Мимолетность

Запах

Коконой переступил порог квартиры с усталостью, осевшей в каждом суставе, словно мелкая, въедливая пыль. Деньги… они продолжали поступать, исправно и неумолимо, превращаясь в тугой поток, щекотавший его самолюбие. Это льстило, несомненно. Чувствовать, как растет влияние, как перед тобой распахиваются двери, которые другим остаются лишь мечтой. Видеть, как люди, вчера смотревшие свысока, сегодня заискивающе улыбаются и готовы выполнить любой каприз. Это льстило, но сегодня этот зуд удовлетворения был каким-то приглушенным, словно звук, доносящийся издалека. Сегодняшняя сделка вытянула из него все соки, оставив после себя вязкое послевкусие лжи и подозрительности. Слишком много фальшивых улыбок, слишком много грязных намеков, слишком много скользких взглядов, от которых хотелось отмыться, как от грязи. Он чувствовал себя измазанным этой ложью, испачканным этими грязными деньгами. Тишина в квартире обрушилась на него, словно прохладный душ, принося с собой долгожданное облегчение. Он знал, что Инуи, как всегда, уже спит, неукоснительно соблюдая свой нелепый режим, будто продолжая отдавать долг Родине. Это раздражало порой – эта непоколебимая дисциплина, эта маниакальная приверженность порядку. Но сейчас, в эту минуту, Коконой был благодарен этой его странности. Знал, что только здесь, в этой тишине, в присутствии Инуи, он сможет хоть ненадолго сбросить с себя маску и просто побыть собой. Настоящим. Небрежно сорвав с себя пиджак и бросив его на спинку дивана, не заботясь о том, что помнет дорогой итальянский шелк, Коко расстегнул верхние пуговицы рубашки, словно давая возможность шее вздохнуть свободно. Подошёл к зеркалу в прихожей и взглянул на своё отражение. Чёрные глаза, обычно сверкающие азартом и холодным расчётом, сегодня казались тусклыми, словно выгоревшими под палящим солнцем. Тёмные волосы, обычно тщательно уложенные в элегантную причёску, сейчас беспорядочно торчали в разные стороны. Под глазами залегли едва заметные тени, выдавая бессонные ночи и постоянный стресс. Но в целом – всё как обычно. Коконой Хаджиме. Всё ещё привлекательный, с хищным взглядом и тонкими губами, тронутыми циничной усмешкой. Всё ещё опасный, как лезвие бритвы, скрытое в шёлковом платке. И тут он увидел его. Инуи стоял в дверном проеме спальни, окутанный мягким полумраком, словно сотканный из лунного света и грёз. На нём была лишь тонкая пижамная рубашка, небрежно расстёгнутая на несколько пуговиц, приоткрывая гладкую кожу ключиц и часть груди. Светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, обрамляя его сонное лицо мягкими волнами. Его большие, светлые глаза смотрели на Коко словно из самой глубины сна, сонно и чуть растерянно. В его позе чувствовалась такая безмятежность, такая умиротворённость, что Коконой невольно залюбовался. Инуи выглядел таким… домашним. Таким… настоящим. Каким-то недосягаемым для того грязного, лицемерного мира, в котором обитал Коконой. Что-то внутри него надломилось, словно треснула тонкая хрустальная нить, связывающая его с реальностью. Вся усталость, всё раздражение, все приступы тошноты при одной только мысли о грязных сделках и фальшивых улыбках внезапно отступили, словно их и не было никогда. Захотелось просто подойти к нему, прикоснуться, убедиться, что он действительно здесь, рядом, а не плод его уставшего воображения. Позабыв об осторожности, Коконой сделал шаг вперёд, потом ещё один, стремительно сокращая расстояние между ними. Шаги были почти бесшумными, но каждое движение пропитано желанием – прикоснуться, обнять, почувствовать его тепло. – Коко? Что-то случилось? – пробормотал Инуи, его голос был охрипшим от сна и наполненным привычной тревогой за Хаджиме. Коконой замер, словно пойманный с поличным. Он не знал, что ответить. – Просто… не спится, – он замялся. Он почувствовал, как щеки начинают предательски гореть. Он не привык врать Инуи, но сейчас не знал, как объяснить свою забывчивость, свою вину. Объяснить, почему он стоит посреди прихожей, разглядывая себя, словно незнакомца. – Снова эти сделки? – тихо спросил Инуи, подходя ближе. Он не задавал вопросов, просто констатировал факт. Он знал Коко как никто