облачиться. Ты же теперь — матушка Царица! Анна всхлипнула ещё раз, кивнула, и они обе поднялись. — Пошли, — улыбнулась Софья, — я тебя переодену. В гардеробную ступай, красота твоя нынче всякому видна будет. И они пошли вместе — бабка уверенно, твёрдой походкой, а Анна тихо, неуверенно, прижимая руки к груди, словно хотела спрятать своё новое, ещё непривычное для неё достоинство — быть женой Грозного царя. Анну одели в царские одежды. На ней была новая парча, расшитая золотыми нитями, на плечах лёгкий плащ, в косу вплели жемчужные нити. Софья любовалась ею, поправляла каждую складку. — Вот, матушка, — приговаривала бабка, — нынче ты словно сама Богородица на иконах. Глянь на себя, царевна, диво-дивное! Анна посмотрела в медное зеркало и невольно улыбнулась. Сердце согрелось: она почувствовала себя настоящей Царицей. — Красиво… — прошептала она. — Никогда ещё не носила такого… — Так и должно быть, — кивнула Софья. — Ты теперь государыня, тебе и наряды царские к лицу. Они вернулись в горницу, где стоял стол. Анна присела, поправила рукава и даже на миг забыла свои страхи. Но как только вспомнила — холод пробежал по коже. В памяти встал Димитрий, его суровое лицо, его тяжёлые объятия… и та ночь, где радости почти не было, а только боль и стыд. Она вздрогнула. — Что с тобой, матушка? — сразу подметила Софья. — Я… — Анна опустила глаза. — Я всё думаю о нём… о муже моём. Как он вчера… как мне было тяжко. Слёзы снова блеснули. Бабка придвинулась ближе. — Ну-ну, не реви. Всё то по Божьей воле, — строго, но ласково сказала Софья. — Муж — твой господин. Что он делает — всё законно. Ты лишь прими и терпи, тогда Господь благословит. Анна кивнула, вытирая глаза. — Я себя уговариваю… что он теперь муж мой, что я обязана ему… и вроде легче становится. — Так и надо, — похвалила бабка. — С такою мыслью живи — и всё тебе легче будет. Анна замялась, потом прошептала: — Бабушка… там… на кровати… кровь… Софья даже рукой всплеснула. — И слава Богу! Вот то-то радость великая! Это знак, что ты чистая была, непорочная, а нынче женой стала. Анна испуганно подняла глаза: — Но… это ведь страшно… вдруг Царь разгневается? — Да что ты! — усмехнулась бабка. — Наоборот, он обрадуется. Для мужа то гордость — знать, что жена честная досталась. А простыню уберём, не бойся. Как Царь проснётся — служанки сменят, и никто худого слова не скажет. Анна тихо вздохнула. — А у меня сердце всё равно дрожит… будто я в пропасть гляжу. — Ничего, матушка, привыкнешь, — Софья обняла её за плечи. — Первая ночь всегда трудна. А дальше полегчает. Вот увидишь — сама потом к нему тянуться станешь. Анна в смущении покраснела. — Ох, бабушка… не знаю… — Знаешь, знаешь, — хитро подмигнула старуха. — У жены всё так. Сначала плачет, потом сама мужа ждёт. Терпи да молись, а Бог управит. Анна кивнула, успокаиваясь. Она взяла в руки кубок с квасом и впервые за утро улыбнулась, но внутри всё ещё тихо шептала себе: “Он муж мой… такова воля Божья… я должна терпеть”. Солнце пробивалось в горницу сквозь тяжёлые занавеси. Анна сидела у зеркала, трогала свои новые украшения и всё ещё не могла поверить, что теперь она — Царица. Лицо её было серьёзное, а глаза чуть красные от слёз и бессонной ночи. За её спиной раздался тяжёлый вздох — Царь Димитрий проснулся. Он приподнялся, нахмуренный, с растрёпанными волосами, посмотрел на неё. Анна вскочила со стула, поспешно поклонилась: — Государь… ты проснулся… Он встал, подошёл к ней, всё ещё хмурый, голос низкий, сонный: — Что ж ты так рано поднялась, Анна? Царице подобает отдыхать рядом с мужем. Она опустила глаза: — Не могла уснуть… сердце тревожит… Димитрий приблизился, его рука коснулась её плеча. — Ты недовольна брачной ночью? — сказал он почти шёпотом, но в голосе звучала суровость. Анна вздрогнула. — Н-нет, государь… просто я… ещё