потешный Гарденвью

С потолка тянется тонкая, да прочная, паутина. Старая техника едва выполняет свою работу, плиту едва зажечь и кран едва закрыть. Оконная рама вписалась сюда бы тоже, но её попросту нет. Зачем же таким существам свет подавать? Созданы в темноте искусственных ламп, и поживут так дальше всю оставшуюся жизнь, пусть и на свет являться можно. Никто же свою судьбу не выбирает — это жестокая правда существования любого, вот и свыклись. Предназначены лишь куску бумаги с текстом и заработку изощрённым способом без права на выбор. Кто вообще додумался до этого всего, играя с опасными жижками? Заставили готовить в очередной будний день на всех. Стоят огромные кастрюли, вроде и приспособиться возможно, а смириться сложно. Может следующая жизнь будет удачнее? Кто ж его знает. Всё же далеко не как в мультике, пора это принять. Детям не понравится персонаж, стоящий всё время у плиты и бурчащий себе под нос бредни о желаниях про свободу и уважение. Скукота какая! Хочется выкрутить эту проклятую тусклую лампочку, только как будет готовить дальше Сидли? Вызывает омерзение эта безысходность: прижали его к стандартам из мультика, заперли в теле маленькой клубнички, которая даже без стула до шкафа не дотянется. Вроде и взрослый, но вынужден оставаться здесь как сирота в учреждении специальном, как птичка в клетке, рвущаяся через прутья, или пытающаяся по крайней мере. Попытки почти утратил, не на что осталось посмотреть. Похвальный вид, однако, есть кого в пример ставить другим. Но от этого не слаще. Раньше хоть некая маленькая поддержка да источник мотивации в одном и том же был. А что сейчас? Что же Сидли сделал не так? Психовать не осталось сил, спокойно крышку с кастрюли снял — заглянул. — “думаю можно..” — сам себе Спраут приговаривает. Задача: достать блюдо из кастрюли, переложить кое-куда. — “иди сюда” , — всё здесь внезапно в глазах кажется беззащитным. Ещё долго, а по ощущениям самая ночь, спать пора. Раз контроль в руках, то почему бы не сделать тогда ненадобность ко сну? Кучка садистов на голову больных. Что-то из этих маленьких, неуклюжих ручек плюхнулось на пол под ноги. Прекрасно, ещё и пол теперь тереть. Не много ли? Много кто уволился, вся работа на плечах тунов, нет места для ошибки. — “где же эта тряпка лежала?” — идёт вопрос в пустое пространство, не возвращаясь с ответом. Сам найдёт. Пока всё на свои места поставит, сосредоточится — пропавшая часть еды подсохнет, убрать её будет сложнее. Твердоватая поверхность, впилась из последних сил в этот паркет скрипучий. Тряпка хоть всего навсего запряталась, средств никаких кроме воды здесь не обитает. Останется пятно, да и жидкость дерево разъест. Пусть всё и дальше стоит — отправился Спраут на поиски предмета нужного, но нежеланного. Главное же не перепутать. Кто вообще так далеко тряпки суёт? Они же под рукой должны быть всегда! Глупый! Какая же кухонька у него облезлая, в хорошем состоянии даже картины в раме не висят, все заляпаны чёрным, что похожее течёт из его рук, когда лезвие проходит сквозь слои плоти, пробираясь внутрь глубоко-глубоко, давая те самые ощущения, при которых хочется просто лечь и обо всём напрочь забыть. Только немного другим способом оно добирается до стен и картин тех самых. Так занят и занят, что реже есть время для себя. Иногда нож съезжает на пальцы, не наделённые возможностью двигаться и функционировать нормально. Странно, но вместо боли голову заполняет экстаз, это ли плохо? Так, ладно, ищет он эту грязненькую и изношенную, залезает под самые грязные шкафы, да и в них заглядывает. Вот и попалась на довольно очевидной полке, какой же он не то, чтобы невнимательный, да ещё и слепошара. Ах да, столько работы в таком сумраке приведёт не только к незначительному снижению зрения. Эти кусочки на полу похожи на те сгустки, которые рвут с его сородичей те же самые туны, но поехавшие от жизни этой активной и весёлой. И Спрауту недолго осталось до них. Во рту образуется ком, желудок хочет вытолкнуть что-то, но нечего. Убрать получилось, но руки тряслись ещё больше от излишнего напряжения. Вся тряпка измазалась. Точно