Kiss with a fist

Where did I go wrong? I lost a friend

Somewhere along in the bitterness

How to Save a Life, Fray

      Самое сложное — не убраться оттуда, не прикончить сидевших на хвосте Пожирателей и даже не вернуться за палочкой, нет. Самое сложное — пройти эти последние несколько шагов до черты, за которой — это известно наверняка — тебя будет ждать безопасность. Орден зачаровал эту квартиру очень давно, так давно, что, когда Ремус вступил в него, она уже использовалась как убежище для экстренных ситуаций. Правда, ему никогда раньше не приходилось здесь скрываться. Он и представить не мог, что однажды у него не будет другого выхода и другого дома.       Да, эти последние несколько шагов по ступеням наверх…       Когда Ремус понимает, что промахнулся лестничной площадкой, он едва не смеётся от облегчения — удивительно, что не больше, учитывая условия, в которых он трансгрессировал! Без расщепа не обошлось, ну и чёрт бы с ним, всего лишь кусок от предплечья на левой руке. При желании его можно даже отрастить обратно, к тому же, Ремус и так весь покрыт кровью, что ему ещё немного кровопотери? Он позаботится о себе, когда доберётся до квартиры. Сейчас-сейчас... Для начала нужно только немного отдышаться, прийти в себя. Вероятность, что его здесь найдут, крайне мала. И пусть миссия провалена, разве не было и так понятно, что это не сможет продолжаться вечно? За последний год Ремус добыл для Ордена больше сведений, чем кто-либо ещё, он не щадил себя, он сделал всё, что мог.       И он так устал.       Мысль о том, что всё наконец-то закончилось, заставляет его плакать от облегчения.       Слёзы смешиваются с кровью и по грязному бетону растекается розоватая лужица.       Поднять себя на ноги — нет, это выше его сил. По крайней мере, можно карабкаться вверх ползком, преодолевая ступеньку за ступенькой. Если подумать, вообще-то, он мог бы даже вернуться в поселение... потом, когда всё немного уляжется. Соврать, что просто уходил, как это свойственно перемещающимся туда-сюда оборотням-одиночкам, а если его припрут к стенке, придумать любую другую причину для ссоры с Пожирателями. Между ними и оборотнями то и дело происходят стычки, периодически они заканчиваются чьей-то смертью, так что вряд ли это кого-нибудь удивило бы. Лишь три Пожирателя могли бы выдать тайну Ремуса, но двое из них мертвы, а что до Северуса, он будет молчать.       В его молчании Ремус уверен, как в себе.       Мысль о возвращении снова заставляет его плакать, но уже от страха и от досады. Ничего, не время думать об этом сейчас. Что бы ни случилось потом, сейчас он заслужил отдых. Крепкий сон в ночи — впервые за многие месяцы. Может быть, даже сходить в кафе позавтракать! В кафе-мороженое в Косом переулке, а можно и в маггловское, неважно, только бы там была еда, полная тарелка ему одному, и люди, только бы они болтали о каких-то пустяках и проходили мимо: неуязвимые, ничем не потревоженные, равнодушные. Там, в толпе, Ремусу на какое-то время не надо будет притворяться, он сможет позволить себе раствориться в шуме голосов и утратить бдительность без риска для жизни.       Вот и нужный этаж. Две двери по обеим сторонам прямоугольной площадки, а перед ним — глухая стена. Минерва — Хранитель Тайны — написала номер квартиры на маленьком клочке бумажки, и Ремус смотрел на него каждый вечер перед сном, снова и снова, чтобы найти дорогу, даже если записка потеряется. Он и сейчас прикрывает глаза, вызывая в памяти две цифры, а когда снова разлепляет веки (может ли быть такое, что он даже задремал ненадолго?), перед ним находится потёртая (с заклёпок слезла позолота), обитая кожзамом дверь. Тут уж приходится подняться на ноги — иначе не дотянуться до ручки. Ключ ему, конечно, не нужен, уже нет нужды даже шептать заклинания. Ремус встаёт с трудом, колени у него дрожат, а на светло-серой стене остаются кровавые отпечатки. Левая нога явно сломана. Ничего, и это поправить — дело пары минут. Нужно действовать постепенно. Начать с самого простого. Повернуть ручку.       Сделать шаг внутрь.       После ярко освещённого подъезда к полумраку, царящему в квартире, сложно привыкнуть. Ремус делает ещё шаг, но спотыкается о порог. Пытается ухватиться за стоящую в углу вешалку, но вместо этого с грохотом обрушивает её на себя. Хорошо хоть дверь каким-то чудом захлопывается у него за спиной — он не вываливается обратно наружу, а просто шлёпается на грязный коврик у двери. Даже вскрикнуть от боли сил нет — молчание добавляет ситуации большего комизма для того, кто мог бы наблюдать со стороны, но сам Ремус, конечно, и помыслить об этом не может: он баюкает боль, потихонечку укачивает себя, вяло раздумывая, не лучше ли будет задремать прямо здесь, на коврике под дверью, словно какая шавка, и лишь потом, восстановив силы, заняться лечением. Мысль так заманчива... но что если повреждения серьёзнее, чем кажется, и он больше не проснётся?       Будет ли это на самом деле так уж страшно?       Ремус со свистом выдыхает и заставляет себя разлепить веки. Однако сначала ему кажется, что он в самом деле заснул и теперь видит сон: в дверном проёме одной из комнат, направляя на него палочку, застыл незнакомец. У него рыжеватые с сединой волосы, козлиная бородка и маленькие острые глазки. Инстинкты сильнее, чем здравый смысл, особенно когда твоё тело работает на пределе возможностей: одним движением Ремус выхватывает палочку и без колебаний выкрикивает:       — Экспеллиармус! — голос его больше всего похож на рычание, хриплый лай. Верно, сначала разоружить, потом, наверное, обездвижить. Как бы то ни было, Ремус никуда отсюда не уйдёт, просто не сможет. Пока заклинание будет действовать, он приведёт себя в порядок и тогда уже решит, что делать дальше. Палочка незнакомца отлетает куда-то в сторону, но его это как будто не очень волнует — он делает робкий шаг вперёд и:       — Ремус?       — Левикорпус! — чужак оказывается в воздухе быстрее, чем успевает произнести ещё хоть слово. Не опуская палочки, Ремус взрыкивает: — У тебя есть ровно одна попытка, чтобы сказать, откуда ты знаешь моё имя.       — Это я, Сириус, — жалобно пыхтит вздёрнутый над землёй тип. — Оборотное зелье, — спиной он бьётся о потолок и шипит от боли, как мог бы и сам Ремус, если бы не стискивал зубы так сильно. — Прошу, отпусти меня.       Ремус и не думает поддаваться на эти жалкие уговоры. Безжалостно уточняет:       — Давно ты его выпил?       — Да! — выдыхает тот, кто назвал себя Сириусом. — Действие должно вот-вот закончиться.       — Значит, подождём, — фыркает Ремус. Только бы этот некто не понял, насколько он слаб. У него едва хватает сил держать палочку на весу. С другой стороны, если бы Оборотное зелье было ложью, зачем говорить, что его действие скоро кончится? Можно было бы выиграть час времени. Правда, Ремус вряд ли стал бы столько ждать... Ему и сейчас не терпится покончить с этим: пусть страх и придал ему сил на время, усталость уже возвращается, а глаза всё сложнее становится держать открытыми. Наверное, он всё-таки потерял слишком много крови. Пусть его едва зацепило Сектусемпрой, не стоило недооценивать её силу.       — Поверь мне! — взывает к нему болтающийся вниз головой волшебник. — Лунатик, тебе нужна помощь. Да ты истекаешь кровью!       — Это я заметил, — бесстрастно отзывается Ремус. — Нет, ты меня не убедил. То, что меня звали Лунатиком, тоже знают многие.       — Как мне тогда доказать, что это я? — взрывается волшебник. — У тебя нет времени меня допрашивать или ждать, пока я обращусь! Ты вот-вот отключишься.       Ремус знает, что он прав, но не собирается это признавать.       — Если ты и правда Сириус, — фыркает устало, дрожащей рукой протирая глаза, — то знаешь, что Левикорпус можно расшатать. А если я правда потеряю сознание, чары и так спадут.       — А если ты умрёшь раньше, чем я до тебя доберусь? — ярость во всё ещё чужом голосе очень знакомым образом смешивается с тревогой. На пару секунд Ремус прикрывает глаза и позволяет себе поверить, что перед ним и правда Сириус. Но что с того? Они не виделись никак не меньше года. А предателем его Бродяга считает и того дольше. С чего бы ему беспокоиться о том, что станется с бывшим другом? Здесь явно кроется подвох.       — Не думаю, что настоящему Сириусу Блэку есть до этого дело, — отзывается Ремус, всё ещё не открывая глаза. Для этого требуется слишком много усилий. Сейчас, ещё пару мгновений, он обязательно соберётся с духом... Его собеседнику как будто нечего ответить, и в квартире становится так тихо, словно Ремус и правда заснул. Вздрагивая от одной только мысли, он находит в себе силы посмотреть: нет, всё нормально, даже волшебник всё ещё болтается подвешенный под потолком. Он и правда долго молчит прежде чем сказать:       — Я знаю, что Ремус Люпин любит настоящего Сириуса Блэка. То есть, меня, — заканчивает с неловким смешком. И именно в этот момент Ремус ловит себя на том, что почти ему верит — только Сириус мог бы говорить об этом таким тоном, так обыденно и вместе с тем так удивлённо (после стольких-то лет). Но лучше от этого не становится. Ремус всё ещё жутко злится на себя за то, что никак не может перестать любить.       — Это тоже не такая уж большая тайна, — замечает хрипло. — У меня на примете даже есть Пожиратель, которому это прекрасно известно.       — Может быть, — идёт на уступку волшебник. — Но даже он, могу поспорить, не знает, что Сириус Блэк тоже любит Ремуса Люпина и никогда себе не простит, если Ремус Люпин умрёт по его вине.       Ремус пытается глубоко вздохнуть, но выходит коротко, рвано и поверхностно. Внутри него всё тарахтит, словно внутри прибора на грани поломки, окончательной и необратимой. Он пересёк черту своей выдержки. Он больше не может себя контролировать. У него и правда кончаются силы. Но до того, как он теряет сознание, происходит ещё два события.       Во-первых, он говорит, а может, уже и шепчет одними губами:       — Это ложь.       Во-вторых, замечает, как волосы на макушке у болтающегося в воздухе волшебника начинают чернеть.       …Ремус вырывается из кошмара, отчаянно барахтаясь в плену простыней, и обводит комнату бешеным взглядом, всё ещё ожидая, что из любого угла на него вот-вот выпрыгнут Пожиратели, а может, собратья с распахнутыми для укуса пастями. Почему вокруг так тихо? Как вышло, что стены покрыты обоями в цветочек, а не сложены из грубо отёсанных брёвен? Где он и что с ним сделали? Он бы вскочил на ноги немедленно, если бы не мучительная слабость и не боль, отдающаяся эхом во всём теле. С громким, отчаянным стоном Ремус откидывается обратно на подушки и пытается проморгаться, ожидая, что морок вот-вот растворится. Может, это побочные эффекты от очередного зелья, которым Снегг его напоил, обещая, что боль утихнет? Привычных ингредиентов здесь не найти, вот и приходится изобретать новые рецепты, которые Ремус пробует в надежде, что хоть один из них поможет…       Когда он снова распахивает глаза, он всё ещё в той же комнате. Жалюзи на окнах закрыты, но неплотно, так что сквозь них пробиваются оранжевые лучи (видимо, солнце клонится к западу). Тысячи пылинок танцуют в них, образовывая причудливые узоры, которые распадаются всего через пару мгновений, а забываются едва ли не быстрее. Не к месту вспоминается, что сейчас лето, верно, самое начало лета: на улице уже должно быть жарко, но Ремуса бьёт дрожь и он с удовольствием закутывается в накинутое на него тёплое одеяло. Как же здесь хорошо... Спокойно.       Если это иллюзия, вот бы она никогда не кончалась.       Увы, как нарочно, только подумав об этом, Ремус слышит скрип половиц и тут же напрягается. Тянется к палочке — нет, на нём не мантия, значит, он у оборотней, значит, стоит надеяться лишь на свою силу. Силу, которой у него сейчас нет и в помине? Уже даже притвориться спящим поздно — пол расчерчивает длинная тень. Тот, кто входит в комнату, Ремусу отлично знаком, однако это не сильно его утешает.       Сириус кивает ему:       — Проснулся? Вот и ладно, — но в голосе его, несмотря на показное равнодушие, сквозит плохо скрытое облегчение. В руках у него подрагивает поднос с тарелками: ничего изощрённого, так, яйца, тосты, но у Ремуса незамедлительно начинают течь слюнки. Его охватывает прямо-таки волчий голод — и то верно, как давно он ел в последний раз? Нет, не вспомнить; когда глядишь на полные тарелки, думать вообще не получается.       — Спасибо, — хрипит Ремус и сам пугается звука своего голоса. Оно и верно, полнолуние было не так давно... У него внутри всё сжимается при мысли о нём; раньше он тоже боялся полной луны, но совсем по другим причинам. Теперь же он знает вкус крови лучше, чем помнит вкус тостов с джемом, и, честное слово, не был бы он так голоден, он бы вовсе не стал их есть — слишком угрожающим ему кажется густое алое варенье, пусть даже кровь на вид гораздо темнее.       Сириус ставит поднос ему на колени и молча опускается рядом на кровать. Ремус тоже не спешит говорить — ему вообще не до того, он яростно набрасывается на еду, но заставляет себя остановиться, съев одно лишь яйцо и половину тоста. С сожалением отставляет поднос в сторону, пока чужой взгляд, пытающийся нащупать его опущенное лицо за занавесом отросших волос, сочится удивлением.       — Ешь, — грубовато фыркает Сириус. — У тебя такой вид, будто тебя морили голодом.       — Вот именно, — бормочет Ремус. Продолжает он немного громче: — Когда долго не ел, лучше начинать понемногу. Не хотелось бы смыть такой роскошный завтрак в унитаз.       — Уже ужин, — Бродяга неловко поводит головой в сторону окна. Ремус впервые замечает на его шее следы недавних ран, а на ухе — неумело наложенную повязку.       — Что с тобой? — невольно тянет руку, но тут же отдёргивает её, силой опускает поверх одеяла — так обжигает направленный на неё взгляд: то ли в нём испуг, то ли презрение, если не то и другое вместе.       — Всё в порядке, — кажется, по привычке отмахивается Сириус. — Вылазка пошла немного не по плану, — он тихо хмыкает себе под нос и передразнивает: — Что со мной? А с тобой что? На тебе живого места нет!       — То же самое, — Ремус невольно складывает руки на груди, точно пытаясь защититься от чужого любопытства. — Вылазка пошла немного не по плану, — только длилась она не пару часов, а где-то около года. Конечно, раны успели накопиться, шрамы — наслоиться. Даже учитывая периодическую помощь Северуса, Ремус выглядит ещё хуже, чем обычно. Он знает, что в волосах у него прибавилось седых прядей, а на лице — морщин. Здесь, рядом с Сириусом, который, не считая шрамов, как будто ни капельки не изменился с седьмого курса, он чувствует себя тем ещё стариком.       — Вот как, — Бродяга откидывается назад на руках так низко, что его (тоже) отросшие волосы почти касаются одеяла в том месте, где под ним скрываются вытянутые ноги Ремуса. — Значит, утверждаешь, что всё ещё работаешь на Орден?       Ремус невесело хмыкает: он, конечно, ожидал подозрения, он уже почти успел привыкнуть, но это не значит, что всё отболело. Особенно учитывая, кто спрашивает и как по его скептической ухмылке враз становится кристально ясно, что он ничему не поверит, как ни старайся его убедить. Но всё равно нельзя не попытаться.       — Да, работаю, — говорит Ремус и почти не морщится.       — Мне рассказывали другое, — смешливо разводит руками Сириус в стиле «я тебя не обвиняю, но давай-ка посмотрим правде в глаза». Всё равно он не выпускает собеседника из виду ни на миг, как будто не сам ещё недавно врачевал его раны (а кто ещё мог это сделать, если их здесь только двое?) и не знает, в каком тот состоянии. Даже на оборотне всё заживает не настолько быстро. — Сосчитать не могу, сколько волшебников выразило мне свои соболезнования по поводу того, что ты переметнулся на сторону Тёмного Лорда, — если он ожидает оправданий, напрасно надеется. Старый договор остаётся в силе, Ремус помнит, что шпионом может быть кто угодно и поэтому не следует разбрасываться ценными сведениями направо и налево.       — Если тебе нужно убедиться, на чьей я стороне, спроси у Дамблдора или у МакГонагалл. Я тебе ничего рассказать не могу.       — Даже Дамблдор и МакГонагалл могут ошибаться, — глубокомысленно тянет Сириус. Ремуса это выводит из себя.       — Если считаешь, что я предатель, — выплёвывает едко, — почему ты тогда до сих пор меня не прикончил? Разве не так стоит поступать со всеми прихвостнями Тёмного Лорда? Нет, ты перевязал мне раны, срастил перелом, отмыл от грязи, даже завтрак принёс — спасибо, конечно, но зачем всё это? Ты же сам говорил, что враг всегда остаётся врагом.       Но Сириус ничего не отвечает, только отводит взгляд. Можно поспорить, он даже еле слышно вздыхает себе под нос. Наверняка на все эти вопросы ответа нет и у него самого. Молчание затягивается, так что в конце концов он просто пожимает плечами и выдаёт, возможно, единственное, что пришло ему на ум:       — Джеймс верит тебе. И Лили тоже, она — вообще больше всех.       Упоминание об этом враз смягчает Ремуса, будто кто-то принялся разминать его сведённые напряжением плечи. Думать о них — как же тепло, мягко и как же безнадёжно больно. Они не виделись уже так давно... Получится ли у них встретиться ещё хоть раз, пока все живы?       — Как они? — спрашивает, не выдерживая. — А Гарри?       Губы Сириуса расходятся в улыбке от одного только звука этого имени — очевидно, он души не чает в крестнике. Ремус тоже был бы рад подержать его на руках ещё хоть разочек. Удивительно, как дети умудряются дарить тебе столько радости и надежды, даже когда они просто находятся с тобой в одной комнате. А уж если смотрят на тебя и улыбаются... Хотя, конечно, Гарри растёт и уже умеет делать не только это. С ним даже можно играть. Наверное, он сейчас потихоньку учится ходить.       — Всё хорошо. Я стараюсь заходить к ним пореже, чтобы соблюдать осторожность, но мы поддерживаем переписку и переговариваемся с Джеймсом через зеркало... Хочешь посмотреть фотографии? — не дожидаясь ответа, Сириус принимается рыться в карманах накинутой на плечи джинсовки (видимо, холодно здесь не одному Ремусу). — Лили шлёт мне их с каждой совой и всё время сокрушается, что не знает твоего адреса…       — У меня его нет, — пожимает плечами Ремус; предвкушающая улыбка так и не сходит с его губ. Он сам не понимает, что сморозил, пока Сириус не поднимает на него неверящий взгляд.       — Выходит, бродяжничаешь? — Ремус неуютно поводит ноющими плечами:       — Что-то вроде того, — конечно, у него есть своя койка, а если повезёт, и свой домишко в поселениях оборотней, между которыми он перемещается, но там никто и никогда не получает писем, тем более, с совами, да и гарантии, что кто-то посильнее не решит отобрать твоё уютное местечко, нет никакой. Пожиратели разрушили устройство общества, которое Ремус ещё успел застать во время своих первых вылазок. Сильные оборотни стали куда более жестокими, а слабым приходится несладко, но Ремус делает всё возможное, чтобы им помочь: временные порталы в Запретный лес, которыми он раньше не решался пользоваться, теперь в большом ходу. Дамблдор в их последнюю встречу с улыбкой, пропитанной, кажется, искренней гордостью, сообщил, что среди учеников уже начали ходить слухи об оборотнях. Но — никаких нападений, ни одной жертвы. Поселение разрастается, а те из преподавателей, которые являются членами Ордена, по очереди помогают беженцам сооружать дома. Не все одобряют эту затею, но, чем больше они будут взаимодействовать с оборотнями, тем проще будет перестать видеть в них монстров. Мысль об этом греет Ремусу сердце, побуждает его поскорее вернуться к работе — как бы ни было страшно, он знает, что его помощь многое значит для тех из собратьев, которые не поддались пропаганде и ещё могут мыслить здраво.       — Приём-приём, — Сириус водит рукой у него перед носом, заставляя Ремуса вздрогнуть и очнуться от раздумий. — Лунатик, ну что ты смотришь, как будто с луны свалился?       — Да так, — бормочет он, — прости, замечтался о светлом будущем. Так где там, говоришь, снимки?       Сириус мог бы просто положить их поверх одеяла, но нет, протягивает, сжимая в пальцах, и их руки нечаянно соприкасаются, когда Ремус с благодарностью принимает фотографии. Это первое касание, подаренное ему Бродягой после того, как он очнулся. Их первое сознательное прикосновение за многие и многие месяцы. Жалобно сгорбившись, Ремус отчаянно пытается скрыть, как его с размаху шибает теплом чужих пальцев, болью — от одной только мысли, и ему кажется, что он снова чует запах летнего луга, нежные ароматы цветов, распустившихся по берегам Большого озера, и мягкость их качающихся головок, когда с размаху плюхаешься в траву. Это беззаботное счастье, когда Сириус привычно откидывается назад, и его крепко упирающаяся в землю ладонь как будто нечаянно, всего на пару мгновений накрывает твою. Она отдёрнется раньше, чем успеешь поднять на Бродягу удивлённый взгляд, и долго ещё потом гадаешь, не почудилось ли тебе это, не выдал ли ты опять желаемое за действительное. Может быть, ночью тебе даже это приснится — ох, после стольких тяжёлых лет прошлое кажется таким же уютным и матовым, как полароидные снимки, которые Ремус вертит в руках. На них Лили, Джеймс и маленький зеленоглазый мальчишка, по которому уже можно сказать, что он вырастет сорванцом, живут своей жизнью, вовсе не озабоченные тем, что происходит вокруг.       На фотографиях (даже на живых и движущихся, волшебных) не отражены те моменты, когда Джеймс, нахмурившись, читает газету недельной давности, которая только к нему попала. Не видно, как у Лили разом оседают плечи, когда на неё никто не смотрит. Ремус более чем уверен, что в их жизни хватает тревог, но в то же время не может отделаться от ставшей уже привычной, прилегающей плотно, как вторая кожа, зависти, когда вертит в руках фотокарточки, полные смеха, улыбок, беззаботной беготни. Это даже лучше, чем смотреть фильм со счастливым концом, потому что персонажей знаешь не понаслышке — и скучаешь по ним неимоверно. Ремус почти успел забыть, какая у Джеймса заразительная улыбка и как Лили прекрасна — даже в своей строгости. Как же больно, что не слышно смеха маленького Гарри, но какой же он забавный, славный мальчуган. Ремус осторожно касается кончиком пальца его пухлого личика и замирает, боясь спугнуть мгновение.       Вот-вот придётся вспомнить, что в жизни далеко не всё так хорошо, как на снимках.       Но он пока ещё в безопасности.       Когда Ремус наконец находит в себе силы поднять глаза, он замечает, что Сириус смотрит на него как-то по-другому, по-новому. Даже его уставшее лицо становится мягче, щетина на щеках не выглядит такой колючей, и теперь он уж точно похож на мальчишку, словно и его затронула карамельная ржа старых снимков. Наверное, поэтому Ремус и не пытается удержать себя — он разглядывает Бродягу из плоти и крови с той же бесконечной нежностью, с которой мог бы пялиться на старый снимок, жалея, что нельзя нырнуть в него с головой и отрешиться ото всех взрослых проблем. Ну и пусть, что Сириус всё замечает, какая вообще разница? Что он может сделать из самого худшего? Засмеётся? Разозлится? Съязвит?       Ремус видел столько всего непередаваемо ужасного за этот последний год, да и сам сделал столько всего невыносимого... Ему приходилось и лгать, и убивать, и пытать, пусть даже он пытался изо всех сил от этого уклониться. Руки у него по локоть в крови, а полного доверия Пожирателей он так и не добился. Может, и когда он вернётся, ему не поверят. Он вполне может стать следующей жертвой, сообщение о которой не появится в «Ежедневном Пророке», потому что до оборотней никому нет дела. Так что, что бы Сириус ни говорил, что бы он ни делал, Ремус чувствует себя в полном праве любоваться им до полного изнеможения. Пусть, когда он будет умирать, то не увидит перед собой ничегошеньки, кроме этого растерянного лица, с которого, как шелуха, как штукатурка со стен, слетает напускная грубость.       — Спасибо, — вырывается необузданное. — Спасибо за всё.       Сириус отворачивается, точно смутившись, и отвечает глухо, растерянно.       — Ну что ты... Можешь оставить себе.       — Не могу, — коротко выдохнув, Ремус пихает фотографии ему в сжавшуюся в кулак ладонь, точно случайно накрывает её своей. — Там, куда я пойду, сантименты не в чести. К тому же, если меня обыщут... В общем, — рот наполняется терпкой солью: кажется, Ремус прикусил потрескавшуюся губу до крови, — я ни клочочка себя им не отдам. Ни капельки.       Хотя, приходит ему на ум запоздалое, он мог бы попросить фотографию, где есть только Лили; не для себя — для Северуса. Но Лили, узнай она об этом, вряд ли бы обрадовалась. С другой стороны, наверняка она тоже нашла бы, что её школьный товарищ сильно изменился. И уж точно она бы не ожидала, что эта перемена произошла из-за неё и — всё ещё — ради неё.       — Лунатик, — Сириус мягко трогает его за плечо, и Ремусу вновь приходится стряхивать с себя осколки воспоминаний, словно скорлупки, из которых он вылупляется обратно в мягкость предзакатных часов и облитой плавленым золотом комнаты, оставляя позади мысли о том, какое страшное было у Северуса лицо в тот день, когда он встал перед Ремусом на колени и просил — нет, по-настоящему умолял — связать его с Дамблдором, договориться о встрече. Выкроить момент, определить день и час, подобрать подходящее место было нелегко — обе стороны не доверяли друг другу, но, когда всё получилось, Северус вернулся с этих переговоров другим.       — Что, ты теперь тоже работаешь на Орден? — в шутку спросил у него Ремус, слабо толкнув кулаком в плечо. Он же первый пал жертвой своего вопроса — так и остался стоять с открытым ртом, когда Снегг повернулся к нему (и был он бледнее обычного, едва не полупрозрачный, призрачный), чтобы, цепко глядя в глаза, словно вызывая на бой, тихо ответить:       — Да.       — Лунатик, — теперь Сириус уже обеими руками встряхивает его за плечи, придвинувшись ближе, так близко, что они могли бы столкнуться носами. — О чём ты опять задумался? — но Ремус только растерянно моргает. Нет, ему этого никак не объяснить. Бродяга в жизни не поверит, что Нюниус теперь на их стороне, да попросту не захочет (Ремус и сам до сих пор ещё не привык, а ведь они с Северусом, как-никак…). И это ещё если бы правда можно было рассказать обо всём, однако шпионаж Снегга — так же, как деятельность самого Ремуса, — держится в строжайшей тайне. Его верность Волан-де-Морту не должна подвергаться сомнениям.       — Прости, — криво усмехается Ремус. — У меня давно не было времени просто сесть и подумать. Когда начнёшь, остановиться довольно нелегко. Но это всегда успеется, а сейчас, — выпутываясь из-под одеяла, в плену которого стало уже даже жарко, перемещается на край кровати и садится в ту же позу, что и Сириус, свешивая босые ноги на пыльный паркет, чтобы по ним пробежался приятный холодок, — расскажи-ка мне лучше, как у тебя дела. Что происходит в волшебном мире? — неожиданная мысль приходит Ремусу на ум. — Как поживает Питер?       Сириус неопределённо хмыкает, умело уклоняясь от касающихся его самого вопросов:       — Сказать по правде, он тебя до чёртиков боится. Говорит, что никогда тебе по-настоящему не доверял и что у всех оборотней внутри всё равно сидит чудовище, порождение тёмной магии. Даже когда он не обращается, кажется, что Хвост поджимает свой крысиный хвостишко, заговаривая о тебе.       — И даже так, — Ремус, не зная, что ещё сказать, растерянно почёсывает щетину. Ноет выщербленное плечо: назад не откинуться, остаётся лишь неловко сгорбиться, склонившись вперёд. В животе утробно ухает, ну точно будто кто-то сжал все кишки в мощный кулак и сейчас скрутит их в бараний рог. — Ну что ж, это на него похоже. А что с остальными членами Ордена? В последнее время были потери?       — Ну-ну, — взъерошивается Сириус, точно у пса на загривке начинает угрожающе топорщиться шерсть, — об этом я не могу с тобой говорить, верно? К тому же, разве Дамблдор тебе не рассказывает?       Ремус колеблется, но в этом, наверное, нет ничего секретного, что может пригодиться врагу, так что в конце концов он говорит:       — У нас с ним обычно не так уж много времени на разговоры. К тому же, — неудобно смещается в кресле, — давно не получалось с ним созвониться. Кстати об этом, здесь же есть телефон?       — Мечтай, — фыркает Сириус, — тут так редко кто-то бывает, что, видимо, решили не утруждаться установкой. Ни разу ещё не заставал здесь других членов Ордена. Иногда мне даже кажется, что об этом месте все забыли.       — Часто сюда наведываешься? — непринуждённо интересуется Ремус.       — Иногда, — с подозрением косится на него Сириус. — Бывает, знаешь, что надо сбросить твоих приятелей с хвоста. Ну или я в таком состоянии, что, вернувшись домой, заляпал бы ковры — вот уж чего не хотелось бы. Бывает неплохо, — продолжает он почти мечтательным тоном, — залечь здесь на пару деньков, подумать о том о сём.       — Знаешь что? — продолжает Ремус, словно враз решившись. — Видок у тебя неважный. Я сначала не заметил, но теперь... — да, теперь они сидят поближе, так что в столь пристальном внимании не должно быть ничего особенно удивительного — а то, куда ещё смотреть-то? Но, в общем-то, они могли бы и не играть в эти игры, потому что все карты раскрыты и они оба примерно понимают, что у собеседника на душе. Просто упрямо не обсуждают это вслух. С каким-то новым почти что ожесточением Ремус скользит взглядом за низкий ворот чужой футболки, из-под которого бесстыдно лезут до конца не зажившие раны и вроде как следы когтей. Даже под мешковатой одеждой заметно, что Сириус изрядно отощал. И под глазами у него мешки. Ремус, забывшись, перестаёт коситься с укоризной и принимается уж вовсе бесстыдно пялиться, так что Бродяге приходится его одёрнуть.       — Следы славных сражений, ну и что с того?       — Не многовато ли? — Ремус со знающим видом цокает языком. Впрочем, любая насмешливость вскоре спадает с него, неуместная. — Бродяга, береги себя. Никто не усомнится в твоей смелости, если не будешь лезть в драку впереди всех, — не верит, конечно, ярость превращает глаза в узкие щёлочки, поэтому приходится достать из рукава самый сильный козырь. — Джеймс нуждается в тебе. Он не готов потерять ещё одного друга, тем более, тебя.       — Тем более, — бормочет себе под нос Сириус, словно перемалывая эти слова между зубами. — Ну и к чему было это «тем более»? Ты хоть знаешь, как они с Лили за тебя переживают?       Ремус не даёт ему встать на дыбы и лязгнуть острыми клыками у самого уха — будто пса за ошейник хватает, бросая с не меньшим раздражением:       — Ты прекрасно знаешь, о чём я, — ничего уже не имеет значения, особенно детские обиды, поэтому он признаётся: — Я всегда немного завидовал вашей дружбе. Но теперь... да, так, наверное, даже лучше. Ты должен позаботиться о Джеймсе, — сухо, словно строчка в завещании, а может, так оно и есть. Большего после себя оставить не выйдет. Да и кто бы стал приводить в порядок дела предателя? Не будет у него могилы — и ладно, всё равно бы никто не пришёл на неё плакаться. — А чтобы позаботиться о Джеймсе, ты должен оставаться в живых, понимаешь? — ещё не договорив, Ремус уже знает, что нет; он бы вздохнул, однако знает, что Сириус непременно воспользуется этой возможностью его перебить, поэтому быстро, скомкано заканчивает. — Нет смысла так рисковать, особенно сейчас. Оставайся здесь — отличное место, чтобы залечь на дно. Ты и так сделал больше, чем многие члены Ордена.       Всё-таки Ремус не способен думать плохо о своих друзьях. Нет, он не станет, что бы ни случилось. Хотят считать его предателем — пожалуйста. Как ему поверить, что Сириус, оберегающий тайну местонахождения Джеймса и Лили уже столько месяцев, способен подвести их и только выжидает для этого самый подходящий момент? Члены Ордена стольким пожертвовали ради победы... а всё-таки как минимум один из них является предателем.       Или даже Дамблдор иногда ошибается?       Как бы хотелось в это верить.       Сириусу и правда не терпится высказаться самому, так что Ремус ещё не успевает закрыть рот, когда он разражается ответной тирадой.       — И сильно помогло то, что я сделал? Ничего ещё не закончено, и я не имею права останавливаться, пока Тёмный Лорд не будет повержен! Ты, — едва не плюётся от злости, — предлагаешь мне сидеть сложа руки, дрожать, как крыса в норе, пока другие сражаются и погибают? Нет, дружище, все мы будем в безопасности, только когда война закончится! И я сделаю для этого всё, что потребуется!       — Я просто хочу, чтобы ты дожил до конца войны, — вот и всё, что отвечает Ремус. Крыть ему нечем: в конце концов, он бы и сам не смог оставаться в стороне. Он и не может.       — Лучше умереть, чем жить так, как мы сейчас! — взрывается Сириус. — И ты сам это прекрасно понимаешь, — он мог бы тыркнуть собеседнику в грудь со всей силы, но, видимо, не совсем забылся в пылу момента — касается повязок совсем легко, так, что даже боли нет. — Как ты вообще можешь предлагать мне бездействовать? — огрызается ну совсем как цепной пёс. — У меня много ран? Кто бы говорил! Я думал, тебе уже не жить! Ты хоть знаешь вообще, как ты меня напугал, когда отключился? На мгновение мне показалось…       Он замолкает так же резко, как начал говорить, и только продолжает сверлить Ремуса болезненно цепким взглядом. Неважно, даже это не способно стереть с его губ внезапно возникшую на них улыбку.       — Так тебе всё же не всё равно? — подкалывает на пробу, однако Сириус продолжает молчать, а значит, можно разойтись на полную. — Подумать только... Может, ещё скажешь, что уже не уверен в том, что я предатель? Так, для разнообразия.       — Ты не можешь отрицать, что ведёшь себя странно, — пожимает плечами Бродяга. — Кстати, пока я тебя отмывал и переодевал, не только раны видел, но и засосы. Выходит, в ходе твоей невероятно секретной миссии тебя окружают не только враги. А может…       — И всё опять упирается в ревность, — с раздражением бормочет Ремус, перебивая. Этот разговор резко ему наскучивает — они вели его достаточное количество раз, чтобы проследить закономерность и наверняка знать, чем всё кончится. — Давай признаем, что мы оба рискуем больше, чем стоило бы, и закончим на этом, — вновь устроившись на подушке, накрывшись одеялом, он отворачивается к окну, давая понять, что беседа окончена. Правда, к ставшей уже привычной злости примешивается непрошеное чувство вины.       На этот раз упрёки Сириуса, что он снюхался с Пожирателями, имеют под собой чуть больше оснований. Он мог бы даже ударить ещё ближе к цели, предположив, что тут снова как-то замешан Нюниус. Вот поэтому Ремус и не собирается давать ему такую возможность. Ему достаточно собственных угрызений совести — можно подумать, он правда кому-то изменяет или Северус всей душой поддерживает Тёмного Лорда. Правда, когда они впервые переспали (ладно, первые раз десять, если быть точнее), Снегг ещё не работал на Орден…       Ну и пусть. Ремус уже нашёл себе достаточно оправданий ночью, когда это случилось во второй раз. Отличная конспирация, способ привязать к себе ещё сильнее врага, обладающего опасной информацией... Обо всём этом он думал, когда заявившийся к нему в хижину после полуночи и против обыкновения вусмерть пьяный Северус грохнул на стол полупустую бутылку огневиски и рявкнул:       — Пей, — сонный и не совсем (совсем не) понимающий, чего от него хотят Ремус обжёг горло первым глотком и хотел было отставить бутылку в сторону, но Снегг с каким-то радостным ехидством уточнил: — До дна.       Ничем хорошим это бы не завершилось, но, к счастью, у него куда раньше кончилось терпение и рука устала держать палочку, чем Ремус по-настоящему опьянел. Просто мир немного утратил привычную резкость, в груди потеплело и когда возвышающийся над ним Северус дёрнул его за волосы, чтобы задрать лицо, а после поцеловал, даже в голову как-то не пришло отстраниться. Разве что язвительно уточнить чуть позже, когда они уже переместились в кровать (Снегг раздевался с такой яростью, что его плохонькая мантия треснула по шву):       — Как думаешь, что об этом скажет Люциус?       Глаза у Северуса превратились в два куска вулканического стекла, ощетинились острыми гранями, словно цветок, отчаянно оберегающий острыми шипами бутоны абсолютной, незамутнённой тоски.       — У мистера Малфоя вскоре родится первенец, — и Ремус не мог не знать, отчего так официально и холодно начинаешь говорить о человеке, которому недавно засовывал в рот язык (наверняка не только язык и не только в рот).       — Я думал, если жена вам не мешала, то ребёнок тем более не сыграет никакой роли.       — Мистер Малфой решил, что настало время остепениться и заняться семьёй. Воспитанием наследника, — сплюнул Северус, словно страшный яд, который наверняка ощутил в чужих словах. Сколько бы ни было сказано слов о том, как безмерна его любовь к Лили, Ремус чувствовал: от Снегга за милю разит отчаянием, какое бывает лишь от разбитого сердца.       — Пусть даже так. Предлагаю не гнать коней и воздержаться от опрометчивых решений, о которых утром можно пожалеть... — однако попытка заставить его отстраниться не привела ни к чему. К тому же, нельзя было сказать, что Ремус никогда не думал о том, чтобы повторить (тем более, первый раз он помнил довольно смутно). Он и представить не мог, что в какой-то момент жизни Нюниус, ставший, к тому же, Пожирателем смерти, окажется для него едва ли не самым близким человеком, однако они тесно сошлись за месяцы, которые Ремус провёл среди оборотней. Да и, собственно, от неуклюжего мальчишки, у которого не было друзей, немногое осталось — власть сделала Северуса куда увереннее в себе, Люциус превратил его в весьма неплохого любовника, ну а о том, чего он хочет, он и сам всегда имел прекрасное представление и умел добиваться этого, как оно свойственно слизеринцам — никаких не стесняясь путей.       Тогда они заснули вместе (не раньше, чем полностью выдохлись), но и утром Северус никуда не делся, не сразу. Судя по его несчастному виду, похмелье давало о себе знать, а может, события прошлой ночи проступали в голове всё отчётливее и вызывали всё больше вопросов. Ремус как ответственный друг (любовник? напарник? кем бы их это ни делало) приготовил завтрак и честно отдал свою последнюю таблетку обезболивающего. Даже принёс воды из ручья, чтобы они могли сполоснуться за хижиной, вдали от любопытных глаз — правда, для этого пришлось замотать шею шарфом, чтобы никто не заметил засосы, и Северус, наблюдая за тем, как пальцы, побывавшие накануне у него внутри, тянут выше, к самому подбородку, полосатую ткань, вдруг покраснел как девчонка.       — Что, обычно так не зверствуешь? — усмехнулся Ремус, с неким злорадным наслаждением разглядывая эту реакцию пристально, точно под микроскопом.       — Люциус не разрешает... не разрешал, — сам себя поправил Северус. И помрачнел ещё больше.       — Если что, мы можем об этом больше не вспоминать, — милосердно предложил Ремус. — Ну, об этом, — он обвёл широким жестом всё ещё не убранную кровать со смятыми простынями (их бы надо было постирать по-хорошему), раскиданную по полу одежду и свою пятнистую шею.       — Мы уже пытались не вспоминать в прошлый раз, — хмыкнул Снегг.       — Ты пытался, — поправил его Ремус. — Я был... не то чтобы против помнить.       Взгляд, которым Северус окинул его после этой реплики, оказался красноречивее слов; будущее по нему, к тому же, можно было читать легче, чем по кофейной гуще. Позже, когда Ремус удалился в свою импровизированную душевую, он вовсе не удивился, услышав за спиной шорох шагов. Снегг не окликнул, но остановился — наверняка неподалёку, и Ремус позволил ему подглядывать ещё некоторое время, с недовольством признавая, что его это в какой-то степени заводит, прежде чем оглянулся и уточнил:       — Любуешься размахом бедствия? — судя по ощущениям, спина у него была изрядно исцарапана, а на левой ягодице явно лиловел след от укуса.       Северус, застигнутый врасплох, невольно дёрнулся, как от удара. Однако тут уж было никак не отвертеться, поэтому он кивнул с как можно более невозмутимым видом, а затем — всё с тем же каменным лицом — поинтересовался:       — Помочь?       — Не боишься, что история повторится? — переспросил Ремус, передавая ему в руки ковшик с водой и невольно отслеживая траекторию взгляда.       — Только на то и надеюсь, — выдал Северус достаточно язвительно, чтобы в этой реплике никак нельзя было заподозрить зерно истины и, мимоходом, но уже довольно по-хозяйски притягивая Ремуса к себе, уточнил. — Но, если будешь называть меня Сириусом, придётся тебя заткнуть.       Со временем это стало для них чем-то вроде шутки. Северус любит её повторять, особенно во время секса, например, когда берёт Ремуса сзади — вдруг останавливается в тот самый момент, когда Ремус просит его ни в коем случае этого не делать, и, нагнувшись, издевательски уточняет:       — Ну что, помнишь, как меня зовут? — и каждый раз дожидается ответа, прежде чем продолжить. Он никогда не бывает нежен, и Ремуса это более чем устраивает, тем более, о любви не может быть и речи — просто некоторая степень доверия, очередной способ не сойти с ума от правящей бал бесчеловечной жестокости, творящейся вокруг каждый день. Они периодически меняются местами, но он чаще бывает снизу; сложно отделаться от мысли, что для Снегга в этом заключается некая маленькая месть, ответ школьным задирам — всей четвёрке, но особенно Сириусу. Вот уж о ком в такие моменты лучше не думать — иначе снова выйдет ужасно неловко. Ремус давно уже не путался, не после их первого раза, но вот тогда…       — Лунатик, — грубовато окликают из-за спины. Так что, получается, разговор всё-таки не окончен? Ремус закатывает глаза и предпочитает промолчать — лучше уж он притворится спящим, чем потратит на бессмысленную ругань ещё полчаса, прежде чем они снова разбегутся, возможно, подравшись перед этим. И без того больно — кровь на повязках, надо бы сменить, но пусть сначала Сириус уйдёт: достаточно уже щеголять перед ним собственной слабостью. Ремус не хочет жалости. Не хочет снисхождения. Однако ему стоило бы уже запомнить: Бродяга возводит свои желания в ранг законов. — Ремус, — зовёт снова, судя по шороху одеял, придвигаясь ближе. Всё равно застывает, не коснувшись, выжидает еще немного. И всё-таки говорит: — Спасибо.       Это так неожиданно, что не обернуться не получается.       — За что? — настороженно переспрашивает Ремус, с удивлением наблюдая за тем, как Сириус тушуется, опускает взгляд, неуклюже мнётся.       — Не помнишь, что ли? — огрызается. Но тут же сжимает себя в кулак и даже виновато поводит плечом: — Прости, — словно перед ним не оборотень и не изменник, а всё ещё верный друг. — Я хотел сказать... спасибо за тот звонок. Я давно не был так... — сбивается, замолкает, хмурится раздосадованно и вдруг признаётся: — Я уже не знаю, что и думать. Как я могу всем сердцем верить в то, что ты перешёл на тёмную сторону, после того, что ты мне сказал?       Ремус принимается тихонько похрустывать пальцами — всегда он так делает, когда нервничает, но на ум всё равно ничего путного не приходит, так что в конце концов приходится всё-таки скрепя сердце, едва ли не ожидая удара, признаться:       — Если честно, я понятия не имею, о чём ты говоришь, — однако, на удивление, Сириус не злится — из-под упавших на лицо и так же резко отброшенных за спину волос проступает кривая усмешка.       — Ну ещё бы, — поясняет покровительственным тоном. — Я с первых же слов был уверен, что ты напился вдрызг. Не так уж часто это с тобой случается, верно?       Верно. И Ремус, кажется, сразу понимает, о чём он. Это была ночь после его первой миссии под руководством Пожирателей. Не в полнолуние, к счастью — в полнолуния он приучил себя уходить подальше, оправдываться как угодно, лишь бы не рисковать оказаться лицом к лицу (а точнее, мордой к лицу) с кем-то из тех, кого он знает, уважает и любит; а впрочем, осмелиться навлечь своё проклятие на кого угодно, пусть даже на незнакомца или на миньона Тёмного Лорда, он не был способен. Ремус сам в основном стоял в стороне и пристально следил за жертвой, чтобы уловить малейшую попытку к сопротивлению и предупредить о ней напарников. Один Круциатус — вот всё, что он сделал, но и этого (душераздирающих криков боли ни в чём не виновного человека) было достаточно, чтобы его стошнило, а Пожиратели и другие оборотни начали поглядывать на него с плохо скрытым подозрением и нескрываемым неодобрением. Не он пытал бедного маггла из числа приближённых к премьер-министру до полубезумия и смеялся над его воплями, слезами, незамутнённым страхом. Не он нанёс последний удар — но бездействие казалось ему не менее страшным преступлением.       Когда они вернулись в поселение, Ремус незамедлительно отправился в ближайшую деревню, а именно, в местный бар. Он знал, что, если не сможет отвлечься, заставить себя забыть и забыться, то непременно бросит всё и сбежит. Нет, необходимо было убить в себе волшебника, человека — оставить только оборотня, жаждущего навредить людям, всю жизнь смотревшим на него свысока. Выпустить наружу зверя, которого он так долго и отчаянно держал взаперти, хотя бы дать ему просунуть нос под прутья клетки и начать периодически подкармливать его сырым мясом, чтобы он свирепел от запаха крови (многие оборотни уже не были так уверены в правильности того, что делают, но, пока они безоговорочно выполняли приказы, на выражение ужаса на их лицах никто не обращал внимания).       Ремус сомневался, что он способен дать волю всему самому тёмному в своей душе, а впрочем, выхода у него не оставалось.       