не привыкла… Он приподнял её лицо рукой, заставил смотреть прямо в глаза: — Смотри на меня, жена моя. Я твой муж. И теперь ты навеки со мной. — Я… стараюсь, государь, — прошептала она. — Старайся крепче, — нахмурился Димитрий. — Я не люблю, когда жена боится меня. Ты должна быть гордой, как Царица. Анна покраснела, и всё же, набравшись смелости, сказала: — Я боюсь… потому что ты сильный… и строгий… а я ведь ещё дитя… Димитрий усмехнулся, положил ладонь ей на шею. — Дитя? С этой ночи ты уже женщина. И не просто — а жена Царя. Запомни это. Она дрожала, но кивнула: — Я запомню, государь… Он провёл рукой по её косе, по жемчугу в волосах. — Вот так лучше. Я хочу видеть рядом с собой жену не плачущую девицу, а истинную Царицу. Анна робко улыбнулась, стараясь скрыть смущение: — Я буду стараться ради тебя, ради государства… Димитрий посмотрел на её отражение в зеркале, в глазах мелькнула гордость. — И ради наследников, Анна. Много сыновей мне родишь — вот тогда и станет Русь крепче. Она тихо опустила голову: — Да будет так, как Бог даст… Он коснулся её щеки, уже мягче, чем прежде: — Вот и умница. Анна едва слышно вздохнула и снова поклонилась. Анна, стараясь держаться смело, как учила бабка Софья, поднялась и подошла к дверям. Служанки уже ждали с водой. Она сама взяла серебряный таз и белоснежное полотенце и осторожно поставила всё рядом с постелью. Она поклонилась и мягко сказала: — Государь, умыться бы тебе… свежей водой. Димитрий хмуро посмотрел, но губы его дрогнули в лёгкой усмешке. — Вот как… уже сама обо мне печёшься, жена? Анна тихо: — Так должно быть. Жена обязана заботиться о муже, особенно о Царе… Он встал с ложа, подошёл к тазу. Вода колыхнулась. Он зачерпнул ладонью, умыл лицо, провёл по глазам и вздохнул: — Холодна… но в самый раз. Анна протянула полотенце обеими руками, опустив глаза. — Держи, государь. Димитрий не взял сразу, а наклонился ближе: — Скажи-ка, Анна… ты всё ещё боишься меня? Она сжала полотенце, пальцы дрожали: — Я… нет… стараюсь не бояться. Он взял полотенце, вытер лицо, не сводя с неё взгляда: — Ты дрожишь. Даже руки предают тебя. Анна тихо оправдывалась: — Не от страха… от смущения… Он откинул полотенце на стол, подошёл ближе, почти навис над ней: — Запомни, смущение жене Царя не к лицу. Ты должна быть опорой. А если сама боишься — как народ будет на тебя смотреть? Анна подняла глаза, с трудом удерживая слёзы: — Я научусь, государь… только не гневайся на меня. Димитрий коснулся её щеки мокрой рукой. — Гнев мой тяжёл, но милость легче. Ты ещё дитя, Анна, но я сделаю из тебя Царицу. Она покорно склонила голову: — Буду слушаться и учиться… Он усмехнулся, снова взял полотенце, бросил ей на руки: — Вот и начни с малого — вытри за мной таз, чтобы вода не стояла зря. Анна кивнула, тихо прошептала: — Слушаюсь, государь… Он сел на край ложа, задумчиво глядя, как она убирает таз и полотенце, и пробормотал почти сам себе: — Слабая… но в этом её чистота. Может, Бог и впрямь благословит нас наследником. Анна услышала эти слова, остановилась, покраснела, но ничего не сказала. Утро Царя Солнце уже пробивалось сквозь тяжёлые шёлковые занавеси. В покоях ещё витал запах ладана и вина со вчерашнего пира. Царь Димитрий сидел за большим резным столом, в руках у него была чаша с тёплым квасом. Рядом стояли его ближние бояре: князь Мстиславский, воевода Басманов и молодой боярин Фёдор Колычев. Анна не показывалась — бабка Софья увела её в женскую половину, чтобы дать отдохнуть и привести в порядок. Димитрий нахмурился, облокотился на стол и медленно произнёс: — Ну что, господа… как вам моя жена, новая Царица? Князь Мстиславский поклонился низко: — Государь, красота её — тиха, ангельская. Словно свеча пред иконою. Народ будет любить такую матушку-Царицу. Воевода Басманов усмехнулся, не кланяясь так низко: — Красота красотой… да молодая она слишком. Четырнадцать лет всего. Не каждый выдержит груз державы на плечах. Димитрий резко поднял глаза и стукнул чашей о стол: — Ты что хочешь сказать, Басманов? Что мой выбор неверен? — Не дерзну, государь, — поклонился воевода, — только помню, как твой дед, Грозный, не терпел слабости ни в ком. Фёдор Колычев, молодой, горячий, встрепенулся: — А может, в том и Божья милость, что она кроткая и нежная. Царица — не воевода, ей не меч держать, а сердце. Димитрий хмуро улыбнулся: — Сердце… сердце её дрожит предо мной, словно заяц под волком. Но это и хорошо. Пусть боится. Страх — лучший учитель верности. Бояре переглянулись. Мстиславский осторожно вставил слово: — Государь, в народе уже шепчутся… что Царица из боярского рода, который некогда бежал от гнева твоего деда. Одни радуются браку, другие сомневаются. Димитрий нахмурился, встал и зашагал по палате: — Вот оно! Я и сам помню… Не просто так их род тогда убежал. И теперь дочь их сидит на моём ложе, носит корону. Может ли быть здесь измена? Басманов кивнул, голос его был суров: — Осторожность не повредит, государь. Надо поставить глаз и ухо возле её семьи. Колычев возразил горячо: — Но ведь она дитя! Что может знать и замышлять четырнадцатилетняя девочка? Димитрий резко обернулся: — Дитя, говоришь? А с этой ночи она — женщина. Царица. И отныне всё, что скажет и сделает, — будет иметь вес. Мстиславский покорно добавил: — Пусть твои люди присмотрят за её родом. А саму Анну береги. Народ примет её, если увидит твою любовь к ней. Димитрий тяжело сел обратно на лавку, взял кувшин, налил себе вина и произнёс: — Любовь… Я покажу ей любовь по-царски. Но и строгость не забудет. Бояре смолкли. В палате повисла тишина, слышно было, как за окнами на дворе петухи кричали и где-то били в колокола. Царь пригубил вино и медленно сказал: — Пусть будет так. Сегодня она впервые выйдет к народу уже как моя Царица. Посмотрим, что скажут люди. Великий колокол ударил над Кремлём, и ворота царской палаты распахнулись. На высоком крыльце показался Государь Димитрий — суровый, величественный, в бархатной шубе, подбитой соболем. Рядом с ним, чуть позади, робко вышла Анна — новая Царица. На ней был золототканый сарафан, на голове лёгкая корона; глаза её блестели от слёз и страха, но шагала она ровно, как учили. Народ уже ждал на площади — купцы, стрельцы, простые люди. Когда показались Царь и Царица, раздался крик: — Слава государю! Слава матушке-Царице! Толпа зашумела, кто-то крестился, кто-то кидал вверх шапки. Женщины с детьми поднимали малышей на руки, показывали им Анну. Царь поднял руку, и шум немного стих. — Вот она, супруга моя, государыня Анна! Отныне — мать народа русского. Любите её и чтите! Толпа снова закричала: — Слава! Слава! Да хранит вас Господь! Анна опустила глаза, покраснела. Она шепнула тихо, едва слышно: — Государь… они правда рады мне? Димитрий наклонился к ней, но громко, так, чтобы слышали ближайшие бояре, сказал: — Народ радуется тому, что я жив и крепок, а ты рядом со мной. Запомни: твоё место здесь — за моим плечом. Из толпы вышел старый дьякон, поднял крест: — Да будет брак ваш крепок и благословен! Пусть дарует Господь наследников державе! Люди снова крикнули: — Наследников! Наследников царских! Анна вздрогнула, сжала пальцы, спрятала руку в рукав. Димитрий заметил её дрожь, крепко взял за ладонь и, стиснув, поднял её руку вверх, показывая народу: — Видите? Царица не чужая вам. Она — кровь и плоть России! Толпа снова загудела. Среди людей слышались разные голоса: — Лицо у ней белое, ангельское… видно, добрая будет! — Молодая слишком, дитя ещё… справится ли? — А какая скромная, не как другие княжны! Видно, богобоязненная! Анна, слыша эти перешёптывания, всё глубже краснела, но заставляла себя держать осанку. Она шепнула едва