это то самое, что безопасно, но при этом и требовалось? Всё плотно закрыто, более-менее чисто и убрано. Сидли отряхивает свой фартук. Не брезглив — на полу вон устроился. Время вздремнуть после денька такого, или ночи в конце-концов. Что будет — услышит. Недолго до проверки этого фактора ждать пришлось, пронеслись чьи-то точные шаги, не похожие на пародию галлюцинаций. Ну что же ещё? Пусть заходит — поговорят. Только энтузиазма с той стороны не пожаловало. Тьфу на него. А вот и хорошо, забыл Спраут кое-что, несмотря на точный распорядок, мысли к нему пришли позже. О своём же всегда забудет, главное лишь то, что задано строгим языком. Что бы было если уснул? На ватных ножках добрался до шкафчика — взял бумажку да ручку, припрятанные от персонала, вдруг те подумают, что дурью мается во время работы. Вся в жире бумажка, ручка писать наверное не будет. А зачем? Всё равно же никто письмо отдавать не собирается, и очно можно сказать. Не знает сам, просто завёлся досуг этот любопытный. Сегодня адресатом будет старый-старый гость из прошлого, друг забытый.. Космо. Как же давно его смеха не слыхано в этих стенах, хотя ближе к ночи галлюцинации шепчутся его задорным голоском и посмеиваются. Это приятно; единственное, что греет душу, но с тем же теплом и страстью разрывает её в клочья, пока ничего не останется. Вот он, весь смысл. Словно чуйка какая-то завелась тут, опять шаги да шаги, а Спрауту всё равно, берёт ручку, и, не расписав её, принимается писать первый абзац, словно это рукопись, а не простое дружеское приветствие. Ставит различные ненужные слова, это не украшение, а сплошная вода, которая тупит глаза при чтении. Никто же в здравом уме это не прочитает, поэтому нечего бояться постороннего мнения на этот счёт. За пределами кухни становится шумно, заполняет пространство чьё-то тяжёлое дыхание. О боже, ещё одно из тех тупорылых чучел. Оно скребёт стенку, что-то своё отыскивая, звук щекочет слух. Это забавно нежели страшно. Спраут позволил себе отвлечься да улыбнуться первый раз за неделю. Оно долбится в дверь, шипит и рычит как зверь, а он наслаждается разнообразием своего пребывания. Сидли бодренько встал с пола и прижался к дверь, словно об неё греясь, словно в ней есть тепло. По телу дрожь не идёт, идут нехилые вибрации от беспрерывных стуков и толчков. Глубокий вдох и выдох — на душе благодать. Красив однако порыв инстинктов. Спраут обомлел, рука сама предприняла не описанные действия: полезла в карман за ключиком да вставила его в дверь. Пару оборотов — дверь со скрипом открывается наружу, отталкивая твистеда. Оба стоят в трансе, головы кружатся. Знакомая жирненькая фигурка — Космо. — “а глаза твои всё те же” , — бормочет Сидли, пуская слёзы волнения. Что он увидел знакомого в этой кроваво-красной орбите. Оскал на лице друга злой, хищный. Губы и клычки в ихоре. Но тот кажется лишь милым домашним котиком. Космо пыхтит, рычит, размахивая своей когтистой ручкой. Вот не выдержал же этого маленького, невинного и навязанного тела с тяжёлой головой. Движения в невменяемом состоянии даже неловки. А кто ещё тут неуклюжий? В глаза плывёт, влюбился в глупый вид. Эта чёрная кровь, эта распухшая рука с когтями, лицо, с которого слезает своеобразная кожа.. И это всё, что нравилось ему всегда без осознания. Не место на детских предприятиях, душа желает жестокости, может даже и к другим, но особенно к себе. Да что-то только заставило Спраут схватить и остановить Космо. — “Космо.. какая встреча.. м-мы” , — начинает Сидли свой неловкий рассказ, словно с чем-то осознанным говорит. — “мы давно так не видели друг-друга.. ты знаешь, я скучал! Без тебя пусто, некому слушать как прошёл мой день, не за кого искренне беспокоиться. Ты же счастлив.. Тогда я тоже” , — хватка стала слабеть и слабеть. Космо шипит, дёргаясь, пытаясь найти свободу, которую опять пытаются забрать, или уже не пытаются. Спраут не стал медлить, не стал тянуть ослабление дальше, — резко бросил, открывая доступ ко всем своим мягким и хрупким местам. Космо сам додумался — накинулся, прижал своим весом к полу, отчасти блокируя бедные дыхательные