другой. Он остановился в шаге от Коконоя, положив руку на дверной косяк. В полумраке его глаза казались большими и печальными, но в них светилась давняя, нерушимая любовь. – Ты себе совсем покоя не даешь, – прошептал Инуи. Коконой больше не мог этого выносить. Вину, ложь, пропасть, которая росла между ними. Он медленно поднял руку и, прикоснувшись ладонью к щеке Инуи, нежно огладил ее. Кожа была мягкой и теплой. Потом, не отрывая взгляда от его глаз, он прижал Инуи к себе. Инуи вздрогнул от неожиданности, но сразу же расслабился в его объятиях. Он обвил Коконой в ответ, нежно и аккуратно, словно оберегая. Коко уткнулся лицом в светлые волосы Инуи, вдыхая знакомый запах. Запах чистоты, лаванды и чего-то неуловимо личного, только его. Этот запах всегда успокаивал его, дарил чувство безопасности и умиротворения. Он жадно вдыхал, словно пытаясь вобрать в себя все то хорошее, что еще осталось между ними. Этот запах успокаивал его. Был его личным наркотиком. – Прости, Инуи, – прошептал Коконой, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он не уточнил, за что именно. Инуи и так все знал. Он знал о его забывчивости, о его одержимости деньгами, о его постоянном чувстве вины. Инуи молчал, просто крепче прижимаясь к нему. В этом молчании Коконой слышал прощение, понимание и бесконечную любовь, которая пережила все невзгоды и испытания их долгой совместной жизни. Наконец, Инуи тихо отстранился, посмотрев ему в глаза. В его взгляде не было упрека, только забота и усталость. – Идем, Коко, – прошептал он, – Пойдем спать. Завтра все обсудим. И, взяв Коко за руку, повел его в спальню. В этот раз Коконой не сопротивлялся. Он просто следовал за Сейшу, доверяя ему безоговорочно, как доверял всю свою жизнь. Надеясь, что их любовь сможет залечить все раны и исправить все ошибки. Надеясь, что завтра они смогут начать все сначала.

Ночь

Коконой лежал в полумраке спальни, всматриваясь в спящее лицо Инуи. Лунный свет, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, ласкал его черты, но не мог скрыть шрама, тянувшуегося от виска. Эта отметина, полученная во время пожара, всегда отзывалась болезненным эхом в душе Коконой. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся шрама кончиками пальцев. Кожа под ним была чуть более плотной, чем окружающие ткани, и от этого прикосновения по телу Коконой пробежала дрожь. Это был не просто шрам, это был памятник той ночи, когда мир Коко едва не рухнул. Он помнил все до мельчайших деталей. Как, охваченный безумным страхом, метался по горящему дому, задыхаясь от дыма и отчаяния. В его голове была только она – Акане. Ее светлые волосы, ее нежный взгляд, ее тихий голос. Он должен был ее спасти, это было единственным, что имело значение. Тогда он любил ее слепо, самозабвенно, готов был отдать за нее жизнь. И когда он, наконец, нашел в дыму потерявшее сознание тело, обмотал его мокрой тканью и вынес на руках, он был уверен, что спасает ее, свою Акане. Только потом, когда огонь был потушен, а вокруг царил хаос и плач, он осознал свою ошибку. В его руках была не Акане, а Сейшу, Инуи, его верный друг, чей шрам теперь навсегда напоминал о той роковой ошибке. Вина, как ядовитая змея, вползла в его сердце. Он терзался мыслями о том, что если бы был внимательнее, если бы не был так ослеплен своей любовью к Акане, возможно, Инуи не пришлось бы пережить этот ужас и носить на лице этот шрам. Но время нельзя было повернуть вспять. Акане ушла, оставив после себя лишь пустоту и горькие воспоминания. А рядом остался Инуи, сильный, мужественный, с шрамом на лице и безграничной преданностью в сердце. Он склонился ниже и нежно поцеловал шрам на лице Инуи. Это был поцелуй прощения, поцелуй благодарности, поцелуй любви, сильнее которой он никогда не испытывал. Завтра он обязательно скажет ему это. Скажет, как сильно он его любит, как благодарен ему за все. Расскажет о своих страхах и сомнениях. Он откроет ему свое сердце, без остатка, без утайки. Потому что именно с Инуи он хотел провести всю свою жизнь, деля с ним радости и горести, победы и поражения. И шрам на его лице будет лишь напоминанием о том, как много они пережили вместе, и как сильна их любовь.

