Наши дни сочтены (Our Days Are Numbered)

Ее помолвка была долгой, если сравнивать с его. Она была помолвлена с Уизли два года, восемь месяцев и двадцать шесть дней. У нее было достаточно времени, чтобы отказаться от нее, но она этого не сделала. В интервью газетам она сослалась на то, что сосредоточилась на начале своей карьеры в Министерстве, а также на тот факт, что война все еще была свежа в памяти каждого. В какой-то момент она перестала общаться с газетами, решительно прекратила. Для всех стало неожиданностью, когда пара объявила, что наконец-то назначила свидание. В течение этих двух лет, восьми месяцев и двадцати шести дней он виделся с Грейнджер практически каждую неделю. Он говорил себе, что их встречи были случайными, но, по правде говоря, он сознательно искал ее. В конце их последнего года в Хогвартсе он был в ужасе от того, что может потерять ту робкую дружбу, которую им удалось построить. Потому что между ними что-то было, какая-то странная, абсолютно безумная связь, которую они установили. Он был чистокровным, а она — магглорожденной, и он никогда не встречал человека, с которым чувствовал бы себя таким живым. Астория, его жена, могла успокоить его прикосновением руки и тихим словом. Грейнджер тем же прикосновением воспламенила его кровь. Она работала в Министерстве, на очень невзрачной, незначительной должности в Отделе по защите домашних эльфов, где начинали большинство самых молодых сотрудников Министерства. Что отличало Грейнджер от остальных, так это то, что ей действительно нравилась работа. Над Департаментом по регулированию и контролю магических существ дул ветер перемен, и Гермиона Грейнджер была в самом центре событий. Департамент проявлял новую активность, участвуя в юридических проектах и официальных дебатах, а также пытаясь преодолеть разрыв в общении между видами. Несмотря на то, что Грейнджер официально было поручено заниматься проблемами домашних эльфов, она была на поле боя, разговаривая с кентаврами, оборотнями и гоблинами, и подняла такой шум из-за некомпетентности Комитета по уничтожению опасных существ, что все казни были запрещены на год, пока проводилось расследование. Почти ища предлога увидеться с Грейнджер, Драко использовал свое имя и то, что осталось от его состояния, чтобы поддержать ее многочисленные начинания. Возможно, большая часть волшебного мира смотрела на Малфоев свысока, но они все равно были известной чистокровной семьей, которая всегда придерживалась традиций, и люди, которых Грейнджер пыталась убедить, не были частью большинства. Это были старые чистокровные семьи, безмерно предубежденные, которые смотрели свысока на этого маленького грязного магглорожденного выскочку. Когда наследник Малфоев публично поддержал предложение Грейнджер о принятии закона об обращении с домашними эльфами, это имело большое значение для многих семей, и именно тогда Драко понял, что может использовать свое имя в своих интересах. Он выступал в качестве неофициального и неоплачиваемого посредника между Министерством и старыми семьями. Грейнджер обращалась к нему, когда хотела узнать его мнение о том, как чистокровный сторонник превосходства отреагирует на ту или иную идею, или когда ей нужно было связаться с семьей, которая никогда не стала бы уважать магглорожденного чиновника Министерства. И Драко обнаружил, что ему нравится эта работа, или времяпрепровождение, или что бы это ни было. Он стал полезен. И именно так Грейнджер пробудила в нем все хорошее. Именно так Драко удалось сблизиться с ней. Их предварительная дружба стала более крепкой, более устойчивой, хотя теперь она основывалась на рабочих отношениях, которые имели свои взлеты и падения в зависимости от того, насколько напряженным было дело. Ее работа давала повод для многих шуток и способствовала установлению доверительных отношений между ними… ну, определенного рода доверие. Раз или два после рабочего дня они ходили куда-нибудь выпить, и он знал, что она наслаждается его обществом почти так же, как и он — ее. Но она никогда не переступала границы приличия, и ничто из того, что она когда-либо говорила, нельзя было счесть даже легким флиртом, потому что она была помолвлена и обладала достаточными моральными принципами, чтобы не изменять своему жениху. Он мог бы сказать, что иногда, когда она смотрела на него, она думала о тех поцелуях, которыми они обменивались, но она ни разу никоим образом не намекнула, что была бы рада еще одному. Поэтому Драко ничего не предпринял, и какое-то время ему казалось, что странное влечение, которое он питал к ней, угасает. Очевидно, он был неправ. Он понял, насколько сильно ошибался, в тот день, когда она вернулась со встречи с чистокровной семьей, чей домашний эльф умер от самонаказания за неподчинение приказам. Грейнджер вернулась разъяренная, практически плюющаяся огнем, чего он и ожидал. Она, вопреки его совету, отправилась на личную встречу с ними, и он знал, что их взгляды сильно разойдутся. Вот почему он был здесь, ради Мерлина. Но она не послушалась и теперь снова расхаживала по комнате, заложив руки за спину, раскрасневшаяся и разъяренная. — Вот сучка с кислой рожей! — наконец произнесла она, поворачиваясь на каблуках, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Он почти вздрогнул от яда в ее тоне, хотя и знал, что это было адресовано не ему, а Лорнелле Гринфезер, шестидесятилетней