Моя тревожность не помешала мне влюбиться в ветеринара из другой страны, который называет меня "бро"

Воздух закулисья Театра Эпиклезы был густым, сладковатым и до боли знакомым. В нём висела взвесь из древесной пыли, осыпавшейся со старых расписных декораций, воска для натирки дубовых полов, грима и пота — и едва уловимой, но всеобщей ноты облегчения. Представление мюзик-холла окончилось. Для большинства. Тори де Виниш застыла в тени тяжелого бархатного занавеса, вжавшись в шершавую стену, словно пытаясь раствориться в её выцветшем узоре. Пальцы в тонких кружевных перчатках судорожно теребили оборку на пышной юбке, пытаясь подавить предательскую дрожь. В ушах всё ещё стоял оглушительный гул софитов и бешеный стук собственного сердца, колотившегося где-то в горле, сжимая его тугой удавкой. Она провалилась. Снова. Всего пара реплик в хоровом номере, крошечный кирпичик в огромном здании спектакля, но она его уронила. Забыла, замерла на роковую секунду, уставившись в ослепительную чёрную бездну зала, и просто беззвучно открывала рот, пока другие выводили свои партии. От этого по спине бежали ледяные мурашки стыда. «Ничтожество, — прошептал в голове навязчивый, до тошноты знакомый голос, звучавший как голос матери. — Даже в толпе затеряться не можешь. Смотри, все шепчутся. Смотрят». Её длинные, мягкие кроличьи уши, обычно чутко улавливавшие малейшие звуки, сейчас прижались к русым вьющимся волосам, стараясь стать незаметными, исчезнуть. А пушистый хвостик, тщательно скрытый под кринолином, нервно и часто дёргался, выдавая бурю, которую она отчаянно пыталась запереть внутри. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Неужели никто не заметил? О, если бы… — Браво, друзья мои! Прекрасная работа! — раздался громкий, бархатный голос режиссёра мюзикла, месье Армана. Он парил в центре помещения, размахивая руками, словно дирижёр, довольный своим оркестром. — Публика в восторге! Аплодисменты не смолкали пять минут! Ложь. Вежливые, сдержанные аплодисменты стихли едва ли через полминуты. Но Тори промолчала, лишь сильнее вжалась в шершавые обои, чувствуя, как горит лицо. — Итак, я собрал вас не просто так! — продолжил Арман, и в его голосе зазвучала торжественность. — Мне только что доставили письмо. С сухопутной почтой. Прямо из Натлана! По закулисью прокатился возбуждённый, приглушённый гул. Натлан! Земля огня, древних легенд и невероятных приключений. Тори на мгновение отвлеклась от своего стыда. Это слово отозвалось в глубине памяти глухим эхом, заставив сердце сделать странный, болезненный толчок. Не от восторга. Нет. — Племя Цветущего Пера приглашает нашу труппу для культурного обмена! — провозгласил режиссёр, и актёры разразились радостными возгласами. — Месяц гастролей! Настоящее солнце, экзотика, новые зрители! Это наш шанс показать искусство Фонтейна за пределами родины! Воодушевление стало почти осязаемым. Кто-то смеялся, кто-то тут же начал строить планы. Тори же почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Буквально. Мир поплыл, пол ушёл из-под её неустойчивых каблуков. Она судорожно ухватилась за холодную металлическую скобу занавеса, чтобы не рухнуть на пол. Натлан. Перед её внутренним взором, словно вспышка света, пронеслись два образа. Первый — яркий, обжигающий. Смуглая кожа, добрые глаза цвета морской волны, спокойная улыбка и сильные руки, отбрасывающие прочь огромную тень завриана. Спаситель. Её самая тихая, самая заветная и, казалось, совершенно недосягаемая мечта. И сразу за ним — второй. Тёмный, обволакивающий ледяным ужасом. Горячее дыхание с запахом серы и крови, оголённые острые зубы, огромная лапа, занесённая для удара. Рев, от которого кровь стыла в жилах и парализовывало волю. Всепоглощающий, животный страх. Её уши прижались к голове так сильно, что стало физически больно. Хвост дёргался теперь как у загнанного зверька. Нет. Только не это. Любое место, только не Натлан. Она не сможет. Она сойдёт с ума от одного их вида на улицах. Она опозорится ещё грандиознее. — …конечно, мы все едем! Полным составом! — вещал месье Арман, и его слова прозвучали для Тори как оглушительный приговор. — Я… — её собственный голос показался ей слабым, сиплым и до ужаса чужим. Она откашлялась, заставив себя говорить громче. Все взгляды повернулись к ней. Её бросило в жар. — Месье Арман… я… я не думаю, что смогу… — Что, милочка? — режиссёр обернулся к ней, приподняв бровь. — Голос сорвала? Отдохнёшь в дороге! — Нет, я… — она чувствовала, как алеет, и краска стыда заливала её шею, добираясь до крошечной родинки. — У меня… дела. Семейные обстоятельства. Это прозвучало жалко, фальшиво и крайне неубедительно. — Какие ещё обстоятельства? — рассмеялся кто-то из кордебалета. — Тори, да