Стирка

Запах стирального порошка ударил в нос, перебивая тяжелый аромат дорогого одеколона, которым был пропитан его пиджак. Коко невольно улыбнулся. — Ну и что это такое? — проворчал Инуи, даже не обернувшись. Голос звучал раздраженно, но за этой ворчливостью чувствовалась забота. И Коконой, как всегда, был благодарен за эту заботу, за эту постоянную, неизменную поддержку, которая была его единственной опорой в этом безумном мире. Он оперся о дверной косяк, наблюдая за тем, как Инупи пытается распутать злополучную простыню. Он знал, что сейчас начнется — привычный ритуал, во время которого Сейшу будет ворчать, а он — отшучиваться, скрывая под маской цинизма свою усталость и отчаяние. — Это, Инупи, называется «усталость бизнесмена». Мы, вообще-то, не все можем быть такими гениями быта, как ты, — ответил Коконой, прислоняясь к дверному косяку. Он знал, что его легкий, циничный тон раздражает Инуи, но не мог остановиться. Это была его защитная броня. — Ты даже не помнишь, когда в последний раз спал нормально. А ты мне тут про бизнесмена говоришь? Это называется «саморазрушение», Коко. – Инуи, наконец, обернулся, и Коконой увидел в его глазах знакомое выражение — смесь беспокойства и легкого упрека. Удар пришелся точно в цель. Коконой почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он знал, что Инуи прав. Деньги… они поглотили его целиком, превратили в раба собственной жажды наживы. Он забыл о простых радостях жизни, забыл о том, что на самом деле важно. — Эй! — возмутился он, стараясь скрыть свою вину за притворной бравадой. — Не надо тут мои профессиональные навыки обесценивать! Между прочим, благодаря этим деньгам мы можем позволить себе жить в этой квартире и не думать о завтрашнем дне. — И что? — тихо спросил Инуи, и в его голосе прозвучала грусть. — Если ты совсем забыл, как жить? Эти слова, произнесенные так просто и искренне, пронзили его, словно кинжал. Коконой опустил взгляд, не в силах выдержать его укоризненный взгляд. — Прости, — прошептал он. — Я знаю. Инуи подошел к нему и нежно коснулся его щеки. — Я не виню тебя, Коко, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты помнил, что есть вещи, которые важнее денег. Тепло его руки, его мягкий голос, его нежность — все это действовало на Коко, как бальзам на душу. Он закрыл глаза, наслаждаясь этими простыми, но такими важными моментами. — Я помню, — прошептал он. — Просто… — Тогда давай я тебе напомню, — Инуи взял его за руку и повел к корзине с бельем. — Пошли. Коконой, не говоря ни слова, последовал за ним. Он знал, что развешивание белья — это лишь предлог, способ побыть рядом, отвлечься от тяжелых мыслей. И он был благодарен ему за это. — Смотри, — сказал Инуи, взяв в руки наволочку и показывая ему, как ее правильно разгладить. — Главное, чтобы не было складок. Иначе она долго не высохнет. Коконой попытался повторить его движения, но у него ничего не получилось. Наволочка упрямо морщилась, не желая подчиняться. Инуи рассмеялся, и этот звук — чистый, светлый, словно колокольчик — болезненно кольнул Коконой. Не потому, что смех был неприятен, а потому, что он напомнил о той пропасти, что лежала между их мирами. Инуи был светом, а Коконой… Коконой лишь пытался удержаться в его лучах. Затем Инуи приблизился, и каждый шаг отдавался гулким эхом в натянутых нервах Коконой. Это была игра, в которой Коконой всегда проигрывал, потому что Инуи знал все его слабые места. Объятие было внезапным, обжигающим, словно прикосновение раскаленного металла. Руки Инуи сомкнулись на его талии, и Коконой рефлекторно вздрогнул. Это не было нежным объятием влюбленных – это был захват, пленение, лишение свободы. Но Коконой не сопротивлялся. Потому что это была его тюрьма, и он готов был томиться в ней вечно. Руки Инуи легли поверх его собственных, скользкие от стирального порошка, и Коконой ощутил легкое отвращение, которое тут же сменилось жгучим стыдом. Он не должен был так думать об Инуи, о его прикосновениях. Это было кощунственно. — Вот так, — прошептал Инуи ему на ухо. Голос был тихим, но каждое слово словно выжигалось каленым железом на его коже. — Чувствуешь? Чувствует ли он? Да, он чувствовал все. Тепло его тела, его дыхание на своей шее. Он чувствовал его близость, его силу, его нежность, и все это сводило его с ума. Коконой сглотнул, стараясь унять дрожь, охватившую его тело. Его руки, привыкшие к прохладной