Wrong Direction

The night thickened into black earth

The ground sparked under my feet

I didn't know the stars had tumbled down

And that earth had turned into sky

      По ощущениям одновременно прошли несколько секунд и долгие годы, прежде чем он научился здесь спать. В месте, где нет времени, однако, невозможно заснуть по-настоящему. Здесь та же усталость и слабость в мышцах не проходила и, скорее всего, не пройдёт никогда. Поэтому его «сон» был скорее… медитацией.       И, разумеется, он не видел снов – если не считать за сны подробно перебираемые воспоминания.       Он научился, закрыв глаза, не думать ни о чём. В этом состоянии он не чувствовал ничего. Была только оглушающая тишина вокруг и в голове. И ему даже нравилось думать, что он наконец-то по-настоящему умер.       Временами он «просыпался». Обычно так случалось, если он прекращал дышать. Удивительно, но в этом месте был воздух как таковой, однако дышать совсем не было нужно – опять же, потому что здесь нет времени. Но инстинкты сильнее. В такие моменты он ещё часто открывал глаза – но спешил тут же захлопнуть их снова: абсолютная белизна гораздо хуже абсолютной черноты. Что было даже по-своему странно… В этом измерении нет ничего, но, тем не менее, здесь есть воздух, а свет льётся отовсюду. Откуда-то же они берутся?       Значит ли это, что выход где-то есть?       Да нет, бред какой-то… Ему по горло хватало другой, не менее ужасной надежды.       Сколько времени уже прошло в мире? Минуты, столетия? Чем всё-таки всё закончилось? У него даже нет возможности узнать, остался ли кто-то в живых, спасся ли кто-нибудь, не говоря уже о том, чтоб выйти отсюда и выяснить самому.       Он – как же иначе? – запомнил путь сюда, и при желании мог бы попробовать создать портал, задействовав всё вакфу его тела (в этом проклятом месте даже энергия не восстанавливалась). В лучшем случае ему это удастся, но он моментально отправится на перерождение. В худшем случае его вакфу уйдёт в минус и обратится в стазис, а эту дрянь так просто не вытравить. Что до самого простого способа… Он не был уверен, сможет ли его душа найти путь отсюда к дофусу, если он решит покончить с собой, и потому не хотел рисковать.       Поэтому оставалось ждать и надеяться на спасение. Безысходность и бессилие приводили в злобное исступление, заставляли его чувствовать себя тупым как пробка, и это ужасно выводило из себя.       И вновь эта неопределенность. На что, на кого он мог надеяться, даже если кто-нибудь выжил? Даже если пройдут столетия, история о предательстве безумца из Совета Двенадцати будет передаваться из уст в уста, станет легендой, не оставляющей места усомниться и задаться вопросом, может ли даже он может быть понят и прощён… Заслуживает ли кто угодно такой участи, какая досталась ему.       Ему было искренне жаль о произошедшем. И это сожаление тянется ещё с самого Исхода.       Жизнь непрестанно теряла краски для них обоих. Всё надоело. Всё уже было видено. Ничто не могло удивить.       Из года в год сестра всё гасла, превращалась в призрачную тень былой себя. Бывали времена, когда она могла неделями и даже месяцами только лежать. Навыки позволяли вместо принятия пищи подтягивать вакфу окружения… зачастую его собственную. Сердце кровью обливалось от того, как она меркла, и хотя она отказывалась даже беседовать, по связи он чувствовал, что ей становится чуточку легче, когда он рядом.       И то – не всегда.       