пути. Управлять такой тяжёлой рукой сложно, но вполне себе возможно — когти впились в морду клубнички, стягивая кожу вниз, оставляя на лице глубокие царапины. Спраут опешил, закричал, боль пронзила его сознание, только вовсе в не отрицательном плане. Что-то защекотало, словно пёрышком провели, а жжёт-то как, колит. Никогда его так не ранили. Вроде и друг перед ним, а вроде уже нет, кто так играет?! Сидли стиснул зубы, кричать больше не хотелось, вдруг кто-то сюда придёт и остановит, или ликвидирует кое-кого. Он вцепился в то, что осталось от одежды, на Космо, держа его на месте, зля его только больше. Недолго пришлось ждать — клыки впились в глаз на повреждённой части, мешая ихор со слюной и слезами. Оно всё вместе журчит, немного хрустит, зубки проходят дальше внутрь — цепляют что-то и тянут наружу. В глазнице становится так легко, Спраут готов здесь заснуть и больше никогда не просыпаться; вместе с другом шипит, только от боли, руки уже раскиданы на спине, вонзаются в ткань. Кофта всё та же по ощущениям.. что-то кроется родное, старое и доброе. Космо же рвёт его фартук, добираясь до груди, которая становится таким же сплошным ихором. Разрыв идёт легко до живота, вид появляется на блестящие и склизкие внутренности, напоминающие человеческие, но кто знает как у людей там? Кости странные — некая такая же пародия. Запах влечёт твистеда ещё больше, как Спрауту под ним умереть тяжело. Порог болевой повыше, но боли не меньше — стонет, извивается, но не пытается оттолкнуть. Терпит, принимает свою судьбу — всегда мечтал умереть в руках близкого походу, или всё же рядом с ним? Или персонал будет собирать его по кускам, продлевая эти страдания. Когтистая лапка мнёт внутренности, как зубы вытаскивают глазик. Встаёт Космо на четвереньки как пёсик, поймавший игрушку. От глаза идёт толстый нерв — может это разглядеть Спраут сквозь слабый свет и слёзы на зрячем глазу. Всё вокруг покрывается красным, не выдерживает подобного зрелища что-то на подобие мозга. Твистед жуёт найденное как вкусняшку, причмокивая. Вот и сделал Сидли доброе дело — покормил нуждающегося в этом, здесь же их убивают. Его губы покинул неожиданный визг, когда зверь вырвал что-то мягкое с брюшка, покрытое чёрным и капающее на пол. Не насытился одним глазом. Уселся на ножки Спраута, демонстративно продолжая поедать щедрые куски плоти. Только минутку погодя что-то его опять смутило — схватился за плечи друга, разрывая другие участки нежной кожи, пробираясь до самого мяса, даже нормальной рукой — на ней были мелкие коготки, только деталька тоже мелкая — не заметишь сразу, прочувствуешь потом на своей шкуре. Было пролито ещё пол литра слёз, Сидли пытался дышать изо всех сил, ловя волны своеобразного экстаза. На спине, предплечьях такие же дырки, как и в его голове. И как вцепился этот изверг во плоти, потянул руку на себя сильно-сильно, что Сидли и не заметил, как стали рваться его мультяшные хрупкие мышцы, позволяющие так легко избавиться от ненужной тяжёлой конечности. Вся рука, покрытая огромным слоем вкусного сырого мяска, теперь в лапках у Космо. Кровотечение теперь не остановить из оставшегося плеча, как же так?! А теперь же появляется на фоне белый шум, ощущение, как раны продуваются — так свежо! Жаль, что пусть он и тун, но свойство терять сознание у него есть. В уголках стало темнеть, последнее, что далось увидеть жалкому произведению человеческого эгоизма, — красные глаза спасителя и его запачканную смешанной чёрной кровью милую мордашку. У Космо сегодня был роскошный ночной перекус. Тоже недолго осталось в этой форме, хоть что-то от этой жизни получил в конце. Пусть и разума да осознания с ним не осталось, тошнота не нашла в этом преграду. Не стыдясь, и прямо на труп он наблевал чем-то непонятным. Неизвестно чего там до этого обожрался — организм не выдержал. А за этим следовал знакомый звон шагов, приближающихся на маленькие нынешние звуки, или на бывалые недавно крики. Космо был уж слишком отвлечён да сам не заметил, как близко-близко раздался громкий и пугающий выстрел. Пуля пробила его мягкую голову. .--. --- ---. . -- ..-