гладкости банковских карт и шершавой коже портфелей, внезапно стали неуклюжими и непослушными. Он ощущал, как Инуи направляет их, поправляя, как будто учит ребенка писать. И это унижение почему-то вызывало странное, извращенное удовольствие. Запах стирального порошка, смешанный с тонким ароматом лаванды и чем-то неуловимо личным, что принадлежало только Инуи, заполнил его легкие, лишая разума последних остатков защиты. Коконой почувствовал, как сердце начинает биться так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он попытался отстраниться, вырваться из этого плена, но руки Инуи держали его крепко, не давая сбежать. — Расслабься, Коко, — прошептал Инуи, и в его голосе прозвучала насмешка. — Просто доверься мне. Довериться? Ему? Да он был готов доверить ему все, даже свою жизнь. Но именно поэтому он так боялся. Потому что знал, что Инуи — его слабость, его ахиллесова пята, и что он, Коконой Хаджиме, безжалостный и беспринципный делец, абсолютно бессилен перед его любовью. Наконец, они закончили развешивать наволочку, и Инуи отстранился. Тепло его тела исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив на спине Коконоя лишь фантомное ощущение чужой груди. ​Коконой судорожно выдохнул, чувствуя, как кровь все еще шумит в ушах. Ему нужно было пару секунд, чтобы прийти в себя, чтобы успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. Он хотел развернуться, схватить Инуи за плечи и поцеловать — жадно, собственнически, подтверждая, что то, что сейчас произошло, было не просто «помощью по хозяйству». ​Но Инуи уже отошел к стиральной машине, словно ничего не случилось. Он деловито захлопнул дверцу люка и, даже не глядя на Коко, проговорил своим обычным, ровным голосом: ​— Кстати, насчет той «Хонды», что пригнали вчера. Там поршневая ни к черту. Оригиналы ждать долго, а владелец торопит. Я нашел один вариант в Йокогаме, но там требуют полную предоплату. ​Коконой моргнул, глядя на спину Сейшу. Этот переход был почти оскорбительным. Секунду назад Инуи прижимал его к себе так, что у Коко подгибались колени, а теперь он говорит о поршневой? ​Это была их странная, извращенная реальность. Они спали в одной постели, знали тела друг друга наизусть, любили друг друга так, что это чувство порой душило, но продолжали играть в эту игру. Никаких громких признаний за завтраком. Никаких ванильных статусов. Просто «друзья», которые иногда забывают, где заканчивается дружба, а где начинается одержимость. ​— Ты меня слушаешь? — Инуи обернулся, вытирая руки полотенцем. В его взгляде не было холода, скорее привычное спокойствие человека, который знает, что его услышат. И легкая, едва заметная искорка удовольствия от того, в каком состоянии он оставил Коко. ​Коконой прислонился бедром к сушилке, скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. Хотя он прекрасно знал, что раскрасневшиеся щеки и потемневший взгляд выдают его с головой. ​— Слушаю я тебя, слушаю, — хрипло отозвался он. — Йокогама, предоплата, «Хонда». Ты невыносим, Инупи. Сбиваешь весь настрой. ​Инуи лишь уголком губ усмехнулся, подходя ближе. Он остановился напротив, вторгаясь в личное пространство Коко так естественно, как будто имел на это пожизненное право. ​— Какой настрой? — невинно спросил он, но его рука скользнула по талии Коконоя, поправляя выбившуюся из брюк рубашку. Жест был хозяйским, интимным, но абсолютно будничным. — Мы просто вешали белье. ​Коконой фыркнул, но не отстранился. Он накрыл руку Инуи своей, сжимая тонкие пальцы. ​— Переводи деньги, — сдался он, глядя прямо в светлые глаза напротив. — Сколько надо, столько и переводи. Пароли от счетов ты знаешь. ​— Знаю, — кивнул Инуи. Он не стал благодарить. Между ними это было лишним. Деньги Коко были деньгами Инуи, тело Инуи было якорем Коко. ​Он коротко, почти по-дружески, но с затаенной нежностью коснулся губами уголка рта Коконоя — не поцелуй, а обещание на потом. ​— Идем чай пить, «банкир», — тихо сказал он, отстраняясь окончательно. — А то у тебя вид такой, будто ты сейчас в обморок упадешь. ​Коконой смотрел, как он выходит из ванной. — Сволочь, — беззлобно прошептал он в пустоту, чувствуя, как губы сами расплываются в идиотской, влюбленной улыбке. ​Он, конечно, переведет деньги. Он купит ему хоть завод «Хонда» целиком. Лишь бы Инуи вот так смотрел на него. Лишь бы он всегда был рядом, смешивая запах порошка, бензина и этой сводящей с ума любви.