это же шанс всей жизни! В этот момент из разрозненной тени за массивной декорацией, словно материализовавшись из самого воздуха, появилась Линетт. Она была невозмутима, как статуя, её фиалковые глаза медленно скользнули по растерянному лицу Тори, безошибочно отмечая каждую деталь: прижатые уши, дрожащие руки, испуганный взгляд. Она молчала, и её молчание было красноречивее любых слов. — Вот это я понимаю — вовремя подоспеть к кульминации! — раздался бархатный, отточенный голос. С лёгким, почти не слышным щелчком в воздухе возникла игральная карта, а за ней — и сам Лини, грациозно ловящий её длинными пальцами. Он ослепительно улыбался всей труппе, играя на публику, но его острый, проницательный взгляд на мгновение выхватил Тори, и в нём мелькнуло нечто большее, чем просто любопытство коллеги. — Месье Арман, до моих чутких ушей долетели потрясающие новости! Вы, кажется, собираетесь в турне? — Мсье Лини! Мадемуазель Линетт! — расцвёл режиссёр, польщённый вниманием звёзд такого уровня. — Да, в Натлан! Гастроли! — Восхитительно! — воскликнул Лини, карта в его руке исчезла так же внезапно, как и появилась. Он обратился ко всем, но его слова, казалось, витали в воздухе, создавая иллюзию интимной беседы с каждым. — Мы как раз размышляли, где бы почерпнуть новые сюжеты для наших скромных иллюзий. Натлан с его огненными пейзажами и диковинными существами подходит идеально. Не находите? Линетт молча кивнула, один раз, почти механически. Её аналитический взгляд всё ещё не отпускал Тори. — И наша милая Тори выражает некоторые… сомнения в отношении поездки, — с ноткой лёгкого раздражения в голосе произнёс Арман. — О-хо-хо! — Лини сделал театральный шаг вперёд, но наклонился к режиссёру, сохраняя публичную маску, хотя уголёк его внимания всё ещё тлел в сторону Тори. — Месье Арман, да вы шутите! Кто же откажется от такого приключения? — Он обвёл взглядом труппу, ища поддержки, а затем его взгляд снова скользнул по Тори, на этот раз с лёгкой, едва уловимой вопросительной ноткой, искусно спрятанной за привычной игривостью. — Неужели боишься, что местные звери примут эти очаровательные уши за сочный десерт? Не изводи себя, дорогая! Я лично гарантирую, что ни один зубастый зверь не осмелится подойти к тебе ближе, чем на сто шагов. Магия, знаешь ли, требует не только ловкости рук, но и умения договариваться. Со всеми. — Его улыбка стала чуть тоньше, чуть значительнее. — Они не охотятся на людей, — раздался ровный, обезличенный голос Линетт. Она говорила достаточно громко, чтобы слышали все, но смотрела прямо на Тори, предлагая ей не публичное утешение, а частный, неоспоримый факт. — Только если не лезть к ним в логово. Они как большие собаки. Опасные, но не глупые. Лини с довольным видом распахнул руки, обращаясь к труппе, завершая представление. — Вот видишь! От нашей Линетт ещё никто не уходил непросвещённым. Она знает о зверях всё. Практически своя среди диких кошек, не так ли, сестра? Ну что, господа, готовы к солнечным гастролям? Линетт проигнорировала его ремарку. Она медленно моргнула, продолжая смотреть на Тори, и добавила уже тише, но так, что это всё ещё можно было принять за общее замечание: — Там сухо. Уши не будут мёрзнуть и намокать. Это практично. Их публичное выступление было безупречным спектаклем в спектакле. Но для Тори, знавшей их чуть лучше других, в их словах — в показной уверенности Лини и простом, но твёрдом факте от Линетт — сквозила не просто бравада. В этом был намёк. Попытка передать ей крупицу их собственной, незыблемой уверенности, не раскрывая себя перед всеми. — Всё решено! — окончательно поставил точку месье Арман, счастливый таким мощным союзником. — Готовимся к отплытию через неделю! Толпа актёров начала расходиться, вовсю обсуждая поездку и удачу работать бок о бок с великими иллюзионистами. Тори осталась стоять у бархатного занавеса, одна. Её пальцы всё так же судорожно сжимали оборку. Лини, уже отходя, обернулся и подмигнул ей, но на сей раз его улыбка на мгновение стала чуть менее яркой, а взгляд — чуть более пристальным, понимающим, почти что товарищеским: — Помни, маленькая крольчиха, самый главный фокус — это превратить свой страх в аплодисменты. А мы будем рядом, чтобы подсмотреть, как ты это сделаешь. И они удалились — он с лёгкой небрежностью, она с бесшумной грацией, — оставив Тори наедине с её терзаниями. Она потянулась к своей сумочке, к крошечному прохладному Глазу Бога в оправе-колесе. Символ свободы, которая была для неё так же страшна, как и желанна. «Что же я наделала?» — прошептала она про себя, и её уши бессильно упали на плечи. Её самый страшный кошмар и самая заветная мечта внезапно объединились в одном билете на корабль. И отказаться было уже невозможно.