Её аромат «Nuit Enchantee»

Тишина в лимузине была оглушительной. Она звенела в ушах, заглушая даже шум вечернего города за тонированными стеклами. Эва смотрела в окно, но видела не мелькающие огни, а его лицо. Его губы на своем запястье. Его сломанную, уязвимую улыбку. Амен сидел напротив, отстраненный и снова собранный, будто того момента у лифта и не было. Но он был. Его прикосновение все ещё жгло кожу. «Завтра в десять. На съемку». Он сказал это как приговор, как команду. И она её выполнила. Следующие несколько недель стали самым изощренным испытанием и самым сладким безумием в её жизни. Они работали бок о бок, и на площадке он был прежним Аменом — требовательным, резким, непреклонным. Его взгляд выискивал малейший изъян, его голос холодно рубил любое проявление непрофессионализма. — Эва, это не то. Сконцентрируйся. Ты потеряла связь с камерой. Мы будем переснимать. Всем готовиться. И она кивала, делала вид, что подчиняется строгому продюсеру. Но в то же время она училась читать его. Замечала, как его взгляд задерживается на ней на секунду дольше, чем нужно, когда она выходила в новом образе. Как уголок его рта непроизвольно дергался, когда она остроумно парировала чью-то шутку. Как его пальцы слегка касались ее спины, пропуская вперед, — жест, который можно было бы счесть за вежливость, если бы не молниеносность и почти животная осторожность этого прикосновения. Их тайна стала их общим топливом. Для нее — чтобы играть перед камерой еще лучше, зная, что самый взыскательный зритель — он — смотрит на нее не только как на модель. Для него — чтобы быть еще жестче, еще требовательнее, отчаянно пытаясь сохранить видимость контроля там, где внутри все уже давно его лишилось. Их встречи были краткими и украденными. Короткие разговоры в пустой гримерке после того, как все уходили. — Ты сегодня была невероятной. — Это потому что продюсер не спускает с меня глаз. — Именно поэтому. Смс, отправленные с неизвестного номера на одноразовый телефон, который он передал ей вместе с флаконом «Nuit Enchantee» в тот день в типографии. «22:00. Южный пирс. Будь там.» Они встречались в местах, где их не могли узнать: на пустых набережных поздно ночью, в маленьких кинозалах на дневных сеансах старых фильмов, в машине на смотровой площадке. Говорили обо всем и ни о чем. Он рассказывал о давлении инвесторов, она — об абсурдности мира моды. Они смеялись. Молчали. Целовались в полумраке, как два подростка, боящиеся быть пойманными, и каждый поцелуй был слаще запретного плода. Но иллюзия не могла длиться вечно. Однажды после съемки к ней подошел один из стилистов, болтливый и внимательный парень по имени Рэймсс. — Эва, привет! Слушай, у меня супер-кадр есть, — он протянул телефон. На экране была она. Не модель Эва, а настоящая. Та, что сидела на подоконнике в заброшенной типографии. Солнце освещало её профиль, на губах играла легкая, незнакомая даже ей самой улыбка. Снимок был сделан издалека, сквозь разруху, но он был пронзительно интимным. — Откуда? — выдавила она, чувствуя, как кровь отливает от лица. — О, я в тот день мимо типографии проезжал, увидел Амена у входа, решил заглянуть, поболтать. А там вы сидите, как из другой реальности. Я его не отвлекал, просто сфоткал на память. Красиво же? Он, кстати, потом тебе его показывал? Говорил, что для настроения снимает. Эва покачала головой, пытаясь совладать с паникой. Амен ничего не показывал. Он сохранил этот снимок для себя. И теперь он был у Рэймсса. — Удали, пожалуйста, Рэйм. Мне не нравится, как я там получилась. — Серьезно? А по-моему, это лучший твой кадр. Ладно, как скажешь. Он пожал плечами и ушел, сунув телефон в карман. Эва не была уверена, удалил ли он фото. Вечером они сидели в его машине. Она молчала, глядя на темнеющее небо за лобовым стеклом. — Что-то не так? — спросил Амен, его рука лежала на её колене. Это был их код: в машине, за тонированными стеклами, они позволяли себе такие вольности. Она рассказала ему о Рэймссе и о фотографии. Его лицо стало каменным. Рука убралась с её колена. — Идиот, — прошипел он. — Абсолютный идиот. — Он сказал, что удалил. — Парировала она. — Это не имеет значения! Он увидел. Рэймсс связал нас с тем местом. Он подумал, что это просто «для настроения», но кто-то другой может подумать иначе! В его голосе звучала не злость, а страх. Холодный, расчётливый страх профессионала, который понимал все последствия. — Нам нужно быть осторожнее, — тихо сказала она. — Осторожнее? — он горько усмехнулся. — Эва, это игра с огнем. Рано или поздно нас поймают. О нас напишут в каждом глянцевом журнале. Тебя назовут протеже, которая спит с продюсером ради контракта. Меня — тем, кто использует служебное положение. Это убьет и кампанию, и твою карьеру, и мою репутацию. В салоне повисла тяжелая пауза. Слова висели в воздухе, холодные и правдивые. — И что? — спросила Эва, глядя на него. — Ты предлагаешь остановиться...? Он посмотрел на неё. В его глазах бушевала война: долг против желания, разум против сердца, страх против…чего-то настоящего. — Нет, — на удивление себе самому, выдохнул он. — Я не могу. Он потянулся к ней, притянул к себе и прижал лоб к её виску. Его дыхание было неровным. — Но я не знаю, как это закончить без того, чтобы все не рухнуло. Она обняла его, чувствуя, как бьется его сердце — часто и тревожно. — Значит, мы не будем заканчивать, — прошептала она ему в губы. — Мы просто будем осторожнее. Мы переживем эту кампанию. А потом…посмотрим. Он не ответил. Вместо этого он поцеловал её. Это был не поцелуй украденной страсти, а поцелуй отчаяния и надежды. Поцелуй человека, который знал, что играет в опасную игру, но не мог, да и не хотел остановиться. На следующий день на съемочной площадке он был еще более холоден и требователен к ней. И она играла свою роль ещё лучше, зная, что за этой маской скрывается человек, который боится её потерять. Их тайна стала тяжелее, опаснее, но от этого лишь сладостнее было её бремя. Их «Nuit Enchantee» длилась. И никто, кроме них, не знал, какой ценой.