Её даже могли навещать прижизненные подруги и друзья. Сколько бы жизней не проходило, всегда было тяжело отпускать друзей. К некоторым, по несчастью, умудрялись прикипать настолько, что было трудно противиться желанию вслед за ними отправиться на покой – даже несмотря на то, что пройдёт несколько лет или десятилетий и всё снова начнётся… не с чистого листа. И казалось: рано или поздно мне это надоест, рано или поздно я перестану обращать внимание на других, я закрою сердце, но нет. Было невозможно отказаться от общения. Было невозможно быть одним, потому что это противоречило самой их природе.       Но смириться тоже было невозможно.       Покуда он копил обиду и злобу, её сжирала беспросветная депрессия. Так и самому дотуда недалеко.       Им нужно было что-то. Нечто такое, что переломит ход их жизней. Но что?       Явление пришельцев.       Ему и в голову не приходило, что могут существовать другие разумные виды, помимо элиатропов. И уж тем более, что эти виды могут спокойно путешествовать по пространству между мирами, по пространству за пределами неба! Так что ж? Сколько ещё миров там находится? Сколько разных народов? Что там, среди звёзд?       Тогда он и начал свой проект создания кросмического корабля.       Поначалу он не был уверен, а для кого он вообще это делает. Каждая линия, каждое пятно в первых эскизах и черновиках источали неопределённость. Сам ли он полетит исследовать просторы? В компании ли – хотя кто бы осмелился? Для чего бы он полетел? И куда?       Но идея пришла всё оттуда же. Мехазмы же путешествуют всем народом? Вот и элиатропы так смогут. Для элиатропов нет ничего невозможного.       Может, правда, не всем населением… Собрать, обустроить и укомплектовать такой корабль было бы задачей века. Но занять новую планету…       Один факт оставался непреложным: для корабля нужен был источник колоссальной энергии. И снова идея пришла всё оттуда же. Мехазмам их корабль не нужен, кроме как убежище и хранилище, сами они способны путешествовать в одиночку и безо всяких приспособлений с помощью лишь своих сердец.       Он пытался выяснить у них, как они изготавливают свои сердца. Ему не удалось. Он узнал лишь, что это для них сакрально. Для них сердца – как души.       Если бы было можно изучить хоть один образец…       Они не создадут пустышку для него, а просить о жертве при всём цинизме было бы не этично.       …его перемкнуло, когда пришельцы объявили о готовности покинуть гостеприимную планету.       Сколько же десятилетий они здесь пробыли? Для него они пролетели как год. Дольше думать было нельзя. Вечность не предоставит второй такой шанс.       Он поделился своим планами с сестрой незадолго до того, как начал свою авантюру. Она умоляла его передумать, долго, настоятельно и убедительно, и он даже сделал вид, что послушается. Вот только он не собирался слушаться ни секунды.       Он отлично понимал, чем всё обернётся, когда вытаскивал из мехазма его сердце. Искры из вен-проводов сыпались, обжигая руки, предупреждая, что пути назад не будет – но он был так охвачен своей идеей, что на тот момент попросту потерял всякий здравый смысл. От этого предполагаемые последствия разом блекли, теряли вес и значимость. Он думал, что достаточно будет немного пострадать, что этой жертвы будет довольно, чтобы привести весь народ в движение, натолкнуть на путь развития.       Но когда он опомнился, реальность оказалась в тысячи раз ужаснее и тяжелее.