слышно Димитрию: — Я боюсь, государь… Он склонился к её уху и холодно произнёс: — Бояться — хорошо. Так ты будешь помнить, кто твой муж и чей народ пред тобой стоит. И, обняв её за плечи, он повёл её обратно в палаты, пока народ ещё долго кричал: — Слава государю! Слава Царице! Огромные двери за их спинами захлопнулись. Гул народных криков стихал вдали, и в длинном коридоре остались только шаги царя и царицы. Анна шла рядом, держа руками тяжёлые рукава своего золотого наряда. Её сердце всё ещё билось быстро от шума толпы, но в глазах была радость. Она посмотрела на Димитрия и тихо сказала: Анна: — Государь… я и не думала, что люди так встретят меня. Они кричали «слава», и в глазах их я видела любовь… Я рада, что народ меня принял. Димитрий хмыкнул, даже не посмотрев на неё. Димитрий: — Народ? Ха! Они кричат не ради тебя, а ради меня. Им всё равно, кто стоит рядом со мною — хоть ты, хоть другая. Анна опустила глаза. Анна: — Но… я ведь теперь их матушка-царица… Я хочу быть им доброй, чтобы радовались мне… Он резко остановился и обернулся к ней. Димитрий: — Доброй? Ты видишь себя не по-царски. Ты и здесь та же девка, что плакала у зеркала и жаловалась бабке Софье. Царица должна держать спину прямо, а не бормотать о любви народа. У Анны задрожали губы, глаза наполнились слезами. Анна (шёпотом): — Я стараюсь, государь… правда стараюсь… Димитрий (резко, почти крик): — Хватит ныть! Слёзы — для баб, а ты жена царя. Запомни: жалость и слабость убивают не только женщину, но и весь род её. Анна отшатнулась, её лицо вспыхнуло от стыда. Анна: — Но мне тяжело… всё страшно, всё чужое… Я ведь ещё не привыкла… Димитрий (холодно, сквозь зубы): — Привыкнешь. Захочешь или нет — привыкнешь. У царя не просят милости, у царя её берут. Анна тихо всхлипнула, прижала руки к груди. Анна: — Господи… дай мне сил… Димитрий снова пошёл вперёд, бросив через плечо: — Силы тебе не Господь даст, а я. Если будешь мне угодна — станешь великой царицей. А если вздумаешь хныкать и позорить меня перед людьми — хуже будет. Анна кивнула, сдерживая слёзы, и пошла следом, словно маленькая тень за его спиной. Неделя спустя. В покоях Царицы Анна сидела у окна, склонившись над шитьём. В её руках дрожала иголка, и она то и дело уколола себе палец. На лице — бледность, а в глазах тревога. Бабка Софья вошла в комнату с травяным настоем и внимательно посмотрела на Анну. Софья: — Что это ты, матушка, всё такая слабая? Еды не хочешь, сон твой тревожный… Не иначе весточка от Господа пришла. Анна подняла глаза. Анна (тихо): — Бабушка… мне странно. Сердце всё время бьётся быстро, тошнота мучает по утрам. Я не знаю, что со мной… Софья прищурилась, перекрестилась и обняла Анну. Софья: — Ох, дитя моё светлое… да ты ж под сердцем носишь! Беременна ты, государыня! Анна вскочила со стула, глаза её расширились от испуга. Анна: — Беременна?.. Но… так скоро? Это правда?.. Софья (улыбаясь, с радостью): — А что ж ты думала? Царь муж твой силён, и Господь не замедлил послать наследника. Радуйся, матушка! Сей дар — честь и венец для всякой жены. Анна прижала руки к животу и дрожала. Анна (шёпотом): — Мне страшно… Я ещё сама словно дитя… А теперь во мне жизнь… Я не знаю, сумею ли я… Софья крепко взяла её за руки. Софья: — Сумеешь, матушка. Господь дал тебе испытание и честь. А боль и страх забудешь, когда дитя своё на руки возьмёшь. Теперь ты не просто жена — ты мать грядущих царей. Анна заплакала, но на лице её светилась и робкая радость. Анна: — Пусть только муж будет доволен… лишь бы он не прогневался… Софья: — Гнева тут не будет! Государь обрадуется. Ты ж ему наследника носишь. А если будет сын — вся Русь славить тебя станет. Анна опустилась на колени и прошептала молитву, сквозь слёзы глядя на икону: Анна: — Господи, сохрани дитя моё и даруй мне силы быть достойной царицей…