надзирательнице, главе чистокровной семьи Гринфезер. — Знаешь, что она сказала? Знаешь, что она мне сказала? Она сказала… она сказала… она сказала, что бедняжка это заслужил. Что он бесполезный слуга, который не достоин жить с ней под одной крышей, если не сможет выполнить свое предназначение, и что… что это единственный выход для плохих домашних эльфов! Она даже не сказала «он», она все время говорила «это», как будто Пилми был животным, машиной или чем-то в этом роде. Потому что он разбил вазу, Малфой! Он наказывал себя за то, что можно было просто починить! — Грейнджер, — сказал он ровным голосом, желая успокоить ее, — ты же знаешь, как эти люди… — А потом, — сказала она, перебивая его, — потом она сказала мне, что это не мое дело! Она сказала, что Министерство не имело права совать нос в дела древних семей, что у них всегда было право обращаться со своей прислугой так, как они считали нужным, что некоторые из них рассматривали возможность проведения кампании против управления, чтобы «бороться за наши права», — сказала она. — Ее права! А как же права эльфов? А как же право Пилми на жизнь? — в ее глазах блестели слезы. — Грейнджер, — повторил он, — Лорнелла ненормальная, я знаю. Но ты всегда знала, что люди будут так реагировать. Я знаю, что ты чувствуешь, но ты должна понимать, что не все разделяют твои идеалы. Тебе придется работать против них, и ты должна быть готова к тому, что они скажут по этому поводу. Грейнджер тяжело вздохнула. — Я знаю, — сказала она, и это прозвучало так, будто этот вздох разрядил ее гнев, оставив ее опустошенной. — Я знаю. Она перестала расхаживать по комнате и присела на самый краешек стола, лицом к нему. — Это не все, что она мне сказала, — сказала она очень мягким голосом. — Она также упомянула о моей крови. Он почувствовал, как его собственная кровь воспламенилась от ее слов, когда ледяная рука обхватила его сердце и сжала. Трудный. Этого он тоже ожидал. — Грейнджер… — Прошло так много времени, — сказала она, — с тех пор, как кто-то в последний раз называл меня Грязнокровкой. Со времен войны. Я уже и забыла, каково это. И… выражение ее лица, когда она поняла, кто я такой… как будто я была позором. — Мне жаль. — Не стоит. Ты был прав, Малфой… ты был прав, — сказала она. — Мне не следовало уходить. Мне жаль. Мне следовало послушаться тебя. Всего две минуты назад, когда она была в гневе, ее глаза сверкали, а губы были сжаты в тонкую жесткую линию. Теперь, несчастная и извиняющаяся, она выглядела такой хрупкой, что ему больше всего на свете хотелось заключить ее в объятия и заставить забыть обо всем. Он поймал ее за талию и непроизвольно поцеловал. Он почти ожидал, что она оттолкнет его, но она этого не сделала. Вместо этого она слегка откинула голову назад, чтобы обеспечить ему лучший доступ, и растворилась в поцелуе, прижимаясь к нему всем телом. Они идеально подходили друг другу, как он и предполагал. Вот так все и произошло, в их первый раз вместе. Она сидела на краю своего стола, раздвинув ноги, ее руки блуждали по столу. Он стоял, целуя ее лицо и шею, его ладони сжимали ее задницу. Они были почти полностью одеты, ее мантия слегка задралась, но они касались друг друга всем телом, как будто им никогда не будет достаточно. Каждое прикосновение ее руки оставляло теплый след на его коже. Когда они обхватили его сзади за шею и притянули к себе для поцелуя, он скользнул пальцем внутрь нее и в то же время слегка коснулся кончиком большого пальца ее клитора. Она застонала в ответ на поцелуй, еще сильнее прижавшись к нему бедрами. Он оторвался от ее губ и поцеловал ее в щеку, затем медленно двинулся вверх, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Когда она закрыла глаза, когда он поцеловал ее веки… только тогда он понял, что происходит. Она поддалась… что бы это ни было. Она доверяла ему. Она хотела его. Он продолжал прикасаться к ней, осторожно, почти благоговейно. Он подумал, что в любой момент она может прийти в себя и оттолкнуть его, но она этого не сделала. Она откинула голову назад, когда он провел пальцами свободной руки по каждому дюйму ее тела, а его другая рука скользила внутрь и наружу. Когда она упала на край, сжимая его пальцы, он захватил ее губы в страстном, бесстыдном поцелуе… а потом он немного отстранился, высвободив свою руку из ее, думая, что все кончено, но она протянула руку и снова привлекла его к себе, приглашая. Это она задрала его мантию и спустила штаны. Это она обхватила его ногами и притянула к себе. Это она закрыла глаза и откинула голову назад, когда он вошел в нее. Это было быстро, неистово и жестко, и на этот раз, когда она кончила, ее спина выгнулась дугой, и она издала стон, но не поцеловала его. Наконец-то она пришла в себя. Она не смотрела на него, избегая его взгляда, сосредоточившись на стене позади него. Она выглядела великолепно, ее грудь вздымалась, губы были слегка приоткрыты в удивлении, тушь на ресницах — ты пользуешься косметикой? — глаза размазаны, волосы растрепаны. Слова, сорвавшиеся с ее губ, испортили портрет. — Это была ошибка. Он чуть не вздохнул, но вовремя спохватился. Вместо этого он отступил и поправил свою мантию. — Я знаю, — сказал он, отводя от нее взгляд. — Это не должно повториться. — Я знаю. — Это ничего не меняет. Он фыркнул и снова посмотрел на нее. Боги небесные, это должно быть незаконно — так выглядеть. — Это все меняет, Грейнджер.