I felt ascending but I really sunk

Everything had turned upside down

As I was travelling to the mountain peak

I had dug into the grave of our home (of all hope)

      Небо вместо облаков беспроглядным полотном, как крышка гроба, застлал чёрный тяжёлый дым пожаров от горящих городов, лесов, полей, степей, болот, не давая ни единого шанса увидеть и клочок неба, и только багровое зарево давало неверный отсвет. Раскалённый воздух забил смрад горелой плоти и палёного металла, давя на лёгкие, удушая. По селению словно прошлись катком, камня на камне не осталось. Руки и рукава перемазаны кровью раненого, но что бы он ни делал, жизнь утекала сквозь пальцы.       Эвакуация в иные планы реальности шла уже которые сутки, корабль достраивался. Что делать? Что делать? Отдать сердце… нет, элиакуб владельцу – перечеркнуть жертву тех, кто уже погиб из-за его эгоистичной затеи. Мехазмы были крайне медлительны, что давало фору принятию действий. Продолжать – взять на себя ещё больший груз вины. Но, но…       Энергия переливалась по граням артефакта. Фрактальные её завихрения приковывали взгляд, туманили разум.       Но ведь это всё ради общего блага. Его не поймут, если он открыто признается в содеянном, но – вот увидят! – спустя одну, две сотни лет его нужно будет даже поблагодарить.       Так ведь?       В конце концов, игра стоит свеч. Цель оправдывает средства. Он больше не мог заниматься исследованиями в одиночку. Практические испытания требовали много людей и ресурсов, а народ был изнежен благополучием и изобилием. Ни в ком не горела жажда открытий. Из поколения в поколение народ только прибавлял в числе, элиатропы дробились на государства, убивали друг друга и снова сливались в одно, снова и снова, а его ученики только убавлялись. Братья и сёстры, кроме одной пары, подавляют его деятельность. Его называли циником, его обвиняли в бессердечии, от него отпугивали элиатропов. Его сестру обвиняли в безволии, её осуждали за спиной, её пытались обрабатывать, чтобы влиять на него.       Зато когда на внеочередном совете братья и сёстры решили, что единственный выход – бежать с планеты, о-о-о… Вот как тогда-то все запели. Сразу воззвали к знаниям его и сестры. И – стоит отдать должное – к опыту Чиби и Гругалораграна. Они всегда тяготели к работе руками, с радостью участвовали в экспериментах из перерождения в перерождение, и так же всегда уверяли, что совсем немного – и всё изменится, и признает народ его гений…       И без помощи их и их учеников свет не увидел бы даже простой каркас корабля.       Раненых паковали чуть ли не пачками – это те, для кого попытка пересечь портал между планами может стать смертельной. Он когда-то ещё безо всяких задних мыслей подумывал, как было бы прекрасно, если бы элиатропы могли бы всем населением путешествовать – но никогда не подумал бы, что для кого-то путешествием станет заточение во имя спасения в красивом, но неуютном плане реальности. Системы жизнеобеспечения были настроены на скорую руку и могли рано или поздно подвести. Провианта, медикаментов и прочего расходного материала хватит при скромных запросах максимум на полгода. А что делать потом – неизвестно.       Мехазмы уничтожают на своём пути всё, что видят. С каждым часом они всё ближе к последнему оплоту безопасности – дворцу Совета. Спасало только то, что они начали свой марш смерти из тех мест, где спал в тот день Оргонакс.       Теперь отступать было окончательно поздно. Уже не сейчас. В очередной раз он неверной рукой едва не попал мимо вены, вкалывая обезболивающее раненому. Все вокруг бегут, суетятся, боятся за свою жизнь, но его самого холодный липкий пот прошибает из-за лишь одной мысли.       Действительно ли цель оправдывает средства?       В дверном проёме стоит сестра. Она, как обычно за последние дни, ничего ему не говорит. Только смотрит. Смотрит этим потухшим, леденящим взглядом, полным укора, тоски, даже… обиды? Связь была давно закрыта друг для друга. В этом взгляде он видит пропасть, которую сам вырыл между ними.       А затем она снова уходит, чтоб так же, как и он, помогать раненым.       Чиби, Гругалорагран и Мина изо всех сил успокаивали народ, обещали, что трудные времена скоро пройдут, что все вместе они справятся, что скоро вернётся белая полоса, но каждый из Совета – а он и сестра в особенности – знал, что дальше будет только хуже.       Вот только толку с того?       Из-за многометровой прошивки, из глубин корабля раздался неистовый рёв двигателей.       Элиакуб начал искриться, крутиться с каждым мгновением всё быстрее, вытягивая вакфу из самой планеты.       Люк подземного ангара катастрофически медленно раскрылся, выпуская чудовищных размеров корабль прочь, и никто не смог помешать ему.       Вот и всё.

***

I aim follow the bear star

I shun advice of my brothers

And now study the signs of the heavens

I silenced the words of my sisters.

I should have understood

I should have seen it coming

The signs on the road have changed

The fires on the mountain die

Why did I shun the advice of brothers?

The signs on the road have changed

Why did I silenced the words of sisters?

The fires on the mountain die.