Фен

Дверь ванной открылась, выпустив в прохладу спальни клубы влажного пара. Инуи вышел, лениво вытирая лицо краем полотенца. На нем были только свободные домашние штаны, а с мокрых, потемневших от воды волос капли падали прямо на пол, оставляя за ним темную дорожку следов. Коконой, сидевший у изголовья кровати, проследил, как Инуи встряхнул головой, словно промокший пес, разбрызгивая воду во все стороны. – Инупи, – В его голосе было больше усталой нежности, чем реального раздражения. — Неужели так сложно воспользоваться феном? — Само высохнет, — равнодушно бросил Инуи, подходя к кровати. Он сел на край, спиной к Коко, и начал агрессивно тереть голову полотенцем. — Зачем тратить время? ​— Иди сюда, — вздохнул Коконой. Он потянулся к тумбочке, доставая фен. – Смотреть больно на эти варварские методы. ​Инуи замер, но спорить не стал. Он лишь чуть сдвинулся назад, оказываясь между разведенных ног Коконоя, и опустил руки с полотенцем. Это молчаливое согласие было для них привычнее любых слов. Инуи не любил возиться с собой, но ему нравилось, когда это делал Коко. ​Щелкнула кнопка, и теплый воздух зашумел, отсекая их от внешнего мира. ​Коко запустил пальцы во влажные пряди. Они были жестче, чем казались на вид, и едва касались плеч. Коконой перебирал их, приподнимал у корней, пропуская сквозь пальцы тяжелую, мокрую массу. ​Раньше любые длинные светлые волосы вызывали у него болезненные флешбэки. Но сейчас, касаясь затылка Сейшу, он чувствовал только реальность. Запах дешевого мятного шампуня, тепло кожи, твердость плеч под его коленями. Это был Инуи. Живой, настоящий, со своим дурацким упрямством и вечно спутанными волосами. ​Инуи чуть наклонил голову, подставляя под струю воздуха висок. Он расслабился, полностью доверяя рукам Коконоя, его спина ссутулилась, напряжение дня ушло, чуть откинулся назад, почти касаясь затылком груди Коко. ​Этот жест — простой, почти неосознанный поиск опоры — отозвался в груди Коконоя теплом. Он выключил фен, когда волосы стали сухими и рассыпались мягким, светлым ореолом, обрамляя лицо Инуи в его привычной, слегка небрежной манере. ​— Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь хотя бы похож на человека. ​Инуи повернулся вполоборота, откидывая челку с глаз. Он посмотрел на Коконоя тем самым долгим, спокойным взглядом, от которого у Коко всегда что-то переворачивалось внутри. В этом взгляде не было вопроса, только тихое понимание. ​— Ты слишком заморачиваешься, Коко, — просто сказал Инуи. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Но спасибо. ​Коконой фыркнул, скрывая смущение, и легонько щелкнул его по лбу. Инуи тихо рассмеялся, устраиваясь на подушке рядом. И этот тихий смех был для Коконоя лучшим звуком за весь этот бесконечный день.