И вот он напился как, может быть, никогда раньше. Просадил все бывшие у него с собой маггловские деньги и не поморщился. От того вечера в памяти остались лишь лоскутки, по краям которых торчат нитки: из них не вышло бы собрать даже лоскутное одеяло, до того они неравномерные и потёртые. Вроде Ремус выходил один в центр зала танцевать на тяжёлых, будто онемевших ногах, под смех окрестных фермеров. Он пил с кем-то на спор, его тошнило, но он продолжал приникать к бутылке так жадно, словно в ней одной крылось его спасение, словно она была его любимой подругой. Наверное, завсегдатаи паба, у которых давненько не было такого развлечения, угощали его. Ремусу казалось, ему никогда ещё не было так плохо и так хорошо.       Да, он самую малость помнил себя на улице, у телефонного автомата, и свет фонарей, такой же беспощадно рыжий, как шуршащие под ногами листья. И ветер, и редкие капли дождя по крыше будки, и долгие-долгие гудки. Но кому он звонил и о чём говорил, Ремус забыл беспощадно и напрочь, словно этого никогда не было. Скрывая растерянность, он морщится, как от боли (отчасти и правда от боли), церемонно цедит:       — Надеюсь, я не доставил тебе слишком много хлопот.       — Смеёшься, что ли? — фыркает Сириус. — Я так рад был услышать твой голос — через пару мгновений лицо его каменеет: должно быть, понял, что ляпнул лишнего. Ремус даёт ему возможность привести себя в порядок, вежливо отворачиваясь:       — Неужели я был так красноречив?       — Ты и в трезвом виде бываешь достаточно убедителен, — доносится из-за спины смятое, ещё немного — и просто бормотание себе под нос. — Но я ещё никогда не слышал, чтобы ты говорил так уверенно, как в тот раз. Ты умолял меня, — напоминает Сириус громко, насмешливо, — перестать употреблять наркотики. Клялся и божился, что рано или поздно война закончится и тогда я всё узнаю, смогу убедиться в том, что ты всегда был предан делу Ордена всем сердцем и никогда бы не подвёл своих друзей. Ещё ты пообещал мне, — тихий вздох, такой глубокий, словно Бродяга лишил стать лёгким, словно воздушный шарик, и вылететь в окно, лишь бы не заканчивать фразу; Ремус ждёт, затаив дыхание, но у него раньше начинает жечь в лёгких, чем звучит неловкое, — пообещал мне, что мы будем счастливы. Что мы будем вместе. Честное слово, ты так и сказал, — фыркает Сириус, словно он соглашается с тем, что идея, в целом, абсурдная. — «Вот закончится война и поведу тебя на свидание», — тянет последнее слово изо всех сил, подчёркивая его, чтобы в значении не осталось ни малейших сомнений. — В кафе-мороженое Флориана Фортескью! Ты целый план придумал: сначала кафе, потом прогулка вдоль Темзы и, в конце концов, парная трансгрессия ко мне домой. Но — только поцелуй на пороге, чтобы это было настоящее первое свидание.       — Боже мой, — качает Ремус головой неверяще. Ему и смешно и пронзительно грустно. Неужели это правда могло бы с ними случиться? Такой беззаботный день. Такое блестящее будущее. Может быть, где-нибудь в параллельной вселенной. Если бы они оба были смелее и могли принять себя такими, какие они есть, довериться друг другу без остатка. Если бы не отталкивали друг друга столько раз... — А ты что?       — Ну, — хмыкает Сириус; печаль в голосе у него скрыть не получается, а может, он и не пытается. Чудесная иллюзия тает на глазах, оставляя их там, где они были всё это время: посреди войны, смерти и подозрений. В такой обстановке, где нет места любви, тем более, настолько хрупкой. — Я бросил нюхать. Всё равно у меня на это не осталось времени, да и адреналин дарит больше эмоций за куда меньшую цену.       — Вот как, — Ремус снова оборачивается к нему — так силён порыв накрыть эту смуглую ладонь (чёрный лак на ногтях давно потрескался), застывшую среди одеяльных холмов и низин примерно на полпути к нему, своей и не отпускать. — Было тяжело?       Сириус неопределённо поводит головой и признаёт:       — Не худшее, что могло случиться, — видимо, прочитав намерения (или, по крайней мере, потаённые желания) Ремуса у него по лицу, качает головой и слегка даже отодвигается. — Но война ещё не закончилась. И, хоть больше всего на свете я хочу, чтобы ты не был предателем, я не могу тебе доверять, — солнце садится, и в комнате вновь становится холоднее — или, может, от этих слов? Но Ремус кивает, признавая их жестокую правоту:       — Я тебе тоже.       — Правда? — Сириус склоняет голову к плечу вроде как с искренним недоумением, но потом вздыхает, смиряясь. — Я вроде как понимаю, — и всё-таки из взглядов ещё не исчезла так недавно объединявшая их искренность. Махнув рукой в сторону пропитавшихся кровью повязок, Бродяга несколько церемонно спрашивает: — Ты позволишь мне помочь тебе? — и Ремусу так невероятно сложно ответить:       — Думаю, это не лучшая идея, — но он не может позволить себе усомниться в том, что поступает правильно. Виновато бормочет: — От этого всё станет ещё тяжелее. Больнее…       — Верно, — Сириус, точно только этого и ждал, легко соскакивает с кровати на пол и не допускающим возражений голосом заявляет: — Я оставлю тебе еды на пару дней, — поколебавшись, словно на носках ботинок качнувшись, он добавляет: — И расскажу Джеймсу с Лили, что с тобой всё в порядке. Или это тоже может навредить твоей секретной миссии? — уточняет насмешливо.       — Нет, — усталость в его собственном голосе заставляет Ремуса поморщиться. — Я буду очень благодарен, спасибо, — против всякой логики ему хочется поскорее остаться одному — лелеять моменты взаимопонимания между ними, баюкать оставленные безумной надеждой глубокие раны. И позволить совести искусать его в кровь — потому что, по правде говоря, Ремус больше не сомневается: именно после того телефонного разговора он накинулся на пришедшего за ним в город из жалости Северуса с поцелуями. Именно тогда назвал его Сириусом раз десять за ночь, и наутро Снегг, с неожиданным милосердием сунув в руки глядящему побитой собакой и дрожащему от слабости Ремусу стакан воды, рявкнул, что это больше не повторится. Но повторилось — и ещё как. Узнай Сириус об этом…       Сириус, который должен был уже уйти, но почему-то мнётся на пороге комнаты. И нет, никак не может закрыть за собой дверь раньше, чем метнёт через плечо последней уступкой, словно добивающим заклятием:       — Кафе-мороженое — это уж слишком слащаво. И недостаточно торжественно для настоящего первого свидания. Я свожу тебя в хороший французский ресторан. Тогда возвращаться домой потом будет поздновато и, возможно, ты всё-таки решишь сразу остаться у меня на ночь...